Жанр: Классика
На ножах
...олизушки сунулись к дымящимся бревнам с пригоршнями сухих
стружек и с оттопыренными губами, готовыми раздуть затлевшуюся искру в
полымя, как вдруг натянутые безмерным усердием концы веревок лопнули; с этим
вместе обе стены трущих огонь крестьян, оторвавшись, разом упали:
расшатанное бревно взвизгнуло, размахнулось и многих больно зашибло.
Послышались тяжкие стоны, затем хохот, затем в разных местах адский
шум, восклик, зов на помощь и снова стон ужасный, отчаянный; и все снова
затихло, точно ничего не случилось, меж тем как произошло нечто
замечательное: Михаила Андреевича Бодростина не стало в числе живых, и
разрешить, кто положил его на месте, было не легче, чем разрешить спор о
Кавеле и Кавеле.
Глава девятнадцатая
Коровья смерть
Ряд экипажей, выехавших с бодростинскими гостями посмотреть на проказы
русских Титаний и Оберона, подвергшись неоднократным остановкам от бабьих
объездов, благополучно достиг Аленина Верха. Патрули напрасно останавливали
и старались удержать господ, - их не слушали, и рослые господские кони,
взмахнув хвостами, оставляли далеко позади себя заморенных крестьянских кляч
и их татуированных всадниц. Сторожевым бабам не оставалось ничего иного, как
только гнаться за господами, и они, нахлестывая своих клячонок, скакали,
отчаянно крича и вопия о помощи.
Первыми на место огничанья примчались троечные дрожки, на которых ехали
Бодростин, Горданов и Висленев. Михаил Андреевич чувствовал, что дело
становится неладно, и велел кучеру остановиться на углу поляны, за густою
купой деревьев. Здесь он хотел подождать отставших от него гостей, чтобы
сказать им, что затею смотреть огничанье надо оставить и повернуть скорее
другою дорогой назад. Но сзади по пятам гнались бабы: стук некованых копыт
их коней уже был слышен близехонько. Они настигали, и как настигнут, может
произойти невесть что. Где гости: впереди погони, или уже опережены и погоня
мчится только за Бодростиным? В этом, казалось, необходимо удостовериться.
Опасность еще не представлялась особенно большою, но про всякий случай
Бодростин, оставив дрожки на дороге, сам быстро спрыгнул и отошел с тростью
в руке под нависшие ветви ели. За ним последовал Горданов. Висленев же
остался на дрожках и, опустясь на подножье крыла, притаился, как будто его и
не было.
- Где он?.. где же этот наш бэбэ? - беспокоился о нем Бодростин. -
Возьмите его, пожалуйста, Горданов, а то его какая-нибудь Авдоха толкнет по
макушке, и он будет готов.
Горданов прыгнул к дрожкам, которые кучер из предосторожности отодвинул
к опушке под ветви, но Жозефа на дрожках не было. Горданов позвал его. Жозеф
не отзывался: он сидел на подножье крыла, спустя ноги на землю и, весь
дрожа, держался за бронзу козел и за спицы колес. В этом положении открыл
его Горданов и, схватив за руку, повлек за собою.
- Не могу, - говорил Жозеф, но Горданов его тащил, и когда они были
возле Бодростина, Жозеф вдруг кинулся к нему и залепетал:
- Михаил Андреевич, я боюсь!.. мне страшно!..
- Чего же, любезный, страшно?
- Не знаю, но право... так страшно.
- Чего? чего? - повторил Горданов. - Где твоя сигара?
- Сигара?.. да, у меня горит сигара. Бога ради возьмите, Михаил
Андреич, мою сигару!
И Жозеф внезапно ткнул в руку Бодростина огнем сигары, которую за
секунду пред этим всунул ему Горданов.
Бодростин громко вскрикнул от обжога; сигара полетела на землю, искры
ее рассыпались в воздухе понизу, а в то же время поверху над всею группой
замелькали цепы, точно длинные черные змеи. Раздался вой, бухнул во что-то
тяжелый толкач и резко вырвался один раздирающий вскрик. Мимо пронеслась
вереница экипажей и троечные дрожки, на которых ехал сюда Бодростин, неслись
Бог весть куда, по ямам и рытвинам, но на них теперь было не три, а два
седока; назад скакали, стоя и держась за кучера, только Горданов и Висленев.
Бодростина уже не было.
Кучер, не могший во всю дорогу справиться с лошадьми, даже у подъезда
барского дома не заметил, что барина нет между теми, кого он привез, и
отсутствие Бодростина могло бы долго оставаться необъяснимым, если бы Жозеф,
ворвавшись в дом, не впал в странный раж. Он метался по комнатам, то стонал,
то шептал, то выкрикивал:
- Глафира! Глафира! Где вы? Я вас освободил!
Неудержимо несясь с этими кликами безумного из комнаты в комнату, он
стремительно обежал все пункты, где надеялся найти Глафиру Васильевну, и
унять его не было никакой возможности. Горданов сам был смущен и потерян. Он
не ожидал такой выходки, пытался было поймать Жозефа и схватить его за руку,
но тот отчаянно вырвался и, бросаясь вперед с удвоенною быстротой, кричал:
- Нет-с; нет-с; извините, это я, а не вы-с... а не вы!
Горданов сообразил, что ему надо бросить попытку остановить это
сумасшествие, и Жозеф, переполошив весь дом, ворвался, как мы видели, в
комнату Лары.
Глафира слышала этот переполох и искала от него спасения. Она была
встревожена еще и другою случайностью. Когда, отпустив гостей, она ушла к
себе в будуар, где, под предлогом перемены туалета, хотела наедине переждать
тревожные минуты, в двери к ней кто-то слегка стукнул, и когда Глафира
откликнулась и оглянулась, пред нею стоял монах.
У Глафиры мороз пробежал по коже. Откуда мог взяться этот странный
пришлец? Кто мог впустить и проводить его через целые ряды комнат?
- Что вам нужно? - спросила его, быстро двинувшись с места, Бодростина.
Монах улыбался и шатался как пьяный.
- Зачем вы пришли сюда? - повторила Глафира.
- Помолить о душе, - проговорил, заикаясь и при этом ужасно кривляя
лицом, монах.
- О какой душе? прошу вас выйти! Идите в контору.
- Проводите.
Глафира бросилась к звонку: ей показалось, что это не монах, а
убийца... но когда она, дернув звонок, оглянулась, монаха уже не было, и ее
поразила новая мысль, что это было видение.
Глафира кинулась узнать, каким образом мог появиться этот монах и куда
он вышел, как вдруг ей против воли вспомнился Водопьянов и ей показалось,
что это был именно он. Она бежала не помня себя и очувствовалась когда
метавшийся впотьмах Жозеф был освещен вбежавшими вслед за ним людьми с
лампами и свечами.
При виде растрепанной фигуры, взволнованного и перепачканного кровью
лица и обезумевших глаз Жозефа, который глядел, ничего не видя, и стремило к
самому лицу Глафиры, хватая ее окровавленными руками и отпихивая ногой
Горданова, Глафира затрепетала и, сторонясь, крикнула: "прочь!"
- Это не он, не он, а я. Я все кончил, - лепетал Висленев. Глафира,
теряя силы, едва могла с ужасом и омерзением отпихнуть его, бросилась за
Синтянину, меж тем как Горданов, отбросив Жозефа, закричал
- Ты с ума сошел, бешеная тварь!
Но в это же самое мгновение за плечами Горданова грянул выстрел, и пуля
влипла в стену над головой Павла Николаевича, а Жозеф, колеблясь на ногах
держал в другой руке дымящийся пистолет и шептал:
- Нет; полно меня отбрасывать! Обещанное ждется-с! Все это было делом
одного мгновения, и ни Горданов, ни дамы, ни слуг не могли понять причины
выстрела и в более безмолвном удивлении, чем в страхе, смотрели на Жозефа,
который, водя вокруг глазами, тянулся к Глафире.
- Боже мой, чего ему от меня нужно? - произнесла она, стараясь укрыться
за Гордановым.
Но это ей не удалось, и серьезно помешавшийся Висленев тянулся к не и
лепетал:
- Обещанное ждется-с, обещанное ждется! Я сделал все... все честно
сделал и требую расплаты!
Горданов пришел, наконец, в себя, бросился на Висленева, обезоружил его
одним ударом по руке, а другим сшиб с ног и, придавив к полу, велел людям
держать его. Лакеи схватили Висленева, который и не сопротивлялся: с только
тяжело дышал и, водя вокруг глазами, попросил пить. Ему подали воды, он
жадно начал глотать ее, и вдруг, бросив на пол стакан, отвернулся, поманил к
себе рукой Синтянину и, закрыв лицо полосой ее платья, зарыдал отчаянно и
громко:
- Боже мой, Боже мой, что я наделал! Люди! Все, кто здесь есть,
бегите!.. туда... в Аленин Верх... там Михаил Андреевич... может быть, он
жив!
При этих словах все поднялось, взмешалось, и кто бежал к двери, к
бросался к окнам; а в окна чрез двойные рамы врывался сплошной гул, и тьме,
окружающей дом, плыло большое огненное пятно, от которого то в ту, в другую
сторону отделялись светлые точки. Невозможно было понять, что э такое. Но
вот все это приближается и становится кучей народа с фонарями пылающими
головнями и сучьями в руках.
Это двигались огничане Аленина Верха: они, наконец, добыли огня, сожгли
на нем чучелу Мары; набрали в чугунки и корчажки зажженных лучин и тронулись
было опахивать землю, но не успели завести борозды, как под ноги баб
попалось мертвое и уже окоченевшее тело Михаила Андреевича. Эта находка
поразила крестьян неописанным ужасом; опахиванье было забыто и перепуганные
мужики с полунагими бабами в недоумении и страхе потащили на господский двор
убитого барина. Кортеж был необычайный!
Полуобнаженные женщины в длинных рубахах, с расстегнутыми воротниками и
лицами, размазанными мелом, кирпичом и сажей; густой желто-сизый дым
пылающих головней и красных угольев, светящих из чугунков и корчажек, с
которыми огромная толпа мужиков ворвалась в дом, и среди этого дыма коровий
череп на шесте, неизвестно для чего сюда попавший, и тощая вдова в саване и
с глазами без век; а на земле труп с распростертыми окоченевшими руками, и
тут же суетящиеся и не знающие, что делать, гости. Все это составляло
фантастическую картину немого и холодного ужаса. Здесь не было ни слез, ни
воплей, ни укоризн и вздохов, а один столбняк над трупом... И над каким
трупом! Над трупом человека, который час тому назад был здоров и теперь
лежал обезображенный, испачканный, окоченевший, с растопыренными, вперед
вытянутыми руками. Руки мертвеца окостенели обе в напряженном положении;
точно он на кого-то указывал, или к кому-то взывал о защите и отмщении, или
от кого-то отпихивался. К довершению картины труп имел правый глаз
остолбенелый, с открытыми веками, а левый - прищуренный, точно
подсматривающий и подкарауливающий; язык был прикушен, темя головы
совершенно плоско: оно раздроблено, и с него, из-под седых, сукровицей,
мозгом и грязью смоченных волос, на самые глаза надулся багровый кровяной
подтек. Ко всему этому, для полноты впечатления, надлежит еще прибавить
бедного Висленева, который, приседая, повисал на руках схвативших его
лакеев; так появился он на пороге и, водя вокруг безумными глазами,
беззвучно шептал: "обещанное ждется-с; да, обещанное ждется".
Первая пришла в себя Глафира: она сделала над собой усилие и со строгим
лицом не плаксивой, но глубокой скорби прошла чрез толпу, остановилась над
самым трупом мужа и, закрыв на минуту глаза рукой, бросилась на грудь
мертвеца и... в ту же минуту в замешательстве отскочила и попятилась, не
сводя взора с раскачавшихся рук мертвеца.
- Вы неосторожно его тронули, - проговорил ей на ухо малознакомый голос
человека, к которому она в испуге прислонилась. Она взглянула и увидала
золотые очки Ворошилова.
- Вы испугались? - продолжал он шепотом.
- Нимало, - отвечала она громко, и сейчас же, оборотясь к Горданову,
сказала повелительным тоном: - Займитесь, пожалуйста, всем... сделайте все,
что надо... мне не до того.
И с этим она повернулась и ушла во внутренние покои. Сцена оживилась:
столпившихся крестьян погнали вон; гости, кто как мог, отыскали своих
лошадей и уехали; труп Бодростина пока прикрыли скатертью, Горданов между
тем не дремал: в город уже было послано известие о крестьянском возмущении,
жертвой которого пал бесчеловечно убитый Бодростин. Чтобы подавить
возмущение, требовалось войско.
Нежить мечется
К смерти, как и ко всему на свете, можно относиться различно: так
создан свет, что где хоть два есть человека, есть и два взгляда на предмет.
В те самые минуты, когда приговоренный Нероном к смерти эпикуреец Люций
шутит, разделяющий судьбу его стоик Сенека говорит: "В час смерти шутки
неприличны, смерть - шаг великий, и есть смысл в Платоновском ученьи, что
смерть есть миг перерожденья", но оба они умирают со своими взглядами на
смерть, и нет свидетельств, кто из них более прав был в своих воззрениях.
Тем не менее, "небытие ль нас ждет" или "миг перерожденья", смерть - шаг
слишком серьезный, и мертвец, лежащий пред нашими глазами, всегда производит
впечатление тяжелого свойства. Но и в этом случае человек, видимо, платит
дань внешним условиям и относится к значению лежащего пред ним
"вещественного доказательства" его земной временности, под влиянием
обстановки и обстоятельств. Нагой труп, препарированный на столе
анатомического театра, или труп, ожидающий судебно-медицинского вскрытия в
сарае съезжего полицейского дома, и труп, положенный во гробе, покрытый
парчой, окажденный ладаном и освещенный мерцанием погребальных свеч, - это
все трупы, все останки существа, бывшего человеком, те же "кожные ризы",
покинутые на тлен и разрушение, но чувства, ощущаемые людьми при виде этих
совершенно однокачественных и однозначных предметов, и впечатления, ими
производимые, далеко не одинаковы. Труп безгласен, покойник многовнушителен.
Не только ученый анатом, проводящий всю жизнь в работе над трупами в
интересах науки, но даже огрубелый палач не сохраняет полного равнодушия при
виде трупа, положенного во гробе и обставленного всем, чем крепка
христианская могила. Впечатление это еще более усиливается, когда
снаряженный к погребению труп вчера еще был человек, нами близко знаемый,
вчера живой, нынче безгласный, с изменившимся, обезображенным ликом, каков
был теперь Бодростин.
Суета, сменившаяся мертвою тишиной, как только Михаила Андреевича
положили на стол в большой зале, теперь заменялась страхом, смешанным с
недоверием к совершившемуся факту. Люди ощущали тягость присутствия мертвеца
и в то же время не доверяли, что он умер. Он еще так недавно жил и
действовал, что в умах никак не укладывалась мысль, что его уже нет. Притом
же необыкновенная смерть его вела за собой и необычные порядки: мертвеца
положили на стол, покрыли его взятым из церкви покровом и словно позабыли о
нем. Не было заботы, чтоб окружить его тою обстановкой, на какую он имел
право по своему положению и богатству. Гости разбежались восвояси; вдова
заключилась в свои апартаменты; управитель Горданов, позабыв о своем
нездоровье, распоряжался окружить дом и усадьбу утроенным караулом и слал
гонца за гонцом в город, настаивая на скорейшей присылке войск, для
подавления крестьянского бунта; Ларису почти без чувств увезла к себе
Синтянина; слуги, смятенные, бродили, наступая друг другу на ноги, и
толкались, пока наконец устали и, не чуя под собою ног, начали зевать и
сели... А о покойнике все-таки опять никто не позаботился: местный церковный
причт было толкнулся, но сейчас же отчалил, и Бог не был еще благословен над
умершим. Впрочем, три церковные подсвечника без свечей, поставленные дьячком
в угле вала, показывали, что церковь помнит свое дело, но не смеет
приступить к нему без разрешения начальства и власти. Одно, на что посягнули
вокруг трупа, - было чтение псалтиря. К этому тоже никто никого не
приглашал, но за это без зова взялся старый дворовый, восьмидесятилетний
Сид, знавший покойного еще молодым человеком. Старый раб, услыхав о событии,
проник сюда с книгой, которая была старше его самого, и, прилепив к медной
пряжке черного переплета грошовую желтую свечку, стал у мраморного
подоконника и зашамкал беззубым ртом: "Блажен муж иже не иде на совет
нечестивых".
Поздний совет этот раздался в храмине упокоения Бодростина уже о самой
полуночи. Зала была почти совсем темна: ее едва освещала грошовая свечка
чтеца да одна позабытая и едва мерцавшая вдалеке лампа. При такой обстановке
одна из дверей большого покоя приотворилась и в нее тихо вошел Ворошилов.
Чтец оглянул исподлобья вошедшего и продолжал шуршать своими беззубыми
челюстями.
Ворошилов, приблизясь к столу, на котором лежал покойник, остановился в
ногах, потом обошел вокруг и опять встал. Чтец все продолжал свое чтение
Прошло около четверти часа: Ворошилов стоял и внимательно глядел на
мертвеца, словно изучал его или что-то над ним раздумывал и соображал, и
наконец, оглянувшись на чтеца, увидал, что и тот на него смотрит и читает
наизусть, по памяти. Глаза их встретились. Ворошилов тотчас же опустил на
лицо убитого покров и, подойдя к чтецу, открыл табакерку. Сид, не прерывая
чтения, поклонился и помотал отрицательно головой.
- Не нюхаете? - спросил его Ворошилов.
- Нет, не нюхаю, - ввел чтец в текст своего чтения и продолжал далее.
Ворошилов постоял, понюхал табаку и со вздохом проговорил:
- А? Каков грех-то? Кто это мог ожидать? Чтец остановился и, поглядев
чрез очки, отвечал:
- Отчего же не ожидать? Это ему давно за меня приназначено.
- За вас? Что такое: разве покойник...
Но Сид перебил его.
- Ничего больше, - сказал он, - как это он свое получил: как жил, так и
умер, собаке - собачья и смерть.
Ворошилов внимательно воззрился на своего собеседника и спросил его,
давно ли он знал покойника?
- Давно ли я знал его? А кто же его давнее меня знал? На моих руках
вырос. Я его в купели целовал и в гробу завтра поцелую: я дядькой его был, и
его, и брата его Тимофея Андреевича пестовал: такой же неблагодарный был,
как и этот.
- Это вы про сумасшедшего?
- Нет, тот был Иван Андреевич, и тот был аспид, да они, так сказать, и
все были злым духом обуяны.
- Вы не любили их?
Чтец, помолчав, поплевал на пальцы и, сощипнув нагар со своей свечки,
нехотя ответил:
- Не любил, что такое значит не любить? Когда мое время было любить или
не любить, я тогда, милостивый государь, крепостной раб был, а что крови
моей они все вволю попили, так это верно. Я много обид снес,
- Который же вас обижал, тот или этот?
- И тот, и этот. Этот еще злее того был.
- Ну вот потому, значит, вы его и недолюбливаете?
Чтец опять подумал и, кивнув головой на мертвеца, проговорил:
- Что его теперь недолюбливать, когда он как колода валяется; а я ему
всегда говорил: "Я тебя переживу", вот и пережил. Он еще на той неделе со
мной встретился, аж зубами заскрипел: "Чтоб тебе, говорит, старому черту,
провалиться", а я ему говорю: то-то, мол, и есть, что земля-то твоя, да
тебя, изверга, не слушается и меня не принимает.
- Вы так ему и говорили?
- Как? - переспросил с недоумением чтец. - А то как бы я еще с ним
говорил?
- То есть этими самыми словами?
- Да, этими самыми словами.
- Так извергом его и называли?
- Так извергом и называл. А то как еще его было называть? Он говорит:
"когда ты, старый шакал, издохнешь?", а я отвечаю: тебя переживу и издохну.
А то что же ему спущать, что ли, стану? Ни в жизнь никогда не спускал, - и
старик погрозил мертвецу пальцем и добавил: - И теперь не надейся, я верный
раб и верен пребуду и теперь тебе не спущу: говорил я тебе, что "переживу",
и пережил, и теперь предстанем пред Судию и посудимся.
И беззубый рот старика широко раскрылся и потухшие глаза его оживились.
- Да! - взвыл он, - да! Пережил я тебя и теперь скоро позову тебя на
суд.
Ворошилов с удивлением глядел на этого "верного раба" и тихо ему
заметил, что так не идет говорить о покойнике, да еще над его телом.
- А что мне его тело! - резко ответил старик, и с этим отбросил от себя
на подоконник книгу, оторвал от нее прилепленную свечонку и, выступив с нею
ближе к трупу, заговорил: - А известно ли кому, что это не его тело, а мое?
Да, да! Кто мне смеет сказать, что это его тело? Когда он двенадцати лет
тонул: кто его вытащил? Я! Кто его устыжал, когда он в Бога не верил? Я! Кто
ему говорил, что он собачьей смертью издохнет? Я! Кто его в войне из чужих
мертвых тел на спине унес? Я! Я, все я, верный раб Сидор Тимофеев, я его из
могилы унес, моим дыханьем отдышал! - закричал старик, начав колотить себя в
грудь, и вдруг подскочил к самому столу, на котором лежал обезображенный
мертвец, присел на корточки и зашамкал: - Я ради тебя имя крестное потерял,
а ты как Сидора Тимофеева злым псом называл; как ты по сусалам бил; как ты
его за дерзость на цепь сажал? За что, за правду! За то, что я верный раб, я
крепостной слуга, не наемщик скаредный, не за деньги тебе служил, а за
побои, потому что я правду говорил, и говорил я тебе, что я тебя переживу, и
я тебя пережил, пережил, и я на суд с тобой стану, и ты мне поклонишься и
скажешь: "прости меня, Сид", и я тебя тогда прощу, потому что я верный раб,
а не наемщик, а теперь ты лежи, когда тебя Бог убил, лежи и слушай.
И с этим оригинальный обличитель бросился к своей книге, перекрестился
и быстро забормотал: "Услыши, Господи, правду мою и не вниди в суд с рабом
Твоим".
Ворошилов с недоумением оглянулся вокруг и вздрогнул: сзади, за самыми
его плечами, стоял и, безобразно раскрыв широкий рот, улыбался молодой лакей
с масляным глупым лицом и беспечно веселым взглядом. Заметив, что Ворошилов
на него смотрит, лакей щелкнул во рту языком, облизнулся и, проведя рукой по
губам, молвил:
- Сид Тимофеич всех удивляет-с, - с этим он кивнул головой на чтеца и
опять застыл с своею глупою улыбкой.
Ворошилова вдруг ни с того ни с сего стало подирать по коже: пред ним
был мертвец и безумие; все это давало повод заглядывать в обыкновенно
сокрытую глубину человеческой натуры; ему показалось, что он в каком-то
страшном мире, и человеческое слово стоявшего за ним лакея необыкновенно его
обрадовало.
- Что вы сказали? - переспросил он, чтобы затеять разговор.
- Я докладывал насчет Сида Тимофеича, - повторил лакей
- Кто такой этот Сид? - прошептал Ворошилов, отведя в сторону лакея.
- Старый дворовый, дядькой их был, потом камердинером; только
впоследствии он, Сид Тимофеич, уже очень стар стал и оставлен ни при чем.
- Он сумасшедший, что ли? - прошептал Ворошилов.
- Кто его знает: он со всеми добродетельный старичок, а с барином
завсегда воинствовал, - отвечал вместо глупого лакея другой, старший этого
летами, вышедший сюда нетвердыми шагами и с сильным запахом водки. - У нас
все так полагают, что Сид Тимофеич на барина слово знал, потому всегда он
мог произвесть покойника в большой гнев, а сколь он ему бывало одначе ни
грубит, но тот его совсем удалить не мог. Бил его в старину и наказывал да
на цепь в кабинете сажал, а удалить не мог. Даже когда Сид Тимофеич барыню
обругал и служить ей не захотел, покойник его только из комнат выслал, а
совсем отправить не могли. Сид Тимофеич и тут стал на пороге: "Не пойду,
говорит: я тебя, Ирода, переживу и твоей Иродиады казнь увижу". Это все на
барыню, - добавил пьяный лакей, кивнув головой на внутренние покои.
Ворошилов любопытно вопросил, любил или не любил Сид Глафиру
Васильевну, и, получив в ответ, что он ее ненавидел, отвлек рассказчика за
руку в соседнюю темную гостиную и заставил рассказать, что это за лицо Сид и
за что он пользовался таким особенным положением. Подвыпивший лакей
словоохотливо рассказал, что Сид действительно был ранним пестуном Михаила
Андреевича и его братьев. Смотрел он за ними еще в ту пору, когда они хорошо
говорить не могли и вместо Сидор выговаривали Сид: вот отчего его так все
звать стали, и он попрекал покойника, что ради его потерял даже свое
крестное имя. Далее повествовал рассказчик, как однажды барчуки ехали домой
из пансиона и было утонули вместе с паромом, но Сид вынес вплавь на себе
обоих барчуков, из которых один сошел от испуга с ума, а Михаил Андреевич
вырос, и Сид был при нем. Тогда он был в университете, а потом пошел с ним
на какую-то войну, и тут-то Сид оказал барину великую заслугу, после которой
они рассорились и не помирились до сих пор. Из слов рассказчика можно было
понять, что дело было где-то на Литве. Войска стояли лагерем в открытом
поле; в близлежащий городишко, полный предательской шляхты, строго-настрого
запрещено было ходить и офицерам, и солдатам. А там, в городе, были красивые
панны с ласковыми глазами и соболиною бровью, и был там жид Ицек, который
говорил, что "пани аж ай как страшно в офицеров влюблены". А офицерам
скучно, неодолимо скучно под тесными палатками; дождь моросит, ветер
веревки, поколыхивает полотно, а там-то... куда Ицко зовет, тепло, светло,
шампанское льется и сарматская бровь зажигает кровь. Манится, нестерпимо
манится, и вот два офицера навертели чучел из платья, уложили их вместо себя
на кровати, а сами, пользуясь темнотой ночи, крадутся к цепи. Все
благополучно: ночь - зги не видно, а вон мелькнул и огонек, это в Ицкиной
хате на краю города. Ицко чаровник умеет и одну дичь подманить, и другую
выманить, и молодые люди от нетерпения стали приподниматься от земли,
вровень с которой ползли. Вот и окоп, и знакомая кочка, но вдруг грянуло:
"кто идет?" Сейчас потребуется пароль, у них его нет, часовой выстрелит и
пойдет потеха, хуже которой ничего невозможно выдумать. Беда неминучая,
ждать некогда: молодые люди бросились на часового и сбили его с ног, но тот,
падая, выстрелил; поднялась тревога, и ночные путешественники были пойманы,
суждены и лишь
...Закладка в соц.сетях
