Жанр: Классика
Рассказы и повести
...бы
то ни было, Дуняша сейчас же отправится разыскивать тапера. Покамест ты
будешь одеваться, Дуняша, я тебе выпишу из газеты адреса. Постарайся найти
поближе, чтобы не задерживать елки, потому что сию минуту начнут
съезжаться. Деньги на извозчика возьми у Олимпиады Савичны...
Едва она успела это произнести, как у дверей передней громко затрещал
звонок. Тина уже бежала туда стремглав, навстречу целой толпе детишек,
улыбающихся, румяных с мороза, запушенных снегом и внесших за собою запах
зимнего воздуха, крепкий и здоровый, как запах свежих яблоков. Оказалось,
что две большие семьи - Лыковых и Масловских - столкнулись случайно,
одновременно подъехав к воротам. Передняя сразу наполнилась говором,
смехом, топотом ног и звонкими поцелуями.
Звонки раздавались один за другим почти непрерывно. Приезжали все новые и
новые гости. Барышни Рудневы едва успевали справляться с ними. Взрослых
приглашали в гостиную, а маленьких завлекали в детскую и в столовую, чтобы
запереть их там предательским образом. В зале еще не зажигали огня.
Огромная елка стояла посредине, слабо рисуясь в полутьме своими
фантастическими очертаниями и наполняя комнату смолистым ароматом. Там и
здесь на ней тускло поблескивала, отражая свет уличного фонаря, позолота
цепей, орехов и картонажей.
Дуняша все еще не возвращалась, и подвижная, как ртуть, Тина сгорала от
нетерпеливого беспокойства. Десять раз подбегала она к Тане, отводила ее в
сторону и шептала взволнованно:
- Танечка, голубушка, как же теперь нам быть?.. Ведь это же ни на что не
похоже.
Таня сама начинала тревожиться. Она подошла к старшей сестре и сказала
вполголоса:
- Я уж и не придумаю, что делать. Придется попросить тетю Соню поиграть
немного... А потом я ее сама как-нибудь заменю.
- Благодарю покорно, - насмешливо возразила Лидия. - Тетя Соня будет потом
нас целый год своим одолжением донимать. А ты так хорошо играешь, что уж
лучше совсем без музыки танцевать.
В эту минуту к Татьяне Аркадьевне подошел, неслышно ступая своими замшевыми
подошвами, Лука.
- Барышня, Дуняша просит вас на секунду выйти к ним.
- Ну что, привезла? - спросили в один голос все три сестры.
- Пожалуйте-с. Извольте-с посмотреть сами, - уклончиво ответил Лука. - Они
в передней... Только что-то сомнительно-с... Пожалуйте.
В передней стояла Дуняша, еще не снявшая шубки, закиданной комьями грязного
снега. Сзади ее копошилась в темном углу какая-то маленькая фигурка,
разматывавшая желтый башлык, окутывавший ее голову.
- Только, барышня, не браните меня, - зашептала Дуняша, наклоняясь к самому
уху Татьяны Аркадьевны. - Разрази меня бог - в пяти местах была и ни одного
тапера не застала. Вот нашла этого мальца, да уж и сама не знаю, годится
ли. Убей меня бог, только один и остался. Божится, что играл на вечерах и
на свадьбах, а я почему могу знать...
Между тем маленькая фигурка, освободившись от своего башлыка и пальто,
оказалась бледным, очень худощавым мальчиком в подержанном мундирчике
реального училища. Понимая, что речь идет о нем, он в неловкой
выжидательной позе держался в своем углу, не решаясь подойти ближе.
Наблюдательная Таня, бросив на него украдкой несколько взглядов, сразу
определила про себя, что этот мальчик застенчив, беден и самолюбив. Лицо у
него было некрасивое, но выразительное и с очень тонкими чертами; несколько
наивный вид ему придавали вихры темных волос, завивающихся "гнездышками" по
обеим сторонам высокого лба, но большие серые глаза - слишком большие для
такого худенького детского лица - смотрели умно, твердо и не по-детски
серьезно. По первому впечатлению мальчику можно было дать лет одиннадцать -
двенадцать.
Татьяна сделала к нему несколько шагов и, сама стесняясь не меньше его,
спросила нерешительно:
- Вы говорите, что вам уже приходилось... играть на вечерах?
- Да... я играл, - ответил он голосом, несколько сиплым от мороза и от
робости. - Вам, может быть, оттого кажется, что я такой маленький...
- Ах нет, вовсе не это... Вам ведь лет тринадцать, должно быть?
- Четырнадцать-с.
- Это, конечно, все равно. Но я боюсь, что без привычки вам будет тяжело.
Мальчик откашлялся.
- О нет, не беспокойтесь... Я уже привык к этому. Мне случалось играть по
целым вечерам, почти не переставая...
Таня вопросительно посмотрела на старшую сестру, Лидия Аркадьевна,
отличавшаяся странным бессердечием по отношению ко всему загнанному,
подвластному и приниженному, спросила со своей обычной презрительной миной:
- Вы умеете, молодой человек, играть кадриль?
Мальчик качнулся туловищем вперед, что должно было означать поклон.
- Умею-с.
- И вальс умеете?
- Да-с.
- Может быть, и польку тоже?
Мальчик вдруг густо покраснел, но ответил сдержанным тоном:
- Да, и польку тоже.
- А лансье? - продолжала дразнить его Лидия.
- Laissez donc, Lidie, vous etes impossible^5, - строго заметила Татьяна
Аркадьевна.
Большие глаза мальчика вдруг блеснули гневом и насмешкой. Даже напряженная
неловкость его позы внезапно исчезла.
- Если вам угодно, mademoiselle, - резко повернулся он к Лидии, - то, кроме
полек и кадрилей, я играю еще все сонаты Бетховена, вальсы Шопена и
рапсодии Листа.
- Воображаю! - деланно, точно актриса на сцене, уронила Лидия, задетая этим
самоуверенным ответом.
Мальчик перевел глаза на Таню, в которой он инстинктивно угадал заступницу,
и теперь эти огромные глаза приняли умоляющее выражение.
- Пожалуйста, прошу вас... позвольте мне что-нибудь сыграть...
Чуткая Таня поняла, как больно затронула Лидия самолюбие мальчика, и ей
стало жалко его. А Тина даже запрыгала на месте и захлопала в ладоши от
радости, что эта противная гордячка Лидия сейчас получит щелчок.
- Конечно, Танечка, конечно, пускай сыграет, - упрашивала она сестру и
вдруг со своей обычной стремительностью, схватив за руку маленького
пианиста, она потащила его в залу, повторяя: - Ничего, ничего... Вы
сыграете, и она останется с носом... Ничего, ничего.
Неожиданное появление Тины, влекшей на буксире застенчиво улыбавшегося
реалистика, произвело общее недоумение. Взрослые один за другим переходили
в залу, где Тина, усадив мальчика на выдвижной табурет, уже успела зажечь
свечи на великолепном шредеровском фортепиано.
Реалист взял наугад одну из толстых, переплетенных в шагрень нотных
тетрадей и раскрыл ее. Затем, обернувшись к дверям, в которых стояла Лидия,
резко выделяясь своим белым атласным платьем на черном фоне неосвещенной
гостиной, он спросил:
- Угодно вам "Rapsodie Hongroise"^6 ‘ 2 Листа?
Лидия пренебрежительно выдвинула вперед нижнюю губу и ничего не ответила.
Мальчик бережно положил руки на клавиши, закрыл на мгновение глаза, и
из-под его пальцев полились торжественные, величавые аккорды начала
рапсодии. Странно было видеть и слышать, как этот маленький человечек,
голова которого едва виднелась из-за пюпитра, извлекал из инструмента такие
мощные, смелые, полные звуки. И лицо его как будто бы сразу преобразилось,
просветлело и стало почти прекрасным; бледные губы слегка полуоткрылись, а
глаза еще больше увеличились и сделались глубокими, влажными и сияющими.
Зала понемногу наполнялась слушателями. Даже Аркадий Николаевич, любивший
музыку и знавший в ней толк, вышел из своего кабинета. Подойдя к Тане, он
спросил ее на ухо:
- Где вы достали этого карапуза?
- Это тапер, папа, - ответила тихо Татьяна Аркадьевна. - Правда, отлично
играет?
- Тапер? Такой маленький? Неужели? - удивлялся Руднев. - Скажите,
пожалуйста, какой мастер! Но ведь это безбожно заставлять его играть танцы.
Когда Таня рассказала отцу о сцене, происшедшей в передней, Аркадий
Николаевич покачал головой.
- Да, вот оно что... Ну, что ж делать, нельзя обижать мальчугана. Пускай
поиграет, а потом мы что-нибудь придумаем.
Когда реалист окончил рапсодию, Аркадий Николаевич первый захлопал в
ладоши. Другие также принялись аплодировать. Мальчик встал с высокого
табурета, раскрасневшийся и взволнованный; он искал глазами Лидию, но ее
уже не было в зале.
- Прекрасно играете, голубчик. Большое удовольствие нам доставили, -
ласково улыбался Аркадий Николаевич, подходя к музыканту и протягивая ему
руку. - Только я боюсь, что вы... как вас величать-то, я не знаю.
- Азагаров, Юрий Азагаров.
- Боюсь я, милый Юрочка, не повредит ли вам играть целый вечер? Так вы,
знаете ли, без всякого стеснения скажите, если устанете. У нас найдется
здесь кому побренчать. Ну, а теперь сыграйте-ка нам какой-нибудь марш
побравурнее.
Под громкие звуки марша из "Фауста" были поспешно зажжены свечи на елке.
Затем Аркадий Николаевич собственноручно распахнул настежь двери столовой,
где толпа детишек, ошеломленная внезапным ярким светом и ворвавшейся к ним
музыкой, точно окаменела в наивно изумленных забавных позах. Сначала робко,
один за другим, входили они в залу и с почтительным любопытством ходили
кругом елки, задирая вверх свои милые мордочки. Но через несколько минут,
когда подарки уже были розданы, зала наполнилась невообразимым гамом,
писком и счастливым звонким детским хохотом. Дети точно опьянели от блеска
елочных огней, от смолистого аромата, от громкой музыки и от великолепных
подарков. Старшим никак не удавалось собрать их в хоровод вокруг елки,
потому что то один, то другой вырывался из круга и бежал к своим игрушкам,
оставленным кому-нибудь на временное хранение.
Тина, которая после внимания, оказанного ее отцом Азагарову, окончательно
решила взять мальчика под свое покровительство, подбежала к нему с самой
дружеской улыбкой.
- Пожалуйста, сыграйте нам польку.
Азагаров заиграл, и перед его глазами закружились белые, голубые и розовые
платьица, короткие юбочки, из-под которых быстро мелькали белые кружевные
панталончики, русые и черные головки в шапочках из папиросной бумаги.
Играя, он машинально прислушивался к равномерному шарканью множества ног
под такт его музыки, как вдруг необычайное волнение, пробежавшее по всей
зале, заставило его повернуть голову ко входным дверям.
Не переставая играть, он увидел, как в залу вошел пожилой господин, к
которому, точно по волшебству, приковались глаза всех присутствующих.
Вошедший был немного выше среднего роста и довольно широк в кости, но не
полн. Держался он с такой изящной, неуловимо небрежной и в то же время
величавой простотой, которая свойственна только людям большого света. Сразу
было видно, что этот человек привык чувствовать себя одинаково свободно и в
маленькой гостиной, и перед тысячной толпой, и в залах королевских дворцов.
Всего замечательнее было его лицо - одно из тех лиц, которые
запечатлеваются в памяти на всю жизнь с первого взгляда: большой
четырехугольный лоб был изборожден суровыми, почти гневными морщинами;
глаза, глубоко сидевшие в орбитах, с повисшими над ними складками верхних
век, смотрели тяжело, утомленно и недовольно, узкие бритые губы были
энергично и крепко сжаты, указывая на железную волю в характере незнакомца,
а нижняя челюсть, сильно выдвинувшаяся вперед и твердо обрисованная,
придавала физиономии отпечаток властности и упорства. Общее впечатление
довершала длинная грива густых, небрежно заброшенных назад волос, делавшая
эту характерную гордую голову похожей на львиную...
Юрий Азагаров решил в уме, что новоприбывший гость, должно быть, очень
важный господин, потому что даже чопорные пожилые дамы встретили его
почтительными улыбками, когда он вошел в залу, сопровождаемый сияющим
Аркадием Николаевичем. Сделав несколько общих поклонов, незнакомец быстро
прошел вместе с Рудневым в кабинет, но Юрий слышал, как он говорил на ходу
о чем-то просившему его хозяину:
- Пожалуйста, добрейший мой Аркадий Николаевич, не просите. Вы знаете, как
мне больно вас огорчать отказом...
- Ну хоть что-нибудь, Антон Григорьевич. И для меня и для детей это будет
навсегда историческим событием, - продолжал просить хозяин.
В это время Юрия попросили играть вальс, и он не услышал, что ответил тот,
кого называли Антоном Григорьевичем. Он играл поочередно вальсы, польки и
кадрили, но из его головы не выходило царственное лицо необыкновенного
гостя. И тем более он был изумлен, почти испуган, когда почувствовал на
себе чей-то взгляд, и, обернувшись вправо, он увидел, что Антон Григорьевич
смотрит на него со скучающим и нетерпеливым видом и слушает, что ему
говорит на ухо Руднев.
Юрий понял, что разговор идет о нем, и отвернулся от них в смущении,
близком к непонятному страху. Но тотчас же, в тот же самый момент, как ему
казалось потом, когда он уже взрослым проверял свои тогдашние ощущения, над
его ухом раздался равнодушно повелительный голос Антона Григорьевича:
- Сыграйте, пожалуйста, еще раз рапсодию ‘ 2.
Он заиграл, сначала робко, неуверенно, гораздо хуже, чем он играл в первый
раз, но понемногу к нему вернулись смелость и вдохновение. Присутствие
того, властного и необыкновенного человека почему-то вдруг наполнило его
душу артистическим волнением и придало его пальцам исключительную гибкость
и послушность. Он сам чувствовал, что никогда еще не играл в своей жизни
так хорошо, как в этот раз, и, должно быть, не скоро будет еще так хорошо
играть.
Юрий не видел, как постепенно прояснялось хмурое чело Антона Григорьевича и
как смягчалось мало-помалу строгое выражение его губ, но когда он кончил
при общих аплодисментах и обернулся в ту сторону, то уже не увидел этого
привлекательного и странного человека. Зато к нему подходил с
многозначительной улыбкой, таинственно подымая вверх брови, Аркадий
Николаевич Руднев.
- Вот что, голубчик Азагаров, - заговорил почти шепотом Аркадий Николаевич,
- возьмите этот конвертик, спрячьте в карман и не потеряйте, - в нем
деньги. А сами идите сейчас же в переднюю и одевайтесь. Вас довезет Антон
Григорьевич.
- Но ведь я могу еще хоть целый вечер играть, - возразил было мальчик.
- Тсс!.. - закрыл глаза Руднев. - Да неужели вы не узнали его? Неужели вы
не догадались, кто это?
Юрий недоумевал, раскрывая все больше и больше свои огромные глаза. Кто же
это мог быть, этот удивительный человек?
- Голубчик, да ведь это Рубинштейн. Понимаете ли, Антон Григорьевич
Рубинштейн! И я вас, дорогой мой, от души поздравляю и радуюсь, что у меня
на елке вам совсем случайно выпал такой подарок. Он заинтересован вашей
игрой...
Реалист в поношенном мундире давно уже известен теперь всей России как один
из талантливейших композиторов, а необычайный гость с царственным лицом еще
раньше успокоился навсегда от своей бурной, мятежной жизни, жизни мученика
и триумфатора. Но никогда и никому Азагаров не передавал тех священных
слов, которые ему говорил, едучи с ним в санях, в эту морозную
рождественскую ночь его великий учитель.
--------------------------------
1 Пошло (от франц. mesquin).
2 Грубо (от франц. brutal).
3 Проказы (от франц. escapade).
4 Рассказ наш относится к 1885 году. Кстати заметим, что основная фабула
его покоится на действительном факте, сообщеном автору в Москве М.А.
3--вой, близко знавшей семью, названную в рассказе вымышленной фамилией
Рудневых. (Прим. автора.)
5 Перестаньте же, Лидия, вы невозможны (франц.).
6 "Венгерская рапсодия" (франц.).
А.И. Куприн
Ужас
Источник: | А.И. Куприн. Собрание сочинений в 5 т. Том 1. Библиотека
"Огонђк" |
----------------------------------------------------------------------------
Издательство: | Москва, 1982. Издательство Правда |
----------------------------------------------------------------------------
Ocr, проверка: | Читальный зал |
--------------------------------
Впервые опубликованно в газете "Киевское слово", 1896, ‘ 2947, 27 марта.
Под названием "Дьявол" рассказ был вторично напечатан в журнале "За семь
дней", 1911, ‘ 6, 15 апреля. В собрания сочинений вошел под первоначальным
заглавием.
--------------------------------
Никто из нас четырех не знал своих случайных спутников. Разговорились мы
совершенно нечаянно, как можно только разговориться, сидя друг против друга
в вагоне, в длинный декабрьский вечер. Угарный запах железной печки,
зловещий тускло-желтый полусвет, изливаемый двумя фонарями, задернутыми
занавесками, утомительно однообразный стук колес, в такт с которыми
колыхались и вздрагивали на потолке вагона уродливые тени, - все это
сообщило нашей беседе странный, полуфантастический характер. Вспоминались
читанные и слышанные рассказы о загадочных явлениях жизни, объяснимых
только вмешательством сверхъестественных сил, о таинственных предчувствиях,
о самоубийствах и привидениях. Сообразно со вкусами и кругозором каждого из
собеседников, и рассказы были различного свойства. Один из нас, по всей
вероятности, купец, в медвежьей шубе таких гигантских размеров, что она
оказалась бы широкой для самого крупного медведя, склонен был более всего к
рассказам в религиозном духе. В его случаях фигурировали: то святотатцы,
задумавшие обобрать покойника, стоявшего в церкви, то убитый разбойниками
монах, требовавший по ночам, чтобы его тело предали земле, то икона в
Новгороде, на которой постепенно распрямляются сжатые в кулак пальцы
святого, и когда они окончательно распрямятся - это верный признак скорой
кончины мира. Другой пассажир - студент-медик первого курса - пугал нас
случаями, происходившими в анатомическом театре, случаями, передающимися из
поколения в поколение и совершенно недостоверного свойства. Я тоже,
помнится, варьировал какой-то из необыкновенных рассказов Эдгара По,
переделав его на происшествие с моим хорошим знакомым. Четвертый собеседник
- господин в ушастой меховой шапке и в пледе поверх пальто - лишь изредка
нарушал свое молчание односложными замечаниями.
Поезд несся вперед. Вагон однообразно вздрагивал, и вместе с ним
вздрагивали на потолке уродливые, тоскливые тени. За окном точно бежала
назад небольшая полоса мутно-серого снега, едва освещаемого огнями поезда.
Изредка в этой полосе быстро мелькали грустные черные силуэты оголенных
кустов и деревьев, а дальше глаз тонул в холодной жуткой тьме, с которой
сливались и небо и снег равнины, но в которой чувствовалась бушевавшая
метель. Наши нервы невольно настроились на печальный и таинственный лад.
- Конечно, господа, все, что вы сейчас рассказали, необыкновенно и очень
страшно, - произнес вдруг молчавший до сих пор господин в пледе и в ушастой
шапке. - Но только все это - недостоверно. Кто из вас может поручиться за
то, что эти случаи действительно происходили, а не явились плодом досужего
вымысла? А я могу вам рассказать, если хотите, об одном происшествии,
случившемся лично со мною. Я в продолжение всего лишь нескольких минут был
одержим "ужасом сверхъестественного", но эти пять-шесть минут остались, и я
знаю, что они навсегда останутся самым главным событием моей жизни, потому
что невозможно одному и тому же человеку два раза в жизни перенести такой
ужас.
Мы очень заинтересовались словами этого господина, и он начал:
- Десять лет тому назад я служил по таможенному ведомству и был смотрителем
переходного пункта в пограничном местечке В. На моей обязанности лежала
поверка товаров, пропускаемых за границу и провозимых из-за границы.
Пункт находился на плотине, пересекавшей реку Збруч. В шесть часов вечера,
в моем присутствии, сторожа запирали рогатку, и с этого момента моя служба
кончалась. Остальным временем я мог распоряжаться по своему усмотрению, и у
меня вошло в привычку каждый вечер отправляться на вокзал к приходу
вечернего курьерского поезда. На вокзале в эту пору собирались все
чиновники таможни, пограничные офицеры, иногда даже окрестные мелкие
помещики. В самом вокзале было тепло, светло, даже, если хотите,
комфортабельно. Многие являлись с своими женами и дочерьми, ужинали в
буфете, немного сплетничали, немного флиртировали, иногда составлялась
партия ландскнехта, или по-тамошнему, "дьябелка". В одиннадцать часов почти
одновременно приходили оба поезда: и наш и австрийский. Вокзал сразу
наполнялся разноплеменной публикой, суетливой, шумной, озабоченной. Изредка
переезжал границу какой-нибудь путешествующий инкогнито кронпринц, и мы,
глядя на чего, с удовольствием убеждались, что коронованные особы ужинают с
таким же аппетитом, как и обыкновенные смертные. Случалось также, и даже
почти каждый день, что при досмотре задерживалась в багаже крупная
контрабанда или что какую-нибудь изящную даму уводили для обыска в уборную.
А контрабанда в то время попадалась часто и всегда в большом размере. То
была счастливая эпоха, о которой теперь только вздыхают поседелые в
таможнях и пакгаузах чиновники.
Тогда каждый служащий непременно имел свой круг клиентов среди
контрабандистов. Девять раз он пропускал запрещенный товар, но в десятый
задерживал его, по всей строгости законов, и получал премию. Таков был
уговор, и горе тому контрабандисту, который для десятого раза провозил
товар недорогой или в малом количестве. Да на что лучше: так хорошо жилось
в то время таможенным чиновникам, что они находили неразорительным
выписывать на свои холостые ужины из Львова и даже из самой Вены
шансонетных певиц.
Местечко отстояло от вокзала на четыре версты. Общества в нем не было
никакого, если не считать урядника и четырех почтовых чиновников, старых,
геморроидальных и скучных. Нет ничего удивительного, что четырехверстное
расстояние не пугало меня.
Однажды вечером, в конце ноября, заперев по обыкновению рогатку, я
переоделся, привел в порядок накопившиеся за день документы и вышел из
дому, чтобы идти на вокзал. Туда вели две дороги. Одна, более длинная, шла
через все местечко и через прилегавшую к нему деревню Фридриховку; другая,
короткая, и собственно даже не дорога, а тропинка, пересекала по диагонали
огромное пустое поле и выходила на железнодорожный вал, откуда до вокзала
было как рукой подать. Я, конечно, ходил всегда полем и на этот раз пошел
тем же путем.
Был час этак восьмой или даже девятый в начале. Стояла такая темь, что в
десяти шагах уже ничего невозможно было разобрать. Я шел, угадывая дорогу
ощупью, ногами: в том месте, где шла тропинка, снег слежался плотнее и
издавал под каблуками легкий звук. Рядом с тропинкой тянулся ряд
телеграфных столбов. Ветер жалобно звенел в обледенелых проволоках, а самые
столбы гудели непрерывно и однотонно. Каждый раз, подходя к столбу и еще не
видя его во мраке, я уж слышал это: гудение.
Началась вьюга. Прямо мне в глаза, слепя их, несся колючий, мелкий и сухой
снег. Сердце мое было неспокойно. Мной овладело странное, неприятное и
сложное чувство, которое всегда охватывает меня, когда я перехожу большие
незакрытые пространства: поля, городские площади и даже длинные залы. Мне
казалось, что я так ужасно мал и незначителен, а расстилавшееся передо мною
поле так страшно велико, что я никогда не смогу перейти его. И от этой
мысли я чувствовал временами, что все поле начинает подо мною кружиться.
Иногда я оглядывался назад и смотрел на слабо мерцающие вдали огоньки
местечка. Это меня облегчало и поддерживало. Наконец и огни скрылись разом,
когда, я сошел в длинную, плоскую равнину. Вокруг меня была одна только
мутная, белесоватая мгла.
Этого места я всегда инстинктивно боялся. Почему? - я и сам не мог бы
сказать. Каждый раз, проходя этой долиной, я чувствовал, как безотчетный
страх, по гомеровскому выражению, "хватает меня за волосы". И странно!
Вместо того чтобы успокоить себя, я всегда почему-то дразнил еще более свое
воображение воспоминаниями разных ужасов. Впоследствии я узнал, что у
многих, если не у всех нервных людей, есть места, вызывающие такой
безотчетный страх.
Я уже сказал, что вокруг меня была только темнота и вьюга... Вдруг, прямо
перед собой, в очень значительном отдалении, как мне показалось, я заметил
большое, темное, неподвижное пятно... Я остановился и слегка затаил
дыхание, чтобы лучше прислушаться. Все было тихо; только снежинки слабо
стучали о мое лицо, да сердце у меня в груди билось так громко, что,
казалось, на другом конце поля можно было расслушать.
Темный предмет не шевелился. Я сделал пять шагов вперед и тотчас же
убедился, что темнота и вьюга ввели меня в заблуждение относительно
расстояния. Очень близко от меня на снегу неподвижно сидел человек,
прислонившийся спиною к телеграфному столбу.
Он одет был в шубу, совершенно расстегнутую и распахнутую на груди. Шапки
на нем не было. Он сидел очень ровно и прямо, вытянув вперед сложенные
вместе ноги и опустив руки по бокам туловища, так, что кисти их уходили в
снег. Голова была слегка закинута: назад.
- Кто вы? - спросил я незнакомца.
Голос мой был слаб, как шепот, робок и звучал точно откуда-то издали. Так
иногда перед обмороком слышатся голоса окружающих.
Он молчал.
- Кто вы? - повторил я.
Ни звука.
"Он, верно, замерз или его убили", - подумал я, и эта мысль как будто бы
успокоила меня.
Страх, стягивавший на моем черепе кожу и пробегавший морозными волнами по
моей спине, уступил на минуту место другому чувству - сознанию
необходимости помочь ближнему.
Я подошел к незнакомцу в шубе и разглядел его. У него было длинное, худое
лицо с тонкими губами, с длинным, горбатым носом; козлиная бородка и брови,
изогнутые острыми углами, довершали это странное, насмешливое лицо, лицо
интеллигентного сатира. Он был жив, потому что его глаза следили за мною.
Страх опять начал овладевать мною, и мои зубы застучали часто и громко.
- Кто вы? - спросил я в третий раз задыхающимся голосом, чувствуя, как у
меня в горле становится какой-то сухой, колючий клубок. Нервы мои были
страшно напряжены и изощрены: я заметил, что на снегу около сидящего
человека нет и признака каких-либо следов.
Он молчал и глядел на меня. И я глядел на него, не отрываясь. Я уже не мог
отвести от него глаз. Ужас - невероятный, непередаваемый словами,
нечеловеческий ужас оледенил мой мозг, мою кровь, мое тело. Пальцы на моих
руках и ногах свела внезапно судорога.
Я глядел на него, не имея сил отвернуться в сторону. Прошло... я не знаю,
сколько прошло секунд, минут
...Закладка в соц.сетях
