Жанр: Классика
Рассказы и повести
...тылки с кипяченым молоком, соленую
рыбу и баранину. Ямские лошади, над которыми вились тучи слепней,
нетерпеливо позвякивали бубенчиками и колокольцами.
Жара понемногу спадала. От воды поднялся легкий ветерок. Солнце садилось в
пожаре пурпурного пламени и растопленного золота; когда же яркие краски
зари потухли, то весь горизонт осветился ровным пыльно-розовым сиянием.
Наконец и это сияние померкло, и только невысоко над землей, в том месте,
где закатилось солнце, осталась неясная длинная розовая полоска, незаметно
переходившая наверху в нежный голубоватый оттенок вечернего неба, а внизу в
тяжелую сизоватую мглу, подымавшуюся от земли. Воздух сгустился, похолодел.
Откуда-то донесся и скользнул по палубе слабый запах меда и сырой травы. На
востоке, за волнистой линией холмов, разрастался темно-золотой свет луны,
готовой взойти. Она показалась сначала только одним краешком и потом
выплыла большая, огненно-красная и как будто бы приплюснутая сверху.
На пароходе зажгли электричество и засветили на бортах сигнальные фонари.
Из трубы валили длинным снопом и стлались за пароходом, тая в воздухе,
красные искры. Вода казалась светлее неба и уже не кипела больше. Она
успокоилась, затихла, и волны от парохода расходились по ней такие чистые и
гладкие, как будто бы они рождались и застывали в жидком стекле. Луна
поднялась еще выше и побледнела; диск ее сделался правильным и блестящим,
как отполированный серебряный щит. По воде протянулся от берега к пароходу
и заиграл золотыми блестками и струйками длинный дрожащий столб.
Становилось свежо. Покромцев заметил, что жена его два раза содрогнулась
плечами и спиной под своим шерстяным платком, и, нагнувшись к ней, спросил:
- Птичка моя, тебе не холодно? Может быть, пойдем в каюту?
Вера Львовна подняла голову и посмотрела на мужа. Его лицо при лунном свете
стало бледнее обыкновенного, пушистые усы и остроконечная бородка
вырисовывались резче, а глаза удлинились и приняли странное, нежное
выражение.
- Нет, нет... не беспокойся, милый... Мне очень хорошо, - ответила она.
Она не чувствовала холода, но ее охватила та щемящая, томная жуть, которая
овладевает нервными людьми в яркие лунные ночи, когда небо кажется холодной
и огромной пустыней. Низкие берега, бежавшие мимо парохода, были молчаливы
и печальны, прибрежные леса, окутанные влажным мраком, казались страшными.
У Веры Львовны вдруг явилось непреодолимое желание прильнуть как можно
ближе к своему мужу, спрятать голову на сильной груди этого близкого
человека, согреться его теплотой...
Он, точно угадывая ее мимолетное желание, тихо обвил ее половиной своего
широкого пальто, и они оба затихли, прижавшись друг к другу, и, касаясь
друг друга головами, слились в один грациозный темный силуэт, между тем как
луна бросала яркие серебряные пятна на их плечи и на очертание их фигур.
Пароход стал двигаться осторожнее, из боязни наткнуться на мель... Матросы
на носу измеряли глубину реки, и в ночном воздухе отчетливо звучали их
протяжные восклицания: "Ше-есть!.. Шесть с полови-иной! Во-осемь!.. По-од
таба-ак!.. Се-мь!" В этих высоких стонущих звуках слышалось то же уныние,
каким были полны темные, печальные берега и холодное небо. Но под Плащом
было очень тепло, и, крепко прижимаясь к любимому человеку, Вера Львовна
еще глубже ощущала свое счастье.
На правом берегу показались смутные очертания высокой горы с легкой,
резной, деревянной беседкой на самой вершине. Беседка была ярко освещена, и
внутри ее двигались люди. Видно было, как, услышав шум приближающегося
парохода, они подходили к перилам и, облокотившись на них, глядели вниз.
- Ах, Володя, посмотри, какая Прелесть! - воскликнула Вера Львовна. -
Совсем кружевная беседка... Вот бы нам с тобой здесь пожить...
- Я здесь провел целое лето, - сказал Покромцев.
- Да? Неужели? Это, наверно, чье-нибудь имение?
- Князей Ширковых. Очень богатые люди...
Она не видела его лица, но чувствовала, что, произнося эти слова, он слегка
разглаживает концами пальцев свои усы и что в его голосе звучит улыбка
воспоминания.
- Когда же ты был там? Ты мне ничего о них не рассказывал... Что они за
люди?
- Люди?.. Как тебе сказать?.. Ни дурные, ни хорошие... Веселые люди...
Он замолчал, продолжая улыбаться своим воспоминаниям. Тогда Вера Львовна
сказала:
- Ты смеешься... Ты, верно, вспомнил что-нибудь интересное?
- О нет... Ничего... Ровно ничего интересного, - возрази Покромцев и крепче
обнял талию жены. - Так... маленькие глупости... не стоит и вспоминать.
Вера Львовна не хотела больше расспрашивать, но Покромцев начал говорить
сам. Ему приятно было, что его жена узнает, в какой широкой барской
обстановке ему приходилось жить. Это щекотало мелочным, но приятным образом
его самолюбие. Ширковы жили летом в своем имении, точь-в-точь как
английские лорды. Правда, сам Покромцев был там только репетитором, но он
сумел себя поставить так, что с ним обращались как со своим, даже больше
того, - как с близким человеком. Ведь настоящих светских людей всего скорее
и узнаешь именно по их очаровательной простоте. Лето промелькнуло
удивительно быстро и весело: лаун-теннис, пикники, шарады, спектакли,
прогулки верхом... К обеду все собирались по звуку гонга, непременно во
фраках и белых галстуках, - одним словом, самое утонченное соединение
строгого этикета с простотой и прекрасных манер с непринужденном весельем.
Конечно, в такой жизни есть и свои недостатки, но пожить ею хоть одно лето
- и то чрезвычайно приятно.
Вера Львовна слушала его, не прерывая ни одним словом и в то же время
испытывая нехорошее, похожее на ревность чувство. Ей было больно думать,
что у него в памяти остался хоть один счастливый момент из его прежней
жизни, не уничтоженный, не сглаженный их теперешним общим счастьем.
Беседка вдруг точно спряталась за поворотом. Вера Львовна молчала, а
Покромцев, увлеченный своими воспоминаниями, продолжал:
- Ну, конечно, играли в любовь, без этого на даче нельзя Все играли,
начиная со старого князя и кончая безусыми лицеистами, моими учениками. И
все друг другу покровительствовали, смотрели сквозь пальцы.
- А ты? Ты тоже... ухаживал за кем-нибудь? - спросила Вера Львовна
неестественно спокойным тоном.
Он провел рукой по усам. Этот самодовольный, так хорошо знакомый Вере
Львовне жест вдруг показался ей пошлым.
- Н-да... и я тоже. У меня вышел маленький роман с княжной Кэт. Очень
смешной роман и, пожалуй, если хочешь, даже немного безнравственный.
Понимаешь: девице еще и шестнадцати лет не исполнилось, но развязность,
самоуверенность и прочее - просто удивительные. Она мне прямо изложила свой
взгляд. "Мне, говорит, здесь скучно, потому что я ни одного дня не могу
прожить без сознания, что в меня все кругом влюблены. Вы один здесь только
мне и нравитесь. Вы недурны собой, с вами можно разговаривать, ну и так
далее. Вы, конечно, понимаете, что женой вашей я быть не могу, но почему же
нам не провести это лето весело и приятно?"
- Ну и что же? Было весело? - спросила Вера Львовна, стараясь говорить
небрежно, и сама испугалась своего внезапно охрипшего голоса.
Этот голос заставил Покромцева насторожиться. Как бы извиняясь за то, что
причинил ей боль, он притянул к себе голову жены и прикоснулся губами к ее
виску. Но какое-то подлое, неудержимое влечение, копошившееся в его душе,
какое-то смутное и гадкое чувство, похожее на хвастливое молодечество,
тянуло его рассказывать дальше.
- Вот мы и играли в любовь с этим подлетком и в конце лета расстались. Она
совсем равнодушно благодарила меня за то, что я помог ей не скучать, и
жалела, что не встретилась со мною, уже выйдя замуж. Впрочем, она, по ее
словам, не теряла надежды встретиться со мною впоследствии.
И он прибавил с деланным смехом:
- Вообще эта история составляет для меня одно из самых неприятных
воспоминаний. Ведь правда, Верочка, гадко все это?
Вера Львовна не ответила ему. Покромцев почувствовал к ней жалость и стал
раскаиваться в своей откровенности. Желая загладить неприятное впечатление,
он еще раз поцеловал жену в щеку...
Вера Львовна не сопротивлялась, но и не ответила на поцелуй... Странное,
мучительное и самой ей неясное чувство овладело ее душой. Тут была отчасти
и ревность к прошедшему - самый ужасный вид ревности, - но была только
отчасти. Вера Львовна давно слышала и знала, что у каждого мужчины бывают
до женитьбы интрижки и связи, что то, что для женщины составляет огромное
событие, для мужчины, является простым случаем, и что с этим ужасным
порядком вещей надо поневоле мириться. Было тут и негодование на ту
унизительную и развратную роль, которая выпала в этом романе на долю ее
мужа, но Вера Львовна вспомнила, что и ее поцелуи с ним, когда они еще были
женихом и невестой, не всегда носили невинный и чистый характер. Страшнее
всего в этом новом чувстве было сознание того, что Владимир Иванович вдруг
сделался для своей жены чужим, далеким человеком и что их прежняя близость
никогда уже не может возвратиться.
"Зачем он мне рассказывал всю эту гадость? - мучительно думала она,
стискивая и терзая свои похолодевшие руки. - Он перевернул всю мою душу и
наполнил ее грязью, но что же я могу ему сказать на это? Как я узнаю, что
он испытывал во время своего рассказа? Сожаление о прошлом? Нехорошее
волнение? Гадливость (Нет, уж, во всяком случае, не гадливость: тон у него
был самодовольный, хотя он и старался это скрыть)... Надежду опять
встретиться когда-нибудь с этой Кэт? А почему же и не так? Если я спрошу
его об этом, он, конечно, поспешит меня успокоить, но как проникнуть в
самую глубь его души, в самые отдаленные изгибы его сознания? Почему я могу
узнать, что, говоря со мной искренно и правдиво, он в то же время не
обманывает - и, может быть, совершенно невольно - своей совести? О! Чего бы
я ни дала за возможность хоть один только миг пожить его внутренней, чужой
для меня жизнью, подслушать все оттенки его мысли, подсмотреть, что
делается в этом сердце...".
И это страстное влечение слиться мыслью, отожествиться с другим человеком,
приняло такие огромные размеры, что Вера Львовна, нечаянно для самой себя,
крепко прижалась головой к голове мужа, точно желая проникнуть, войти в его
существо. Но он не понял этого невольного движения и подумал, что жена
просто хочет к нему приласкаться, как озябшая кошечка. Он пощекотал ее
усами по щеке и сказал тоном, каким говорят с балованными детьми:
- Веруся бай-бай хочет? Верусенька озябла? Пойдем в каютку, Верусенька?
Она молча поднялась, кутаясь в свой платок.
- Верусенька на нас ни за что не сердится? - спросил Покромцев тем же
сладким голосом.
Вера Львовна отрицательно покачала головой. Но перед трапом, ведущим в
каюты, она остановилась и сказала:
- Послушай, Володя, тебе ни разу не приходило в голову, что никогда,
понимаешь, никогда двое людей не поймут вполне друг друга?.. Какими бы
тесными узами они ни были связаны?..
Он чувствовал себя немного виноватым и потому пробормотал со смехом:
- Ну вот, Верунчик, какую философию развела... Разве мы с тобой не понимаем
друг друга?
В каюте он скоро заснул тихим сном здорового сытого человека. Его дыхания
не было слышно, и лицо приняло детское выражение.
Но Вера Львовна не могла спать. Ей стало душно в тесной каюте, и
прикосновение бархатной обивки дивана раздражало кожу ее рук и шеи. Она
встала, чтобы опять выйти на палубу.
- Ты куда, мамуся? - спросил Покромцев, разбуженный шелестом ее юбок.
- Лежи, лежи, я сейчас приду. Я еще минутку посижу на палубе, - ответила
она, делая ему рукою знак, чтобы он не вставал.
Ей хотелось остаться одной и думать. Присутствие мужа, даже спящего,
стесняло ее. Выйдя на палубу, она невольно села на то же самое место, где
сидела раньше. Небо стало еще холоднее, а вода потемнела и потеряла свою
прозрачность. То и дело легкие тучки, похожие на пушистые комки ваты,
набегали на светлый круг луны и вдруг окрашивались причудливым золотым
сиянием. Печальные, низкие и темные берега так же молчаливо бежали мимо
парохода.
Вере Львовне было жутко и тоскливо. Она впервые в своей жизни натолкнулась
сегодня на ужасное сознание, приходящее рано или поздно в голову каждого
чуткого, вдумчивого человека, - на сознание той неумолимой, непроницаемой
преграды, которая вечно стоит между двумя близкими людьми. "Что же я о нем
знаю? - шепотом спрашивала себя Вера Львовна, сжимая руками горячий лоб. -
Что я знаю о моем муже, об этом человеке, с которым я вместе и ем, и пью, и
сплю и с которым всю жизнь должна пройти вместе? Положим, я знаю, что он
красив, что он любит свою физическую силу и холит свои мускулы, что он
музыкален, что он читает стихи нараспев, знаю даже больше, - знаю его
ласковые слова, знаю, как он целуется, знаю пять или шесть его привычек...
Ну, а больше? Что же я больше-то знаю о нем? Известно ли мне, какой след
оставили в его сердце и уме его прежние увлечения? Могу ли я отгадать у
него те моменты, когда человек во время смеха внутренне страдает или когда
наружной, лицемерной печалью прикрывает злорадство? Как разобраться во всех
этих тонких изворотах чужой мысли, в этом чудовищном вихре чувств и
желаний, который постоянно, быстро и неуловимо несется в душе постороннего
человека?"
Внезапно она почувствовала такую глубокую внутреннюю тоску, такое щемящее
сознание своего вечного одиночества, что ей захотелось плакать. Она
вспомнила свою мать, братьев, меньшую сестру. Разве и они не так же чужды
ей, как чужд этот красивый брюнет с нежной улыбкой и ласковыми глазами,
который называется ее мужем? Разве сможет она когда-нибудь так взглянуть на
мир, как они глядят, увидеть то, что они видят, почувствовать, что они
чувствуют?..
Около четырех часов утра Покромцев проснулся и был очень удивлен, не видя
на противоположном диване своей жены. Он быстро оделся и, позевывая и
вздрагивая от утреннего холодка, вышел на палубу.
Солнце еще не всходило, но половина неба уже была залита бледным розовым
светом. Прозрачная и спокойная река лежала, точно громадное зеркало в
зеленой влажной раме оживших, орошенных лугов. Легкие розовые морщины
слегка бороздили ее гладкую поверхность, а пена под пароходными колесами
казалась молочно-розовой. На правом берегу молодой березовый лес с его
частым строем тонких, прямых, белых стволов был окутан, точно тонкой
кисеей, легким покровом тумана. Сизая, тяжелая туча, низко повисшая на
востоке, одна только боролась с сияющим торжеством нарядного летнего утра.
Но и на ней уже брызнули, точно кровавые потоки, темно-красные штрихи.
Вера Львовна сидела на том же месте, облокотясь руками на решетку и положив
на них отяжелевшую голову. Покромцев подошел к ней и, обняв ее, напыщенно
продекламировал голосом, разбухшим от здорового сна:
- "Вышла из мрака младая, с перстами пурпурными, Эос..."
Но когда он увидел ее серьезное, заплаканное лицо, он точно поперхнулся
последним словом.
- Верусенька, что с тобой? Что такое, моя дорогая?
Но она уже приготовилась к этому вопросу. Она так много передумала за эту
ночь, что пришла к единственному разумному и холодному решению: надо жить,
как все, надо подчиняться обстоятельствам, надо даже лгать, если нельзя
говорить правду.
И она ответила, виновато и растерянно улыбаясь:
- Ничего, мой милый. Просто - у меня бессонница...
А.И. Куприн
Столетник
Источник: | А.И. Куприн. Собрание сочинений в 5 т. Том 1. Библиотека
"Огонђк" |
----------------------------------------------------------------------------
Издательство: | Москва, 1982. Издательство Правда |
----------------------------------------------------------------------------
Ocr, проверка: | Читальный зал |
--------------------------------
Впервые опубликованно в газете "Жизнь и искусство" (Киев), 1895, ‘ 120, 2
мая, с подзаголовком "Поэма" и посвящением Верочке и Марусе. Без
подзаголовка и посвящения в незначительно измененной редакции рассказ вошел
в сборник Куприна "Детские рассказы" (1908).
--------------------------------
Это происходило в большой оранжерее, принадлежавшей очень странному
человеку - миллионеру и нелюдиму, тратившему все свои несметные доходы на
редкие и красивые цветы. Оранжерея эта по своему устройству, по величине
помещений и по богатству собранных в ней растений превосходила
знаменитейшие оранжереи в мире. Самые разнообразные, самые капризные
растения, начиная от тропических пальм и кончая бледными полярными мхами,
росли в ней так же свободно, как и у себя на родине. Тут были: гигантские
латании и фениксы с их широкими зонтичными листьями; фиговые и банановые,
саговые и кокосовые пальмы возвышали к стеклянному потолку длинные голые
стволы, увенчанные пышными пучками раскидистых листьев. Здесь же росли
многие диковинные экземпляры, вроде эбенового дерева с черным стволом,
крепким, как железо, кусты хищной мимозы, у которой листья и цветы при
одном прикосновении к ним мелкого насекомого быстро сжимаются и высасывают
из него соки; драцены, из стеблей которых вытекает густой, красный, как
кровь, ядовитый сок. В круглом, необычайно большом бассейне плавала
царственная Виктория, каждый лист которой может удержать на себе ребенка, и
здесь же выглядывали белые венчики индийского лотоса, распускающего только
ночью свои нежные цветы. Сплошными стенами стояли темные, пахучие кипарисы,
олеандры с бледно-розовыми цветами, мирты, апельсинные и миндальные
деревья, благоухающие китайские померанцы, твердолистые фикусы, кусты южной
акации и лавровые деревья.
Тысячи различных цветов наполняли воздух оранжереи своими ароматами:
пестрые с терпким запахом гвоздики; яркие японские хризантемы; задумчивые
нарциссы, опускающие перед ночью вниз свои тонкие белые лепестки; гиацинты
и левкои - украшающие гробницы; серебристые колокольчики девственных
ландышей; белые с одуряющим запахом панкрации; лиловые и красные шапки
гортензий; скромные ароматные фиалки; восковые, нестерпимо благоуханные
туберозы, ведущие свой род с острова Явы; душистый горошек; пеонии,
напоминающие запахом розу; вервена, цветам которой римские красавицы
приписывали свойство придавать коже особенную свежесть и нежность и потому
клали их в свои ванны, и наконец, великолепные сорта роз всевозможных
оттенков: пурпурного, ярко-красного, пунцового, коричневого, розового,
темно-желтого, нежно-желтого, палевого и ослепительно-белого.
Другие цветы, лишенные аромата, отличались зато пышною красотою, как,
например, холодные красавицы камелии, разноцветные азалии, китайские лилии,
голландские тюльпаны, огромные яркие георгины и тяжелые астры.
Но было в оранжерее одно странное растение, которое, по-видимому, ничем не
могло бы обратить на себя внимание, кроме разве своей уродливости. Прямо из
корня выходили у него длинные, аршина в два, листья, узкие, мясистые и
покрытые острыми колючками. Листья эти, числом около десяти, не поднимались
кверху, а стлались по земле. Днем они были холодны, а ночью становились
теплыми. Цветы никогда не показывались между ними, но зато торчал вверх
длинный, прямой зеленый стержень. Это растение называлось Столетником.
Цветы в оранжерее жили своей особенной, для людей непонятной жизнью.
Конечно, у них не было языка для того, чтобы разговаривать, но все-таки они
друг друга понимали. Может быть, им для этого служил их аромат, ветер,
который переносил цветочную пыль из одной чашечки в другую, или теплые
солнечные лучи, заливавшие всю оранжерею сквозь ее стеклянные стены и
стеклянный потолок. Если так изумительно понимают друг друга пчелы и
муравьи, почему не предположить, что, хоть в малой степени, это возможно и
для цветов?
Между некоторыми цветами была вражда, между другими - нежная любовь и
дружба. Многие соперничали между собою в красоте, аромате и высоте роста.
Иные гордились древностью рода. Случалось иногда, что в яркое весеннее
утро, когда вся оранжерея казалась наполненной золотой пылью и в
распустившихся чашечках дрожали алмазы росы, между цветами начинался общий
несмолкаемый разговор. Рассказывались чудные благоухающие истории о далеких
жарких пустынях, о тенистых и сырых лесных уголках, о диковинных пестрых
насекомых, светящихся ночью, о вольном, голубом небе родины и о свободном
воздухе далеких полей и лесов.
Один только урод Столетник был изгнанником в этой семье. Он не знал никогда
ни дружбы, ни участия, ня сострадания, ни разу в продолжение многих длинных
лет ничья любовь не согрела его своим теплом. И он так привык к общему
презрению, что давно уже переносил его молча, затаив в глубине души острое
страдание. Так же привык он быть и постоянным предметом общих насмешек.
Цветы никогда не прощают своим собратьям уродливости.
Однажды июльским утром в теплице распустился цветок редкой кашемирской
розы, темно-карминного цвета, с черным бархатным отливом на сгибах,
удивительной красоты и чудного запаха. Когда первые лучи солнца заглянули
сквозь стекла и цветы, проснувшись один за другим от легкой ночной дремоты,
увидели распустившуюся розу, то со всех сторон послышались шумные возгласы
восхищения:
- Как хороша эта молодая Роза! Как она свежа и ароматна! Она будет лучшим
украшением нашего общества! Это наша Царица.
И она слушала эти похвалы, стыдливая, вся рдеющая, вся облитая золотом
солнца, точно настоящая царица. И все цветы в виде привета наклоняли перед
ней свои волшебные венчики.
Проснулся и несчастный Столетник, взглянул - и затрепетал от восторга.
- О, как ты прекрасна, Царица! - прошептал он.
И когда он это сказал, вся оранжерея наполнилась неудержимым смехом.
Закачались от хохота надутые чванные тюльпаны, вздрогнули листья стройных
пальм, зазвенели белые колокольчики ландышей, даже скромные фиалки
улыбнулись сострадательно из своих темных кругленьких листьев.
- Чудовище! - закричал, задыхаясь от смеха, толстый Пион, привязанный к
палке. - Как у тебя достало дерзости говорить комплименты? Неужели ты не
понимаешь, что даже твой восторг отвратителен?
- Кто это? - спросила, улыбаясь, молодая Царица.
- Этот урод? - воскликнул Пион.- Никто из нас не знает, кто он и откуда. Он
носит очень глупое имя - Столетника.
- Меня сюда привезли совсем маленьким деревцем, но он и тогда был так же
велик и так же гадок,- сказала высокая старая Пальма.
- Он никогда не цветет, - сказал Олеандр.
- Но зато весь покрыт колючками, - добавил Мирт. - Мы только удивляемся тем
людям, которые к нам приставлены. Они ухаживают за ним гораздо больше, чем
за нами. Точно это какое-нибудь сокровище!
- Я вполне понимаю, отчего за ним так ухаживают, - сказал Пион. - Подобные
чудовища так редки, что их можно отыскать только раз в сто лет. Вероятно,
он за это и называется Столетником.
Так до самого полудня насмехались цветы над бедным Столетником, а он
молчал, прижав к земле холодные листья.
После полудня стало нестерпимо душно. В воздухе чуялось приближение грозы.
Тучи, плывшие по небу, делались все темнее и темнее. Становилось трудно
дышать. Цветы в истоме поникли нежными головками и затихли в неподвижном
ожидании дождя.
Наконец вдали, точно рычание приближающегося зверя, послышался первый
глухой раскат грома. Наступило мгновение томительного затишья, и в доски,
которыми садовники быстро прикрывали стекла оранжереи, глухо забарабанил
дождь. В оранжерее стало темно, как ночью.
И вдруг Роза услышала около себя слабый шепот:
- Выслушай меня, Царица. Это я, несчастный Столетник, восторг которого
перед твоей красотой вызвал у тебя утром улыбку. Ночная темнота и гроза
делают меня смелее. Я полюбил тебя, красавица. Не отвергай меня!
Но Роза молчала, томясь от духоты и ужаса перед грозой.
- Послушай, красавица, я уродлив, листья мои колючи и некрасивы, но я
открою тебе мою тайну. В девственных лесах Америки, там, где непроницаемые
сети лиан обвивают стволы тысячелетних баобабов, куда не ступала до сих пор
человеческая нога, - там моя родина. Раз в сто лет я расцветаю только на
три часа и тотчас же погибаю. От моих корней вырастают новые побеги, для
того чтобы опять погибнуть через сто лет. И вот я чувствую, что через
несколько минут я должен расцвесть. Не отвергай меня, красавица! Для тебя,
для тебя одной я буду цвести и для тебя умру!
Но Роза, поникнув головкой, не отвечала ни слова.
- Роза! За один только миг счастья я отдам тебе целую жизнь. Неужели этого
мало твоей царственной гордости? Утром, когда взойдут первые лучи солнца...
Но в это мгновение гроза разразилась с такой страшной силой, что Столетник
должен был замолчать. Когда же перед утром кончилась гроза, то в оранжерее
раздался громкий треск, точно от нескольких ружейных выстрелов.
- Это расцвел Столетник, - сказал главный садовник и побежал будить
владельца оранжереи, который уже две недели дожидался с нетерпением этого
события.
Доски со стеклянных стен были сняты. Вокруг Столетника молча стояли люди, и
все цветы с испугом и восхищением обернули к нему свои головы.
На высоком зеленом стержне Столетника расцвели пышные гроздья белоснежных
цветов невиданной красоты, которые издавали чудный, неописуемый аромат,
сразу наполнивший всю оранжерею. Но не прошло и получаса, как цветы начали
незаметно розоветь, потом они покраснели, сделались пурпурными и, наконец,
почти черными.
Когда же взошло солнце, цветы Столетника один за другим завяли. Вслед за
ними завяли и свернулись уродливые листья, и редкое растение погибло, чтобы
опять возродиться через сто лет.
И Царица поникла своей благоухающей головой.
А.И. Куприн
ALLEZ!
Источник: | А.И. Куприн. Собрание сочинений в 5 т. Том 1. Библиотека
"Огонђк" |
----------------------------------------------------------------------------
Издательство: | Москва, 1982. Издательство Правда |
----------------------------------------------------------------------------
Ocr, проверка: | Читальный зал |
--------------------------------
Впервые опубликованно в газете "Волынь
...Закладка в соц.сетях
