Жанр: Классика
Рассказы и повести
...ием пришел на зрелище, виновником которого
Козловский считал все-таки себя.
Батальонный командир вышел на середину батальона и, повернувшись задом к
Байгузину, протяжно и резко закричал командные слова:
- Ша-ай! На кра-а...
Козловский вытащил до половины из ножен шашку, вздрогнул, точно от холода,
и потом уже все время не переставал дрожать мелкою нервною дрожью.
Батальонный скользнул глазами по строю и отрывисто крикнула:
- ...ул!..
Четырехугольник шевельнулся, отчетливо бряцнул два раза ружьями и замер.
- Адъютант, прочтите приговор полкового суда, - произнес батальонный своим
твердым, ясным голосом.
Адъютант вышел на середину. Он совсем не умел ездить верхом, но подражал
походке кавалерийских офицеров, раскачиваясь на ходу и наклоняясь вперед
корпусом при каждом шаге.
Он читал с неправильными ударениями, неразборчиво и растягивая без
надобности слова:
- Полковой суд N-ского пехотного полка в составе председателя,
подполковника N.. и членов такого-то и такого-то...
Байгузин по-прежнему, понурясь, стоял между двумя конвойными и лишь изредка
обводил безучастным взглядом ряды солдат. Видно было, что он ни слова не
слыхал из того, что читалось, да и вряд ли хорошо сознавал, за что его
собираются наказывать. Один раз только он шевельнулся, потянул носом и
утерся рукавом шинели.
Козловский также не вникал в смысл приговора и вдруг вздрогнул, услышав
свою фамилию. Это было в том месте, где говорилось о его дознании. Он сразу
испытал такое чувство, как будто бы все мгновенно повернули к нему головы и
тотчас же отвернулись. Его сердце испуганно забилось. Но это ему только
показалось, потому что, кроме него, фамилии никто не расслышал, и все
одинаково равнодушно слушали, как адъютант однообразно и быстро
отбарабанивал приговор. Адъютант кончил на том, что Байгузин
приговаривается к наказанию розгами в размере ста ударов.
Батальонный командир скомандовал: "к ноге!" - и сделал знак головою
доктору, который боязливо и вопросительно выглядывал из-за рядов. Доктор,
молодой и серьезный человек, первый раз в жизни присутствовал при
экзекуции. Теряясь и чувствуя себя точно связанным под сотнями уставленных
на него глаз, он неловко вышел на середину батальона, бледный, с дрожащею
нижнею челюстью. Когда Байгузину приказали раздеться, татарин не сразу
понял, и только когда ему повторили еще раз и показали знаками, что надо
сделать, он медленно, неумелыми движениями расстегнул шинель и мундир.
Доктор, избегая глядеть ему в глаза, с выражением брезгливого ужаса на
лице, выслушал сердце и пульс и пожал в недоумении плечами. Он не заметил
даже малейших следов обычного в этих случаях волнения. Очевидно было, что
или Байгузин не понимал того, что с ним хотят делать, или его темный мозг и
крепкие нервы не могли проникнуться ни стыдом, ни трусостью.
Доктор сказал несколько слов на ухо батальонному командиру и быстро, тем же
неловким шагом ушел за строй. Откуда-то выскочили человек пять солдат и
окружили Байгузина. Один из них, барабанщик, остался в стороне и, подняв
кверху правую руку с палкой, глядел выжидательно на батальонного командира.
Татарин стал снимать шинель, но делал это очень медленно, так что
выскочившие люди принуждены были помочь ему. Некоторое время он колебался,
не зная, что делать с этой шинелью, наконец постлал ее аккуратно на землю и
начал раздеваться. Тело у него было черное и до странного худое. У
Козловского мелькнула мысль, что татарину, должно быть, очень холодно, и от
этой мысли офицер задрожал еще сильнее.
Татарин стоял неподвижно. Хлопотавшие вокруг него солдаты стали ему
показывать, что надо ложиться. Он медленно, неловко опустился на колени,
касаясь руками земли, и лег на разостланную шинель. Один солдат, присев на
корточки, стал держать его голову, другой сел ему на ноги. Третий,
унтер-офицер, стал в стороне, чтобы считать удары, и только в это время
Козловский заметил, что на земле у ног остальных двух, которые стали по
бокам Байгузина, лежали связки красных гибких прутьев.
Батальонный командир кивнул головою, и барабанщик громко и часто забил
дробь. Два солдата, стоявшие по бокам Байгузина, нерешительно глядели друг
на друга; ни один из них не хотел нанести первый удар. Унтер-офицер подошел
к ним и что-то сказал... Тогда стоявший по правую сторону, стиснув зубы,
сделал ожесточенное лицо, взмахнул быстро розгами и так же быстро опустил
их, нагнувшись всем телом вперед. Козловский услышал отрывистый свист
прутьев, глухой удар и голос унтер-офицера, крикнувшего: "раз!" Татарин
слабо, точно удивленно, вскрикнул. Унтер-офицер скомандовал: "два!"
Стоявший слева солдат так же быстро взмахнул розгами и нагнулся. Татарин
опять закричал, на этот раз громче, и в голосе его отозвалось страдание
истязуемого молодого тела.
Козловский поглядел на стоявших рядом с ним солдат. Их однообразные серые
лица были так же неподвижны и безучастны, как всегда они бывают в строю. Ни
сожаления, ни любопытства, - никакой мысли нельзя было прочесть на этих
каменных лицах. Подпоручик все время дрожал от холода и волнения; всего
мучительнее было для него - не крики Байгузина, не сознание своего участия
в наказании, а именно то, что татарин и вины своей, как видно, не понял, и
за что его бьют - не знает толком; он пришел на службу, наслышавшись еще
дома про нее всяких ужасов, уже заранее готовый к строгости и
несправедливости. Первым его движением после сурового приема, оказанного
ему ротой, казармой и начальством, было - бежать к родным белебеевским
нивам. Его поймали и засадили в карцер. Потом он взял эти голенища. Из
каких побуждений взял, для какой надобности, он не сумел бы рассказать даже
самому близкому человеку: отцу или матери. И сам Козловский не так мучился
бы, если бы наказывали сознательного, расчетливого вора или даже хоть
совсем невинного человека, но только бы способного чувствовать весь позор
публичных побоев.
Сто ударов были отсчитаны, барабанщик перестал бить, и вокруг Байгузина
опять закопошились те же солдатики. Когда татарин встал и начал неловко
застегиваться, его глаза и глаза Козловского встретились, и опять, как и во
время дознания, подпоручик почувствовал между собой и солдатом странную
духовную связь.
Четырехугольник дрогнул, и его серые стены начали расходиться. Офицеры шли
все вместе к казарменным воротам.
- Що ж, - говорил рыжий офицер в капоте, делая руками широкие, несуразные
жесты, - разве это называется выдрать? У нас в бурсе, когда драли, так
раньше розги в уксусе выпаривали... От, дали б мне того татарина, я б ему
показал эти голенища! А то не дерут, а щекочут.
У Козловского вдруг что-то зашумело в голове, а перед глазами поплыл
красный туман. Он заступил дорогу рыжему офицеру и с дрожью в голосе,
чувствуя себя в эту минуту смешным и еще больше раздражаясь от такого
сознания, закричал визгливо:
- Вы уже сказали раз эту гадость и... и... не трудитесь повторять!.. Все,
что вы говорите, бесчеловечно и гнусно!
Рыжий офицер, глядя сверху вниз на своего неожиданного врага, пожал плечами.
- Вы, верно, молодой человек, нездоровы? Чего вы ко мне прицепились?
- Чего? - закричал визгливо Козловский. - Чего?.. А того, что вы... что
если вы сейчас же не замолчите...
Его уже тянули назад за руки встревоженные неожиданной ссорой офицеры, и
он, вдруг закрыв лицо ладонями, разразился громкими рыданиями, сотрясаясь
всем телом, точно плачущая женщина, и жестоко, до боли стыдясь своих слез...
--------------------------------
1 Харандаш - приятель. (Прим. автора.)
2 Кора'ли минга' - значит по-татарски - смотри на меня.
А.И. Куприн
Куст сирени
Источник: | А.И. Куприн. Собрание сочинений в 5 т. Том 1. Библиотека
"Огонђк" |
----------------------------------------------------------------------------
Издательство: | Москва, 1982. Издательство Правда |
----------------------------------------------------------------------------
Ocr, проверка: | Читальный зал |
--------------------------------
Впервые опубликованно в газете "Жизнь и искусство" (Киев), 1894, ‘ 305, 17
октября.
--------------------------------
Николай Евграфович Алмазов едва дождался, пока жена отворила ему двери, и,
не снимая пальто, в фуражке прошел в свой кабинет. Жена, как только увидела
его насупившееся лицо со сдвинутыми бровями и нервно закушенной нижней
губой, в ту же минуту поняла, что произошло очень большое несчастие... Она
молча пошла следом за мужем. В кабинете Алмазов простоял с минуту на одном
месте, глядя куда-то в угол. Потом он выпустил из рук портфель, который
упал на пол и раскрылся, а сам бросился в кресло, злобно хрустнув
сложенными вместе пальцами...
Алмазов, молодой небогатый офицер, слушал лекции в Академии генерального
штаба и теперь только что вернулся оттуда. Он сегодня представлял
профессору последнюю и самую трудную практическую работу - инструментальную
съемку местности...
До сих пор все экзамены сошли благополучно, и только одному богу да жене
Алмазова было известно, каких страшных трудов они стоили... Начать с того,
что самое поступление в академию казалось сначала невозможным. Два года
подряд Алмазов торжественно проваливался и только на третий упорным трудом
одолел все препятствия. Не будь жены, он, может быть, не найдя в себе
достаточно энергии, махнул бы на все рукою. Но Верочка не давала ему падать
духом и постоянно поддерживала в нем бодрость... Она приучилась встречать
каждую неудачу с ясным, почти веселым лицом. Она отказывала себе во всем
необходимом, чтобы создать для мужа хотя и дешевый, но все-таки необходимый
для занятого головной работой человека комфорт. Она бывала, по мере
необходимости, его переписчицей, чертежницей, чтицей, репетиторшей и
памятной книжкой.
Прошло минут пять тяжелого молчания, тоскливо нарушаемого хромым ходом
будильника, давно знакомым и надоевшим: раз, два, три-три: два чистых
удара, третий с хриплым перебоем. Алмазов сидел, не снимая пальто и шапки и
отворотившись в сторону... Вера стояла в двух шагах от него также молча, с
страданием на красивом, нервном лице. Наконец она заговорила первая, с той
осторожностью, с которой говорят только женщины у кровати близкого
труднобольного человека...
- Коля, ну как же твоя работа?.. Плохо?
Он передернул плечами и не отвечал.
- Коля, забраковали твой план? Ты скажи, все равно ведь вместе обсудим.
Алмазов быстро повернулся к жене и заговорил горячо и раздраженно, как
обыкновенно говорят, высказывая долго сдержанную обиду.
- Ну да, ну да, забраковали, если уж тебе так хочется знать. Неужели сама
не видишь? Все к черту пошло!.. Всю эту дрянь,- и он злобно ткнул ногой
портфель с чертежами, - всю эту дрянь хоть в печку выбрасывай теперь! Вот
тебе и академия! Через месяц опять в полк, да еще с позором, с треском. И
это из-за какого-то поганого пятна... О, черт!
- Какое пятно, Коля? Я ничего не понимаю. Она села на ручку кресла и обвила
рукой шею Алмазова. Он не сопротивлялся, но продолжал смотреть
в угол с обиженным выражением.
- Какое же пятно, Коля? - спросила она еще раз.
- Ах, ну, обыкновенное пятно, зеленой краской. Ты ведь знаешь, я вчера до
трех часов не ложился, нужно было окончить. План прекрасно вычерчен и
иллюминован. Это все говорят. Ну, засиделся я вчера, устал, руки начали
дрожать - и посадил пятно... Да еще густое такое пятно... жирное. Стал
подчищать и еще больше размазал. Думал я, думал, что теперь из него
сделать, да и решил кучу деревьев на том месте изобразить... Очень удачно
вышло, и разобрать нельзя, что пятно было. Приношу нынче профессору. "Так,
так, н-да. А откуда у вас здесь, поручик, кусты взялись?" Мне бы нужно было
так и рассказать, как все было. Ну, может быть, засмеялся бы только...
Впрочем, нет, не рассмеется, - аккуратный такой немец, педант. Я и говорю
ему: "Здесь действительно кусты растут". А он говорит: "Нет, я эту
местность знаю, как свои пять пальцев, и здесь кустов быть не может". Слово
за слово, у нас с ним завязался крупный разговор. А тут еще много наших
офицеров было. "Если вы так утверждаете, говорит, что на этой седловине
есть кусты, то извольте завтра же ехать туда со мной верхом... Я вам
докажу, что вы или небрежно работали, или счертили прямо с трехверстной
карты..."
- Но почему же он так уверенно говорит, что там нет кустов?
- Ах, господи, почему? Какие ты, ей-богу, детские вопросы задаешь. Да
потому, что он вот уже двадцать лет местность эту знает лучше, чем свою
спальню. Самый безобразнейший педант, какие только есть на свете, да еще
немец вдобавок... Ну и окажется в конце концов, что я лгу и в
препирательство вступаю... Кроме того...
Во все время разговора он вытаскивал из стоявшей перед ним пепельницы
горелые спички и ломал их на мелкие кусочки, а когда замолчал, то с
озлоблением швырнул их на пол. Видно было, что этому сильному человеку
хочется заплакать.
Муж и жена долго сидели в тяжелом раздумье, не произнося ни слова. Но вдруг
Верочка энергичным движением вскочила с кресла.
- Слушай, Коля, нам надо сию минуту ехать! Одевайся скорей.
Николай Евграфович весь сморщился, точно от невыносимой физической боли.
- Ах, не говори, Вера, глупостей. Неужели ты думаешь, я поеду оправдываться
и извиняться. Это значит над собой прямо приговор подписать. Не делай,
пожалуйста, глупостей.
- Нет, не глупости, - возразила Вера, топнув ногой. - Никто тебя не
заставляет ехать с извинением... А просто, если там нет таких дурацких
кустов, то их надо посадить сейчас же.
- Посадить?.. Кусты?..- вытаращил глаза Николай Евграфович.
- Да, посадить. Если уж сказал раз неправду, - надо поправлять. Собирайся,
дай мне шляпку... Кофточку... Не здесь ищешь, посмотри в шкапу... Зонтик!
Пока Алмазов, пробовавший было возражать, но невыслушанный, отыскивал
шляпку и кофточку. Вера быстро выдвигала ящики столов и комодов,
вытаскивала корзины и коробочки, раскрывала их и разбрасывала по полу.
- Серьги... Ну, это пустяки... за них ничего не дадут... А вот это кольцо с
солитером дорогое... Надо непременно выкупить... Жаль будет, если пропадет.
Браслет... тоже дадут очень мало. Старинный и погнутый... Где твой
серебряный портсигар, Коля?
Через пять минут все драгоценности были уложены в ридикюль. Вера, уже
одетая, последний раз оглядывалась кругом, чтобы удостовериться, не забыто
ли что-нибудь дома.
- Едем,- сказала она, наконец, решительно.
- Но куда же мы поедем? - пробовал протестовать Алмазов. - Сейчас темно
станет, а до моего участка почти десять верст.
- Глупости... Едем!
Раньше всего Алмазовы заехали в ломбард. Видно было, что оценщик так давно
привык к ежедневным зрелищам человеческих несчастий, что они вовсе не
трогали его. Он так методично и долго рассматривал привезенные вещи, что
Верочка начинала уже выходить из себя. Особенно обидел он ее тем, что
попробовал кольцо с брильянтом кислотой и, взвесив, оценил его в три рубля.
- Да ведь это настоящий брильянт, - возмущалась Вера, - он стоит тридцать
семь рублей, и то по случаю.
Оценщик с видом усталого равнодушия закрыл глаза.
- Нам это все равно-с, сударыня. Мы камней вовсе не принимаем, - сказал он,
бросая на чашечку весов следующую вещь, - мы оцениваем только металлы-с.
Зато старинный и погнутый браслет, совершенно неожиданно для Веры, был
оценен очень дорого. В общем, однако, набралось около двадцати трех рублей.
Этой суммы было более чем достаточно.
Когда Алмазовы приехали к садовнику, белая петербургская ночь уже разлилась
по небу и в воздухе синим молоком. Садовник, чех, маленький старичок в
золотых очках, только что садился со своей семьею за ужин. Он был очень
изумлен и недоволен поздним появлением заказчиков и их необычной просьбой.
Вероятно, он заподозрил какую-нибудь мистификацию и на Верочкины
настойчивые просьбы отвечал очень сухо:
- Извините. Но я ночью не могу посылать в такую даль рабочих. Если вам
угодно будет завтра утром - то я к вашим услугам.
Тогда оставалось только одно средство: рассказать садовнику подробно всю
историю с злополучным пятном, и Верочка так и сделала. Садовник слушал
сначала недоверчиво, почти враждебно, но когда Вера дошла до того, как у
нее возникла мысль посадить куст, он сделался внимательнее и несколько раз
сочувственно улыбался.
- Ну, делать нечего, - согласился садовник, когда Вера кончила
рассказывать, - скажите, какие вам можно будет посадить кусты?
Однако изо всех пород, какие были у садовника, ни одна не оказывалась
подходящей: волей-неволей пришлось остановиться на кустах сирени.
Напрасно Алмазов уговаривал жену отправиться домой. Она поехала вместе с
мужем за город, все время, пока сажали кусты, горячо суетилась и мешала
рабочим и только тогда согласилась ехать домой, когда удостоверилась, что
дерн около кустов совершенно нельзя отличить от травы, покрывавшей всю
седловинку.
На другой день Вера никак не могла усидеть дома и вышла встретить мужа на
улицу. Она еще издали, по одной только живой и немного подпрыгивающей
походке, узнала, что история с кустами кончилась благополучно...
Действительно, Алмазов был весь в пыли и едва держался на ногах от
усталости и голода, но лицо его сияло торжеством одержанной победы.
- Хорошо! Прекрасно! - крикнул он еще за десять шагов в ответ на тревожное
выражение женина лица. - Представь себе, приехали мы с ним к этим кустам.
Уж глядел он на них, глядел, даже листочек сорвал и пожевал. "Что это за
дерево?" - спрашивает. Я говорю: "Не знаю, ваше-ство". - "Березка, должно
быть?" - говорит. Я отвечаю: "Должно быть, березка, ваше-ство". Тогда он
повернулся ко мне и руку даже протянул. "Извините, говорит, меня, поручик.
Должно быть, я стареть начинаю, коли забыл про эти кустики". Славный он,
профессор, и умница такой. Право, мне жаль, что я его обманул. Один из
лучших профессоров у нас. Знания - просто чудовищные. И какая быстрота и
точность в оценке местности - удивительно!
Но Вере было мало того, что он рассказал. Она заставляла его еще и еще раз
передавать ей в подробностях весь разговор с профессором. Она
интересовалась самыми мельчайшими деталями: какое было выражение лица у
профессора, каким тоном он говорил про свою старость, что чувствовал при
этом сам Коля...
И они шли домой так, как будто бы, кроме них, никого на улице не было:
держась за руки и беспрестанно смеясь. Прохожие с недоумением
останавливались, чтобы еще раз взглянуть на эту странную парочку...
Николай Евграфович никогда с таким аппетитом не обедал, как в этот день...
После обеда, когда Вера принесла Алмазову в кабинет стакан чаю, - муж и
жена вдруг одновременно засмеялись и поглядели друг на друга.
- Ты - чему? - спросила Вера.
- А ты чему?
- Нет, ты говори первый, а я потом.
- Да так, глупости. Вспомнилась вся эта история с сиренью. А ты?
- Я тоже, глупости, и тоже - про сирень. Я хотела сказать, что сирень
теперь будет навсегда моим любимым цветком...
А.И. Куприн
В недрах земли
Источник: | А.И. Куприн. Собрание сочинений в 5 т. Том 1. Библиотека
"Огонђк" |
----------------------------------------------------------------------------
Издательство: | Москва, 1982. Издательство Правда |
----------------------------------------------------------------------------
Ocr, проверка: | Читальный зал |
--------------------------------
Впервые опубликовано в газете "Приазовский край" (Ростов-на-Дону), 1899, ‘
309, 25 ноября, под названием "В недрах земных", с посвящением Д.Я. К-вой.
В несколько измененном виде, под названием "В недрах земли" и без
посвящения рассказ вошел в сборник А. И. Куприна "Детские рассказы" (изд.
"Освобождение", 1908). Для полного собрания сочинений, изд. т-ва А. Ф.
Маркс, Куприн снова правил рассказ.
--------------------------------
Раннее весеннее утро - прохладное и росистое. В небе ни облачка. Только на
востоке, там, откуда сейчас выплывает в огненном зареве солнце, еще
толпятся, бледнея и тая с каждой минутой, сизые предрассветные тучки. Весь
безбрежный степной простор кажется осыпанным тонкой золотой пылью. В густой
буйной траве там и сям дрожат, переливаясь и вспыхивая разноцветными
огнями, брильянты крупной росы. Степь весело пестреет цветами: ярко желтеет
дрок, скромно синеют колокольчики, белеет целыми зарослями пахучая ромашка,
дикая гвоздика горит пунцовыми пятнами. В утренней прохладе разлит горький,
здоровый запах полыни, смешанной с нежным, похожим на миндаль, ароматом
повилики. Все блещет и нежится и радостно тянется к солнцу. Только кое-где
в глубоких и узких балках, между крутыми обрывами, поросшими редким
кустарником, еще лежат, напоминая об ушедшей ночи, влажные синеватые тени.
Высоко в воздухе, не видные глазу, трепещут и звенят жаворонки. Неугомонные
кузнечики давно подняли свою торопливую, сухую трескотню. Степь проснулась
и ожила, и кажется, будто она дышит глубокими, ровными и могучими вздохами.
Резко нарушая прелесть этого степного утра, гудит на Гололобовской шахте
обычный шестичасовой свисток, гудит бесконечно долго, хрипло, с надсадою,
точно жалуясь и сердясь. Звук этот слышится то громче, то слабее; иногда он
почти замирает, как будто обрываясь, захлебываясь, уходя под землю, и вдруг
опять вырывается с новой, неожиданной силой.
На огромном зеленеющем горизонте степи только одна эта шахта со своими
черными заборами и торчащей над ними безобразной вышкой напоминает о
человеке и человеческом труде. Длинные красные закопченные сверху трубы
изрыгают, не останавливаясь ни на секунду, клубы черного, грязного дыма.
Еще издали слышен частый звон молотов, бьющих по железу, и протяжный грохот
цепей, и эти тревожные металлические звуки принимают какой-то суровый,
неумолимый характер среди тишины ясного, улыбающегося утра.
Сейчас должна спуститься под землю вторая смена. Сотни две человек толпятся
на шахтенном дворе между штабелей, сложенных из крупных кусков блестящего
каменного угля. Совершенно черные, пропитанные углем, не мытые по целым
неделям лица, лохмотья всевозможных цветов и видов, опорки, лапти, сапоги,
старые резиновые калоши и просто босые ноги, - все это перемешалось в
пестрой, суетливой, галдящей массе. В воздухе так и висит
изысканно-безобразная бесцельная ругань вперемежку с хриплым смехом и
удушливым, судорожным, запойным кашлем.
Но понемногу толпа уменьшается, вливаясь в узкую деревянную дверь, над
которой прибита белая дощечка с надписью: "Ламповая". Ламповая битком
набита рабочими. Десять человек, сидя за длинным столом, беспрерывно
наполняют маслом стеклянные лампочки, одетые сверху в предохранительные
проволочные футляры. Когда лампочки совсем готовы, ламповщик вдевает в
ушки, соединяющие верх футляра с дном, кусочек свинца и расплющивает его
одним нажимом массивных щипцов. Таким образом достигается то, что шахтер до
самого выхода обратно из-под земли никак не может открыть лампочки, а если
даже случайно и разобьется стекло, то проволочная сетка делает огонь
совершенно безопасным. Эти предосторожности необходимы, потому что в
глубине каменноугольных шахт скопляется особый горючий газ, который от огня
мгновенно взрывается, бывали случаи, что от неосторожного обращения с огнем
на шахтах погибали сотни человек.
Получив лампочку, шахтер проходит в другую комнату, где старший табельщик
отмечает его фамилию в дневной ведомости, а двое подручных тщательно
осматривают его карманы, одежду и обувь, чтобы узнать, не несет ли он с
собою папирос, спичек или огнива.
Убедившись, что запрещенных вещей нет, или просто не найдя их, табельщик
коротко кивает головой и бросает отрывисто: "Проходи".
Тогда через следующую дверь шахтер выходит на широкую, длинную крытую
галерею, расположенную над "главным стволом".
В галерее идет кипучая суета смены. В квадратном отверстии, ведущем в глубь
шахты, ходят на цепи, перекинутой высоко над крышей через блок, две
железных платформы. В то время когда одна из них подымается, - другая
опускается на сотню сажен. Платформа точно чудом выскакивает из-под земли,
нагруженная вагонетками с влажным, только что вырванным из недр земли
углем. В один миг рабочие стаскивают вагонетки с платформы, ставят их на
рельсы и бегом влекут их на шахтенный двор. Пустая платформа тотчас же
наполняется людьми. В машинное отделение дается условный знак электрическим
звонком, платформа содрогается и внезапно с страшным грохотом исчезает из
глаз, проваливается под землю. Проходит минута, другая, в продолжение
которых ничего не слышно, кроме пыхтенья машины и лязганья бегущей цепи, и
другая платформа, - но уже не с углем, а битком набитая мокрыми, черными и
дрожащими от холода людьми, вылетает из-под земли, точно выброшенная наверх
какой-то таинственной, невидимой и страшной силой. И эта смена людей и угля
продолжается быстро, точно, однообразно, как ход огромной машины.
Васька Ломакин, или, как его прозвали шахтеры, вообще любящие хлесткие
прозвища, Васька Кирпатый^1, стоит над отверстием главного ствола,
поминутно извергающего из своих недр людей и уголь, и, слегка полуоткрыв
рот, пристально смотрит вниз. Васька - двенадцатилетний мальчик с
совершенно черным от угольной пыли лицом, на котором наивно и доверчиво
смотрят голубые глаза, и со смешно вздернутым носом. Он тоже должен сейчас
спуститься в шахту, но люди его партии еще не собрались, и он дожидается их.
Васька всего полгода как пришел из далекой деревни. Безобразный разгул и
разнузданность шахтерской жизни еще не коснулись его чистой души. Он не
курит, не пьет и не сквернословит, как его однолетки-рабочие, которые все
поголовно напиваются по воскресеньям до бесчувствия, играют на деньги в
карты и не выпускают папиросы изо рта. Кроме "Кирпатого", у него есть еще
кличка "Мамкин", данная ему за то, что, поступая на службу, на вопрос
штейгера: "Ты, поросенок, чей будешь?", он наивно ответил: "А мамкин!", что
вызвало взрыв громового хохота и бешеный поток восхищенной р
...Закладка в соц.сетях
