Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 4.
...Но на вид я старше, да?
- Не нахожу.
В гостиной угрюмо выли басы.
- Все находят, что старше. Так и должно быть. На семнадцатом году у меня уже был ребенок. И я много
работала. Отец ребенка - художник, теперь - говорят - почти знаменитый, он за границей где-то, а
тогда мы питались чаем и хлебом. Первая моя любовь - самая голодная.
"Вот еще одна исповедь", - отметил Самгин, сочувственно покачав головой.
К басам фисгармонии присоединились альты, дисканта, выпевая что-то зловещее, карающее, звуки ползли
в столовую, как дым, а дым папиросы, которую курил Самгин, был слишком крепок и невкусен. И вообще
- все было неприятно.
- Иногда даже сахара не на что было купить. Но - бедный, он был хороший, веселый. Не шуми,
Степанида Петровна. - Это было сказано старухе, которая принесла поднос с посудой.
- Петровна у меня вместо матери, любит меня, точно кошку. Очень умная и революционерка, - вам
смешно? Однако это верно: терпеть не может богатых, царя, князей, попов. Она тоже монастырская, была
послушницей, но накануне пострига у нее случился роман и выгнали ее из монастыря. Работала сиделкой в
больнице, была санитаркой на японской войне, там получила медаль за спасение офицеров из горящего
барака. Вы думаете, сколько ей лет - шестьдесят? А ей только сорок три года. Вот как живут!
Юрин играл, повторяя одни и те же аккорды, и от повторения сила их мрачности как будто росла, угнетая
Самгина, вызывая в нем ощущение усталости. А Таисья ожесточенно упрекала:
- Ах, Клим Иванович, - почему литераторы так мало и плохо пишут о женских судьбах? Просто даже
стыдно читать: все любовь, любовь...
- Но позвольте, любовь...
- Да, да, я знаю, это все говорят: смысл женской жизни! Наверное, даже коровы и лошади не думают так.
Они вот любят раз в год.
Она - раздражала не тем, как говорила, а потому, что разрушала его представление о ней, ему было
скучно и хотелось сказать ей что-нибудь обидное, разозлить еще больше.
- "Любовь и голод правят миром", - напомнил Самгин.
- Нет! Не верю, что это навсегда, - сказала женщина. Он отметил, что густой ее голос звучал грубо,
малоподвижное лицо потемнело и неприятно расширились зрачки.
"Злится", - решил он.
- Вот - увидите, - говорила [она], - и голода не будет, и любовь будет редким счастьем, а не дурной
привычкой, как теперь.
- Скучное будущее обещаете вы, - ответил он на ее смешное пророчество.
- Будет месяц любви, каждый год - месяц счастья. Май, праздник всех людей...
- Это кондитерская мечта, это от пирожного, - сказал Самгин, усмехаясь.
Таисья выпрямилась, точно готовясь кричать, но он продолжал:
- Вы сообразите: каково будет беременным работать на полях, жать хлеб.
Женщина встала, пересела на другой стул и, спрятав лицо за самоваром, сказала:
- Вот как? Вы не любите мечтать? Не верите, что будем жить лучше?
- "Хоть гирше, та инше", - сказал Дронов, появляясь в двери. - Это - бесспорно, до этого - дойдем.
Прихрамывая на обе ноги по очереди, - сегодня на левую, завтра-на правую, но дойдем!
- Ты - как мышь, - встретила его Таисья и пошла в гостиную.
- Я в прихожей подслушивал, о чем вы тут... И осматривал карманы пальто. У меня перчатки вытащили и
кастет. Кастет - уже второй. Вот и вооружайся. Оба раза кастеты в Думе украли, там в раздевалке, должно
быть, осматривают карманы и лишнее - отбирают.
Юрин перестал играть, кашлял, Таисья что-то внушительно говорила ему, он ответил:
- Мне горячее вредно.
Дронов у буфета, доставая бутылки, позванивая стаканами, рассказывал что-то о недавно организованной
фракции октябристов.
- Лидер у них Гололобов, будто бы автор весьма популярного в свое время рассказа, одобренного
Толстым, - "Вор", изданного "Посредником". Рассказец едва ли автобиографический, хотя оный
Гололобов был вице-губернатором.
Самгин нашел, что последняя фраза остроумна, и, усмехаясь, искоса посмотрел на Ивана, подумал:
"Злая дрянь".
- Н-да, - продолжал Дронов, садясь напротив Клима. - Правые - организуются, а у левых -
деморализация. Эсеры взорваны Азефом, у эсдеков группа "Вперед", группочка Ленина, плехановцы
издают "Дневник эсдека", меньшевики-ликвидаторы "Голос эсдека", да еще внефракционная группа
Троцкого. Это - история или - кавардак?
Самгин слушал его невнимательно, его больше интересовала мягкая речь Таисьи в прихожей.
- Я тебя прошу - не приходи! Тебе надобно лежать. Хочешь, я завтра же перевезу тебе фисгармонию?
- Хорошо бы, - пробормотал Дронов. Самгин все яснее сознавал, что он ошибся в оценке этой женщины,
и его досада на нее росла.
- Умирает, - сказала она, садясь к столу и разливая чай. Густые брови ее сдвинулись в одну черту, и
лицо стало угрюмо, застыло. - Как это тяжело: погибает человек, а ты не можешь помочь ему.
- Погибать? - спросил Дронов, хлебнув вина.
- Не балагань, Иван.
- Да - нет, я - серьезно! Я ведь знаю твои... вкусы. Если б моя воля, я бы специально для тебя устроил
целую серию катастроф, войну, землетрясение, глад, мор, потоп - помогай людям, Тося!
Вздохнув, Таисья тихо сказала:
- Дурак.
- Нет, - возразил Дронов. - Дуракам - легко живется, а мне трудно.
- Не жадничай, легче будет.
- Спасибо за совет, хотя я не воспользуюсь им. И, подпрыгнув на стуле, точно уколотый гвоздем, он
заговорил с патетической яростью:
- Клим Иванович - газету нужно! Большую де-мо-кра-ти-че-скую газету. Жив быть не хочу, а газета
будет. Уговаривал Семидубова - наиграй мне двести тысяч - прославлю во всем мире. Он - мычит,
чорт его дери. Но - чувствую - колеблется.
- Я бы в газете - корректоршей или конторщицей, - помечтала Тося.
А в общем было скучно, и Самгина тихонько грызли тягостные ощущения ненужности его присутствия в
этой комнате с окнами в слепую каменную стену, глупости Дронова и его дамы.
"Почему я зависим от них?" Минут через пять он собрался уходить.
- Значит - завтра ищем квартиру? - уверенно сказала Таисья.
- Да, - ответил он.
Квартиру нашли сразу, три маленьких комнаты во втором этаже трехэтажного дома, рыжего, в серых
пятнах; Самгин подумал, что такой расцветки бывают коровы. По бокам парадного крыльца медные и
эмалированные дощечки извещали черными буквами, что в доме этом обитают люди странных фамилий:
присяжный поверенный Я. Ассикритов, акушерка Интралигатина, учитель танцев Волков-Воловик,
настройщик роялей и починка деревянных инструментов П. Е. Скромного, "Школа кулинарного искусства
и готовые обеды на дом Т. П. Федькиной", "Переписка на машинке, 3-й этаж, кв. 6, Д. Ильке", а на двери
одной из квартир второго этажа квадратик меди сообщал, что за дверью живет Павел Федорович Налим.
"Демократия", - поморщился Самгин, прочитав эти вывески.
Но комнаты были светлые, окнами на улицу, потолки высокие, паркетный пол, газовая кухня, и Самгин
присоединил себя к демократии рыжего дома.
В заботах по устройству квартиры незаметно прошло несколько недель. Клим Иванович обставлял свое
жилище одинокого человека не торопясь, осмотрительно и солидно: нужно иметь вокруг себя все
необходимое и - чтобы не было ничего лишнего. Петербург - сырой город, но в доме центральное
отопление, и зимою новая мебель, наверно, будет сохнуть, трещать по ночам, а кроме того, новая мебель
не нравилась ему по формам. Для кабинета Самгин подобрал письменный стол, книжный шкаф и три
тяжелых кресла под "черное дерево", - в восьмидесятых годах эта мебель была весьма популярной среди
провинциальных юристов либерального настроения, и замечательный знаток деталей быта П. Д.
Боборыкин в одном из своих романов назвал ее стилем разочарованных. Для гостиной пригодилась мебель
из московского дома, в маленькой приемной он поставил круглый стол, полдюжины венских стульев,
повесил чей-то рисунок пером с Гудонова Вольтера, гравюру Матэ, изображавшую сердитого СалтыковаЩедрина,
гравюрку Гаварни - французский адвокат произносит речь. Эта обстановка показалась ему
достаточно оригинальной и вполне удовлетворила его.
Разыскивая мебель на Апраксином дворе и Александровском рынке, он искал адвоката, в помощники
которому было бы удобно приписаться. Он не предполагал заниматься юридической практикой, но всетаки
считал нужным поставить свой корабль в кильватер более опытным плавателям в море столичной
жизни. Он поручил Ивану Дронову найти адвоката с большой практикой в гражданском процессе, дельца
не очень громкого и - внепартийного.
- Понимаю! - догадался Дронов. - Не хочешь ходить под ручку с либералами и прочими жуликами из
робких. Так. Найдем сурка. Животное не из редких.
Иван Дронов вертелся, точно кубарь. Самгин привык думать, что кнутик, который подхлестывает этого
человека, - хамоватая жажда большого дела для завоевания больших денег. Но чем более он
присматривался к нянькину внуку, тем чаще являлись подозрения, что Дронов каждый данный момент и во
всех своих отношениях к людям - человечишка неискренний. Он не скрывает своей жадности, потому что
прячет за нею что-то, может быть, гораздо худшее. Вспоминались- те подозрения, которые возбуждала
Марина, вспоминался Евно Азеф. Самгин отталкивал эти подозрения и в то же время невольно пытался
утвердить их.
Реорганизация жизни. Общее стремление преодолеть хаос, создать условия правовой закономерности,
условия свободного развития связанных сил. Для многих действительность стала соблазнительней мечты.
Таисья сказала о нем: мечтатель. Был, но превратился в практика. Не следует так часто встречаться с ним.
Но Дронов был почти необходим. Он знал все, о чем говорят в "кулуарах" Государственной думы, внутри
фракций, в министерствах, в редакциях газет, знал множество анекдотических глупостей о жизни царской
семьи, он находил время читать текущую политическую литературу и, наскакивая на Самгина, спрашивал:
- Ты читал "Общественное движение" Мартова, Потресова? Нет? Вышла первая часть второго тома. Ты -
погляди - посмеешься!
Самгин вспоминал себя в Москве, когда он тоже был осведомителем и оракулом, было досадно, что эта
позиция занята, занята легко, мимоходом, и не ценится захватчиком. И крайне тягостно было слышать
возражения Дронова, которые он всегда делал быстро, даже пренебрежительно.
Однажды Ногайцев, вообще не терпевший противоречий, спорил по поводу земельной реформы
Столыпина с длинным, семинарской выправки землемером Хотяинцевым. Ногайцев - красный,
вспотевший - кричал:
- Зверски ошибочно рассуждаете! Или мужик будет богат, или - погибнем "яко обри, их же несть ни
племени, ни рода".
Обнажив крупные неровные зубы, Хотяинцев предлагал могучим, но неприятно сухим басом:
- Поезжайте в деревню, увидите, как там мироеды дуван дуванят.
Самгин, заметив, что Тося смотрит на него вопросительно, докторально сказал:
- Однако - создано пятьсот семьдесят девять тысяч новых земельных собственников, и, конечно, это
лучшие из хозяев.
- Во-от! - подхватил Ногайцев. - Мы обязаны им великолепным урожаем прошлого года._
Тут и вмешался Дронов, перелистывая записную книжку; не глядя ни на кого, он сказал пронзительно:
- Ерунду плетешь, пан. На сей год число столыпинских помещиков сократилось до трехсот сорока двух
тысяч! Сократилось потому, что сильные мужики скупают землю слабых и организуются действительно
крупные помещики, это - раз! А во-вторых: начались боевые выступления бедноты против отрубников,
хутора - жгут! Это надобно знать, почтенные. Зря кричите. Лучше - выпейте! Провидение божие не
каждый день посылает нам бенедиктин.
В пронзительном голосе Ивана Самгин ясно слышал нечто озлобленное, мстительное. Непонятно было, на
кого направлено озлобление, и оно тревожило Клима Самгина. Но все же его тянуло к Дронову. Там, в
непрерывном вихре разнообразных систем фраз, слухов, анекдотов, он хотел занять свое место
организатора мысли, оракула и провидца. Ему казалось, что в молодости он очень хорошо играл эту роль, и
он всегда верил, что создан именно для такой игры. Он думал:
"Я слишком увлекся наблюдением и ослабил свою волю к действию. К чему, в общем и глубоком смысле,
можно свести основное действие человека, творца истории? К самоутверждению, к обороне против
созданных им идей, к свободе толкования смысла фактов".
Самгин, мысленно повторив последнюю фразу, решил записать ее в тетрадь, где он коллекционировал
свои "афоризмы и максимы".
В квартиру Дронова, как на сцену, влекла его и Тося. За несколько недель он внимательно присмотрелся к
ней и нашел, что единственно неприятное в ней - ее сходство с Мариной, быть может, только внешнее
сходство, - такая же рослая, здоровая, стройная. Неумна, непоколебимо спокойна. По глупости
откровенна, почти до неприличия. Если ее не спрашивать ни о чем, она может молчать целый час, но
говорит охотно и порою с забавной наивностью. О себе рассказывает безжалостно, как о чужом человеке, а
вообще о людях - бесстрастно, с легонькой улыбочкой в глазах, улыбка эта не смягчала ее лица. Клим
Иванович Самгин стал думать, что это существо было бы нелишним и очень удобным в его квартире. Она
все обостряла его любопытство: '
"Странная фигура. Глупа, но, кажется, не без хитрости".
И, сознавая, что влечение к этой женщине легко может расти, он настраивал свое отношение к ней
иронически, полувраждебно,
Однажды, поздно вечером, он позвонил к Дронову. Дверь приоткрылась не так быстро, как всегда, и цепь,
мешавшая вполне открыть ее, не была снята, а из щели раздался сердитый вопрос Таисьи:
- Кто это?
В прихожей надевал пальто человек с костлявым, аскетическим лицом, в черной бороде, пальто было узко
ему. Согнувшись, он изгибался и покрякивал, тихонько чертыхаясь.
- Дайте помогу, - предложила Таисья.
- Спасибо. Готово, - ответил ей гость. - Вот черти... Прощайте.
Шляпу он надел так, будто не желал, чтоб Самгин видел его лицо.
- Я знаю этого человека, - сообщил Самгин.
- Да? - спросила Таисья.
- Его фамилия-Поярков. Таисья, помолчав, спросила:
- За границей познакомились?
- В Москве. Давно.
Таисья молча кивнула головой.
- Иван знаком с ним?
- Нет, - строго сказала Таисья, глядя в лицо его. - Я тоже не знаю - кто это. Его прислал Женя. Плохо
Женьке. Но Ивану тоже не надо знать, что вы видели здесь какого-то Пожарского? Да?
- Пояркова.
- Не надо это знать Ивану, понимаете? Самгин молча кивнул головой, сообразив:
"Очевидно - нелегальный. Что он может делать теперь, здесь, в Петербурге? И вообще в России?"
Привычная упрощенность отношения Самгина к женщинам вызвала такую сцену: он вернулся с Тосей из
магазина, где покупали посуду; день был жаркий, полулежа на диване, Тося, закрыв глаза, расстегнула
верхние пуговицы блузки. Клим Иванович подсел к ней и пустил руку свою под блузку. Тося спросила;
- Что это вас интересует там?
Спросила она так убийственно спокойно и смешно, что Самгин невольно отнял руку и немножко
засмеялся, - это он позволял себе очень редко, - засмеялся и сказал:
- Мне кажется, у вас есть комический талант.
- Если есть, так - не там, - ответила она. Самгин встал, отошел от нее, спросил:
- Вы не пробовали играть на сцене?
- Приглашали. Мой муж декорации писал, у нас актеры стаями бывали, ну и я - постоянно в театре, за
кулисами. Не нравятся мне актеры, все - герои. И в трезвом виде и пьяные. По-моему, даже дети видят
себя вернее, чем люди этого ремесла, а уж лучше детей никто не умеет мечтать о себе.
Самгин послушал, подумал, затем сказал:
- А наверное, вы очень горячая женщина.
- Охладили уже. Любила одного, а живу - с третьим. Вот вы сказали - "любовь и голод правят миром",
нет, голод и любовью правит. Всякие романы есть, а о нищих романа не написано...
- Это очень метко, - признал Самгин.
Он заметил, что после его шаловливой попытки отношение Тоси к нему не изменилось: она все так же
спокойно, не суетясь, заботилась о благоустройстве его квартиры.
Клим Иванович Самгин понимал, что столь заботливое отношение к нему внушено Таисье Дроновым, и
находил ее заботы естественными.
"И любит гнезда вить", - вспомнил он слова Ивана о Таисье.
Она нашла ему прислугу, коренастую, рябую, остроглазую бабу, очень ловкую, чистоплотную, но
несколько излишне и запоздало веселую: волосы на висках ее были седые.
Осенью Клим Иванович простудился: поднялась температура, болела голова, надоедал кашель, истязала
тихонькая скука, и от скуки он спросил:
- Сколько вам лет, Агафья?
- Лета мои будто небольшие: тридцать четыре, - охотно ответила она.
- Рано завели седые волосы. Она усмехнулась и, облизав губы кончиком языка,не сказала ничего, но,
видимо, ждала еще каких-то вопросов.
- Вы давно знаете Дронову?
- Давненько, лет семь-восемь, еще когда Таисья Романовна с живописцем жила. В одном доме жили. Они
- на чердаке, а я с отцом в подвале.
Она стояла, опираясь плечом на косяк двери, сложив руки на груди, измеряя хозяина широко открытыми
глазами.
Самгин лежал на диване, ему очень хотелось подробно расспросить Агафью о Таисье, но он подумал, что
это надобно делать осторожно, и стал расспрашивать Агафью о ее жизни. Она сказала, что ее отец держал
пивную, и, вспомнив, что ей нужно что-то делать в кухне, - быстро ушла, а Самгин почувствовал в ее
бегстве нечто подозрительное.
При первой же встрече он поблагодарил Таисью:
- Славную прислугу нашли вы для меня.
- Ганька - очень хорошая, - подтвердила Таисья. И на вопрос - кто она? - Таисья очень оживленно
рассказала: отец Агафьи был матросом военного флота, боцманом в "добровольном", затем открыл
пивную и начал заниматься контрабандой. Торговал сигарами. Он вел себя так, что матросы считали его
эсером. Кто-то донес на него, жандармы сделали обыск, нашли сигары, и оказалось, что у него большие
тысячи в банке лежат. Арестовали старика.
Самгин отметил, что она рассказывает все веселее и с тем удовольствием, которое всегда звучит в
рассказах людей о пороках и глупости знакомых.
- Я его помню: толстый, без шеи, голова прямо из плеч растет, лицо красное, как разрезанный арбуз, и
точно татуировано, в черных пятнышках, он был обожжен, что-то взорвалось, сожгло ему брови. Усатый,
зубастый, глаза-точно у кота, ручищи длинные, обезьяньи, и такой огромный живот, что руки некуда
девать. Он все держал их за спиной. Наглый, грубый... Агафья с отцом не жила, он выдал ее замуж за
старшего дворника, почти старика, но иногда муж заставлял ее торговать пивом в пивнухе тестя. Жила она
очень несчастно, а я - голодно, и она немножко подкармливала меня с мужем моим, она-добрая! Она
бегала к нам, на чердак. У нас бывало очень весело, молодые художники, студенты, Женя Юрин. Иногда
мы с ней всю ночь до утра рассуждали: почему так скверно все? Но уже кое-что понимали.
- Когда Ганьку с ее стариком тоже арестовали за контрабанду, Женя попросил меня назваться
(двоюродной) [сестрой] ее, ходить на свидание с ней и передавать записки политическим женщинам. Мы
это наладили очень удачно, ни разу не попались. Через несколько месяцев ее выпустили, а отец помер в
тюрьме. Дворника осудили. После тюрьмы Ганька вступила в кружок самообразования, сошлась там с
матросом, жила с ним года два, что ли, был ребенок, мальчугашка. Мужа ее расстреляли в конце пятого
года... До военной службы он был акробатом в цирке, такой гибкий, легкий, горячий. Очень грамотный.
Веселый, точно скворец, танцор. После его смерти Ганька захворала, ее лечили в больнице Святого
Николая, это - сумасшедший дом.
Самгин слушал рассказ молча и внутренне протестуя: никуда не уйдешь от этих историй! А когда Таисья
кончила, он, вынудив себя улыбнуться, сказал:
- Значит, мне будет служить... в некотором роде политическая деятельница и притом - сумасшедшая?
Нахмурясь, сдвинув брови в одну линию, Таисья возразила:
- Напрасно усмехаетесь. Никакая она не деятельница, а просто - революционерка, как все честные люди
бедного сословия. Класса, - прибавила она. - И - не сумасшедшая, а... очень просто, если бы у вас
убили любимого человека, так ведь вас это тоже ударило бы.
И, так как Самгин молчал, она сказала, точно утешая его:
- Зато около вас - человек, который не будет следить за вами, не побежит доносить в полицию.
- Это, конечно, весьма ценно. Попробую заняться контрабандой или печатать деньги, - пошутил Клим
Иванович Самгин. Таисья, приподняв брови, взглянула на него.
- Рассердить меня хотите? Трудное дело.
- Нет, - поспешно сказал Самгин, - нет, я не хочу этого. Я шутил потому, что вы рассказывали о
печальных фактах... без печали. Арест, тюрьма, человека расстреляли.
Она вопросительно посмотрела на него, ожидая еще каких-то слов, но не дождалась и объяснила:
- Что же печалиться? Отца Ганьки арестовали и осудили за воровство, она о делах отца и мужа ничего не
знала, ей тюрьма оказалась на пользу. Второго мужа ее расстреляли не за грабеж, а за участие в
революционной работе.
И, помахивая платком в лицо свое, она добавила:
- Я не одну такую историю знаю и очень люблю вспоминать о них. Они уж - из другой жизни.
Самгин догадался, что подразумевает она под другой жизнью.
- Вы верите, что революция не кончилась? - спросил Самгин; она погрозила ему пальцем, говоря:
- Дурочкой считаете меня, да? Я ведь знаю: вы - не меньшевик. Это Иван качается, мечтает о союзе
мелкой буржуазии с рабочим классом. Но если завтра снова эсеры начнут террор, так Иван будет
воображать себя террористом.
Она усмехнулась.
- Я вам говорила, что он все хочет прыгнуть выше своей головы. Он - вообще... Что ему книга последняя
скажет, то на душе его сверху и ляжет.
"Она очень легко может переехать на другую квартиру, - подумал Самгин и перестал мечтать о переводе
ее к себе. - Большевичка. Наверное - не партийная, а из сочувствующих. Понимает ли это Иван?"
Открытие тем более неприятное, что оно раздражило интерес к этой женщине, как будто призванной
заместить в его жизни Марину.
Как всегда, вечером собрались пестрые люди и, как всегда, начали словесный бой. Орехова восторженно
заговорила о "Бытовом явлении" Короленко, а Хотяинцев, спрятав глаза за серыми стеклами очков,
вставил:
- Три года молчал...
Орехова вскипела, замахала руками:
- Вы не имеете права сомневаться в искренности Короленко! Права не имеете.
- Да я - не сомневаюсь, только поздновато он почувствовал, что не может молчать. Впрочем, и Лев
Толстой долго не мог, - гудел [он], те щадя свой бас.
- И вовсе неправда, что Короленко подражал Толстому, - никогда не подражал!
- Я не говорю, что подражал.
- Не говорите, но намекаете! Ах, какой вы озлобленный! Короленко защищал людей не меньше, чем ваш
Толстой, такой... божественный путаник. И автор непростительной "Крейцеровой сонаты".
Спорили долго, пока не пришел сияющий Ногайцев и не объявил:
- Господа! Имею копию потрясающе интересного документа: письмо московского градоначальника
Рейнбота генералу Богдановичу.
Замолчали, и тогда он прочитал:
- "В Москве у нас тихо, спокойно, К выборам в Думу ровно никакого интереса. Даже предвыборных
собраний кадеты не устраивают. Попробовали устроить одно, - председатель позволил себе
оскорбительные выражения по адресу чина полиции, за что тот собрание закрыл, а я оратора, для примера,
посадил на три месяца. Революционеры собирались недавно на съезд, на котором тоже признали, что в
Москве дела стоят очень плохо, но, к сожалению, считают, что в Петербурге - хорошо, а в Черниговской,
Харьковской и Киевской губерниях - очень хорошо, а в остальных посредственно. Главным образом мне
приходится теперь бороться с простым политическим хулиганством - так все измельчало в
революционном лагере. Университет учится, сходки совершенно непопулярны: на первой было около 2500
(из 9 тысяч), на второй-700, третьего дня-150, а вчера, на трех назначенных,-около 100 человек".
- Наверно - хвастает, - заметил тощенький, остроносый студент Говорков, но вдруг вскочил и радостно
закричал:-Подождите-ка! Да я же это письмо знаю. Оно к 907 году относится. Ну, конечно же. Оно еще в
прошлом году ходило, читалось...
Начали спорить по поводу письма, дым папирос и слов тотчас стал гуще. На столе кипел самовар, струя
серого вара вырывалась из-под его крышки горячей пылью. Чай разливала курсистка Роза Греймаы,
смуглая, с огромными глазами в глубоких глазницах и ярким, точно накрашенным ртом.
Говорков, закинув вальцами черные пряди волос на затылок, подняв вверх надменное желтое лицо,
предложил:
- Обратимся к фактам!
Обратились и - нашли, что Говорков - прав, а Хотяинцев .утешительно сообщил, что для. суждения о
спокойствии страны существуют более солидные факты: ассигновка на содержание тюрем увеличена до
двадцати девяти миллионов, кредиты на секретные расходы правительства тоже увеличены.
- Как видите, о спокойствии нашем заботятся не только Рейнботы в прошлом, но и Столыпин в
настоящем. Назначение махрового реакционера Кассо в министры народного просвещения...
Но его не слушали. Человек в сюртуке, похожий на военного, с холеным мягким лицом, с густыми
светлыми усами, приятным баритоном, но странно и как бы нарочно заикаясь, упрекал Ногайцева:
- Где вы достаете все эти-те-те - ваши апокрифы и - фф-устрашающие бумажки, кого вы - пугаете и
зачем?
- Я, Федор Васильевич, никаких апокрифов... И - никого...
- Н-нет, у вас тенденция заметна, вы именно испугать хотите меня.
- Я? Боже мой! Смешно слышать. Орехова, раскаленная докрасна, размахивая белым платком, яростно
внушала Келлеру и Хотяинцеву:
- Вы прочитайте Томаша Масарика, его "Философские и социологические основы марксизма".
- Милюкова "Очерки" читал и - ничего, жив! Даже Ле-Бона читал, - гудел Келлер.
- Марксизм - это не социализм, - настаивала Орехова и качалась, точно пол колебался под ее ногами.
- Нет, - упрямо, но не спеша твердил Федор Васильевич, мягко улыбаясь, поглаживая усы холеными
пальцами, ногти их сияли, точно перламутр. - Нет, вы стремитесь компрометировать жизнь, вы ее
опыливаете-те-те чепухой. А жизнь, батенька, надобно любить, именно - любить, как строгого, но
мудрого учителя, да, да! В конце концов она все делает по-хорошему.
- Н-ничего подобного, - крикнула ему Орехова, - он прищурил в ее сторону ласковые, но несколько
водянистые глаза и вполголоса сказал:
- Ax, эта добрая женщина... Какие глупые слова:
"ничего подобного!" Все подобно чему-нибудь.
И, снова повысив голос, продолжал проповедова
...Закладка в соц.сетях
