Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 4.
...ов был..."
Дронов вытер платком вспотевший лоб, красные щеки, сел, выпил вина и продолжал тише, даже как будто
грустно:
- Ты - усмехаешься. Понимаю, - ты где-то, там, - он помахал рукою над головой своей. - Вознесся
на высоты философические и - удовлетворен собой, А - вспомни-ко наше детство: тобой -
восхищались, меня - обижали. Помнишь, как я завидовал вам, мешал играть, искал копейку?
- Да, я помню. Ты очень искусно и настойчиво делал это.
Дронов вздохнул и покачал головой.
- Вы, дети родовитых интеллигентов, относились ко мне, демократу, выскочке... аристократически. Как
американцы к негру.
- Преувеличиваешь.
- Может быть. Но детские впечатления отлично запоминаются.
Оглядываясь вокруг и вопросительно глядя на Самгина, Дронов сказал:
- Знаешь, Клим Иванович, огромно количество людей униженных и оскорбленных. Огромно и все растет.
Они - не по Достоевскому, а как будто уже по (Марксу...) И становятся все умнее.
"Он верит, что революция еще не кончена", - решил Самгин.
- Недавно прочитал я роман какого-то Лопатина "Чума", - скучновато стал рассказывать Дронов. -
Только что вышла книжка. В ней говорится, что человечество - глупо, жизнь - скучна, что интересна
она может быть только с богом, с чортом, при наличии необыкновенного, неведомого, таинственного.
Доказывается, что гениальные ученые и все их открытия, изобретения - вредны, убивают воображение,
умерщвляют душу, создают племя самодовольных людей, которым будто бы все известно, ясно и понятно.
А сюжет книги - таков: некрасивый человек, но гениальный ученый отравил Москву чумой, мысль эту
внушил ему пьяный студент. Москва была изолирована и почти вымерла. Случайно узнав, что чума
привита искусственно, - ученого убили. Вот, брат, какие книжки пишут... некрасивые люди.
- Да, - согласился Самгин, - издается очень много хлама.
- Хлам?-Дронов почесал висок.-Нет, не хлам, потому что читается тысячами людей. Я ведь, как
будущий книготорговец, должен изучать товар, я просматриваю все, что издается - по беллетристике,
поэзии, критике, то есть все, что откровенно выбалтывает настроения и намерения людей. Я уже числюсь
в знатоках книги, меня Сытин охаживает, и вообще - замечен!
Голос его зазвучал самодовольно, он держал в руке пустой стакан, приглаживая другою рукой рыжеватые
волосы, и ляжки его поочередно вздрагивали, точно он поднимался по лестнице.
- Теперь дело ставится так: истинная и вечная мудрость дана проклятыми вопросами Ивана Карамазова.
Иванов-Разумник утверждает, что решение этих вопросов не может быть сведено к нормам логическим
или этическим и, значит, к счастью, невозможно. Заметь: к счастью! "Проблемы идеализма" - читал?
Там Булгаков спрашивает: чем отличается человечество от человека? И отвечает: если жизнь личности -
бессмысленна, то так же бессмысленны и судьбы человечества, - здорово?
- Я мало читал за последний год, - сказал Самгин.
- Леонид Андреев, Сологуб, Лев Шестов, Булгаков, Мережковский, Брюсов и - за ними - десятки менее
значительных сочинителей утверждают, что жизнь бессмысленна. Даже - вот как.
Он выхватил из кармана записную книжку и, усмехаясь, вытаращив глаза, радостно воющим тоном
прочитал:
- "Человечество - многомиллионная гидра пошлости",-это Иванов-Разумник. А вот Мережковский:
"Люди во множестве никогда не были так малы и ничтожны, как в России девятнадцатого века". А Шестов
говорит так: "Личная трагедия есть единственный путь к субъективной осмысленности существования".
Хлопнув книжкой по ладони, он сунул ее в карман, допил остатки вина и сказал:
- У меня записано таких афоризмов штук полтораста. Целое столетие доили корову, и - вот тебе сливки!
Хочу издать книжечку под титулом: "К чему пришли мы за сто лет". И - знак вопроса. Заговорил я тебя?
Ну - извини.
Клим Самгин нашел нужным оставить последнее слово за собой.
- Все это у тебя очень односторонне, ведь есть другие явления,-докторально заговорил он, но Дронов,
взмахнув каракулевой шапкой, прервал его речь:
- Чехов и всеобщее благополучие через двести - триста лет? Это он - из любезности, из жалости.
Горький? Этот - кончен, да он и не философ, а теперь требуется, чтоб писатель философствовал. Про
него говорят - делец, хитрый, эмигрировал, хотя ему ничего не грозило. Сбежал из схватки идеализма с
реализмом. Ты бы, Клим Иванович, зашел ко мне вечерком посидеть. У меня всегда народишко бывает.
Сегодня будет. Что тебе тут одному сидеть? А?
- Я подумаю, - сказал Самгин. Дронов уже надел пальто, потопал ногами, обувая галоши, но вдруг
пробормотал:
- А весь этот шум подняли марксисты. Они нагнали страха, они! Эдакий... очень холодный ветер подул, и
все почувствовали себя легко одетыми. Вот и я - тоже. Хотя жирок у меня - есть, но холод - тревожит
все-таки. Жду, - сказал он, исчезая.
Самгин прежде всего ощутил многократно испытанное недовольство собою: было очень неприятно
признать, что Дронов стал интереснее, острее, приобрел уменье сгущать мысли.
"Это - опасное уменье, но - в какой-то степени - оно необходимо для защиты против насилия
враждебных идей, - думал он. - Трудно понять, что он признаёт, что отрицает. И - почему, признавая
одно, отрицает другое? Какие люди собираются у него? И как ведет себя с ними эта странная женщина?"
Еще более неприятно было убедиться, что многие идеи текущей литературы формируют впечатления его,
Самгина, и что он, как всегда, опаздывает с формулировками.
"Мало читаю. И - невнимательно читаю, - строго упрекнул он себя. - Живу монологами и диалогами
почти всегда".
Подумав еще, нашел, что мало видит людей, и принял решение: вечером - к Дронову.
Когда он пришел, Дронова не было дома. Тося полулежала в гостиной на широкой кушетке, под головой
постельная подушка в белой наволоке, по подушке разбросаны обильные пряди темных волос.
- Вот - приятно, - сказала она, протянув Самгину голую до плеча руку, обнаружив небритую
подмышку. - Вы - извините: брала ванну, угорела, сушу волосы. А это добрый мой друг и учитель,
Евгений Васильевич Юрин.
В большом кожаном кресле глубоко увяз какой-то человек, выставив далеко от кресла острые колени
длинных ног.
- Простите, не встану, - сказал он, подняв руку, протягивая ее. Самгин, осторожно пожав длинные сухие
пальцы, увидал лысоватый череп, как бы приклеенный к спинке кресла, серое, костлявое лицо, поднятое к
потолку, украшенное такой же бородкой, как у него, Самгина, и под высоким лбом - очень яркие глаза.
- Садитесь на кушетку, - предложила Тося, подвигаясь. - Евгений Васильевич рассказывает интересно.
- Я думаю - довольно? - спросил Юрин, закашлялся и сплюнул в синий пузырек с металлической
крышкой, а пока он кашлял, Тося успела погладить руку Самгина и сказать:
- Очень хорошо, что вы пришли... Нет, продолжайте, Женечка...
- Так вот, - послушно начал Юрин, - у меня и сложилось такое впечатление: рабочие, которые
особенно любили слушать серьезную музыку, - оказывались наиболее восприимчивыми ко всем вопросам
жизни и, разумеется, особенно-к вопросам социальной экономической политики.
Говорил он характерно бесцветным и бессильным голосом туберкулезного, тускло поблескивали его зубы,
видимо, искусственные, очень ровные и белые. На шее у него шелковое клетчатое кашне, хотя в комнатетепло.
Тося окутана зеленым бухарским халатом, на ее ногах - черные чулки. Самгин определил, что под
халатом должна быть только рубашка и поэтому формы ее тела обрисованы так резко.
"Наверное - очень легко доступна, - решил он, присматриваясь к ее задумчиво нахмуренному лицу. - С
распущенными волосами и лицо и вся она - красивее. Напоминает какую-то картину. Портрет одалиски,
рабыни... Что-то в этом роде".
- В рабочем классе скрыто огромное количество разнообразно талантливых людей, и все они погибают
зря, - сухо и холодно говорил Юрин. - Вот, например...
Вошли две дамы: Орехова и среднего роста брюнетка, очень похожая на галку, - сходство с птицей
увеличилось, когда она, мелкими шагами и подпрыгивая, подскочила к Тосе, наклонилась, целуя ее,
промычала:
- М-мамочка, красавица моя.
Выпрямилась, точно от удара в грудь, и заговорила бойко, крикливо, с ужасом, явно неестественным и
неумело сделанным:
- Юрин? Вы? Здесь? Почему? А - в Крым? Послушайте: это - самоубийство! Тося - как же это?
Тося, бесцеремонно вытирая платком оцелованное лицо, спустила черные ноги на пол и исчезла, сказав:
- Знакомьтесь: Самгин - Плотникова, Марфа Николаевна. Пойду оденусь.
Орехова солидно поздоровалась с нею, сочувственно глядя на Самгина, потрясла его руку и стала помогать
Юрину подняться из кресла. Он принял ее помощь молча и, высокий, сутулый, пошел к фисгармонии,
костюм на нем был из толстого сукна, но и костюм не скрывал остроты его костлявых плеч, локтей, колен.
Плотникова поспешно рассказывала Ореховой:
- Вырубова становится все более влиятельной при дворе, царица от нее - без ума, и даже говорят, что
между ними эдакие отношения...
Она определила отношения шопотом и, с ужасом воскликнув: - Подумайте! И это - царица! -
продолжала: - А в то же время у Вырубовой - любовник, -какой-то простой сибирский мужик, богатырь,
гигантского роста, она держит портрет его в евангелии... Нет, вы подумайте: в евангелии портрет
любовника! Чорт знает что1
- Все это, друг мой, пустяки, а вот я могу сказать новость...
- Что такое, что?
- Потом скажу, когда придут Дроновы. Юрин начал играть на фисгармонии что-то торжественное и
мрачное. Женщины, сидя рядом, замолчали. Орехова слушала, благосклонно покачивая головою,
оттопырив губы, поглаживая колено. Плотникова, попудрив нос, с минуту посмотрев круглыми глазами
птицы в спину музыканта, сказала тихонько:
- Это ему, наверное, вредно... Это ведь, кажется, церковное, да?
Явилась Тося в голубом сарафане, с толстой косой, перекинутой через плечо на грудь, с бусами на шее, -
теперь она была похожа на фигуру с картины Маковского "Боярская свадьба".
- Хорошо играет? - спросила она Клима, он молча наклонил голову, - фисгармония вообще не
нравилась ему, а теперь почему-то особенно неприятно было видеть, как этот человек, обреченный
близкой смерти, двигая руками и ногами, точно карабкаясь куда-то, извлекает из инструмента густые,
угрюмые звуки.
- У него силы нет, - тихо говорила Тося. - А еще летом он' у нас на даче замечательно играл, особенно
на рояле.
- Вам очень идет сарафан,-сказал Самгин.
- Да, идет, - подтвердила Тося, кивнув головой, заплетая конец косы ловкими пальцами. - Я люблю
сарафаны, они - удобные.
Она замолчала, и сквозь музыку Самгин услыхал тихий спор двух дам:
- Поверьте мне: Думбадзе был ранен бомбой!
- Нет. Это неверно.
- Да, да! Оторвало козырек фуражки... и...
- Никаких - и!
- Ваше имя-Татьяна?-спросил Самгин.
- Таисья, - очень тихо ответила женщина, взяв папиросу из его пальцев: - Но, когда меня зовут Тося, я
кажусь сама себе моложе. Мне ведь уже двадцать пять.
Закурив, она продолжала так же тихо и глядя в затылок Юрина:
- Грозная какая музыка! Он всегда выбирает такую. Бетховена, Баха. Величественное и грозное. Он -
удивительный. И-вот-болен, умирает.
Самгин взглянул в лицо ее, - брови ее сурово нахмурились, она закусила нижнюю губу, можно было
подумать, что она сейчас заплачет. Самгин торопливо спросил: давно она знает Юрина?
Скучноватым полушепотом, искусно пуская в воздух кольца дыма, она сказала:
- Восемь лет. Он телеграфистом был, учился на скрипке играть. Хороший такой, ласковый, умный. Потом
его арестовали, сидел в тюрьме девять месяцев, выслали в Архангельск. Я даже хотела ехать к нему, но он
бежал, вскоре его снова арестовали в Нижнем, освободился уже в пятом году. В конце шестого опять
арестовали. Весной освободили по болезни, отец хлопотал, Ваня - тоже. У него был брат слесарь, потом
матрос, убит в Свеаборге. А отец был дорожным мастером, потом - подрядчиком по земляным работам,
очень богатый, летом этим - умер. Женя даже хоронить его не пошел. Его вызвали сюда по делу о
наследстве, но Женя говорит, что нарочно затягивают дело, ждут, чтоб он помер.
"Почему она так торопится рассказать о себе?" - подозрительно думал Самгин.
Слушать этот шопот под угрюмый вой фисгармонии было очень неприятно, Самгин чувствовал в этом
соединении что-то близкое мрачному юмору и вздохнул облегченно, когда Юрин, перестав играть,
выпрямил согнутую спину и сказал:
- Это - музыка Мейербера к трагедии Эсхила "Эвмениды". На сундуке играть ее - нельзя, да и забыл я
что-то. А -чаю дадут?
- Идем, - сказала Тося, вставая.
Грузная, мужеподобная Орехова, в тяжелом шерстяном платье цвета ржавого железа, положив руку на
плечо Плотниковой, стучала пальцем по какой-то косточке и говорила возмущенно:
- В "Кафе де Пари", во время ми-карем великий князь Борис Владимирович за ужином с кокотками сидел
опутанный серпантином, и кокотки привязали к его уху пузырь, изображавший свинью. Вы - подумайте,
дорогая моя, это - представитель царствующей династии, а? Вот как они позорят Россию! Заметьте: это
рассказывал Рейнбот, московский градоначальник.
-Ужас, ужас!-шипящими звуками отозвалась Плотникова. - Говорят, что Балетта, любовница великого
князя Алексея, стоит нам дороже Цусимы!
- А - что вы думаете? И - стоит! Юрин, ведя Тосю под руку, объяснял ей:
- Эвмениды, они же эриннии, богини мщения, величавые, яростные богини. Вроде Марии Ивановны.
- Что, что? Вроде меня - кто? - откликнулась Орехова тревожно, как испуганная курица.
Из прихожей появился Ногайцев, вытирая бороду платком, ласковые глаза его лучисто сияли, за ним важно
следовал длинноволосый человек, туго застегнутый в черный сюртук, плоскогрудый и неестественно
прямой. Ногайцев тотчас же вытащил из кармана бумажник, взмахнул им и объявил:
- Чрезвычайно интересная новость!
- И у меня есть! - торопливо откликнулась Орехова.
- А - что у вас?
- Нет, сначала вы скажите.
Ногайцев, спрятав бумажник за спину, спросил:
- Почему я? Первое место - даме!
- Нет, нет! Не в этом случае!
Пока они спорили, человек в сюртуке, не сгибаясь, приподнял руку Тоси к лицу своему, молча и длительно
поцеловал ее, затем согнул ноги прямым углом, сел рядом с Климом, подал ему маленькую ладонь, сказал
вполголоса:
- Антон Краснов.
Самгин, пожимая его руку, удивился: он ожидал, что пальцы крепкие, но ощутил их мягкими, как бы
лишенными костей.
Явился Дронов, пропустив вперед себя маленькую, кругленькую даму в пенснэ, с рыжеватыми кудряшками
на голове, с красивеньким кукольным лицом. Дронов прислушался к спору, вынул из кармана записную
книжку, зачем-то подмигнул Самгину и провозгласил:
- Внимание!
Затем он громко и нараспев, подражая дьякону, начал читать:
- "О, окаянный и презренный российский Иуда..."
- Вот, вот, - вскричал Ногайцев. - И у меня это! А-у вас?-обратился он к Ореховой.
- Ну, да, - невесело сказала она, кивнув головой.
- Внимание! - повторил Дронов и начал снова:
- "...Иуда, удавивший в духе своем все святое, нравственно чистое и нравственно благородное,
повесивший себя, как самоубийца лютый, на сухой ветке возгордившегося ума и развращенного таланта,
нравственно сгнивший до мозга костей и своим возмутительным нравственно-религиозным злосмрадием
заражающий всю жизненную атмосферу нашего интеллигентного общества! Анафема тебе, подлый,
разбесившийся прелестник, ядом страстного и развращающего твоего таланта отравивший и приведший к
вечной погибели многие и многие души несчастных и слабоумных соотечественников твоих".
Пока Дронов читал - Орехова и Ногайцев проверяли текст по своим запискам, а едва он кончил -
Ногайцев быстро заговорил:
- Это - из речи епископа Гермогена о Толстом, - понимаете? Каково?
- Невежественно, - пожимая плечами, заявил Краснов:-Обратите внимание на сочетание словнравственно-религиозное
злосмрадие? Подумайте, допустимо ли таковое словосочетание в карающем
глаголе церкви?
Рыженькая дама, задорно встряхнув кудрями, спросила тоном готовности спорить долго и непримиримо:
- А - если ересь?
- Ежели ересь злосмрадна - как же она может быть наименована религиозно-нравственной? Сугубо
невежественно.
Публика зашумела, усердно обнаруживая друг пред другом возмущение речью епископа, но Краснов
постучал чайной ложкой по столу и, когда люди замолчали, кашлянул и начал:
- Вульгарная речь безграмотного епископа не может оскорбить нас, не должна волновать. Лев Толстой -
явление глубочайшего этико-социального смысла, явление, все еще не получившее правильной,
объективной оценки, приемлемой для большинства мыслящих людей.
Он, видимо, приучил Ногайцева и женщин слушать себя, они смирно пили чай, стараясь не шуметь
посудой. Юрин, запрокинув голову на спинку дивана, смотрел в потолок, только Дронов, сидя рядом с
Тосей, бормотал:
- В Москву, обязательно, завтра. А - ты?
- Нет. Не хочу, - сказала Тося довольно громко, точно бросив камень в спокойно текущий ручей.
- В небольшой, но высоко ценной брошюре Преображенского "Толстой как мыслитель-моралист" дано
одиннадцать определений личности и проповеди почтенного и знаменитого писателя, - говорил Краснов,
дремотно прикрыв глаза, а Самгин, искоса наблюдая за его лицом, думал:
"Должно быть, он потому так натянуто прямо держится и так туго одет, что весь мягкий, дряблый, как его
странные руки".
Черное сукно сюртука и белый, высокий, накрахмаленный воротник очень невыгодно для Краснова
подчеркивали серый тон кожи его щек, волосы на щеках лежали гладко, бессильно, концами вниз, так же и
на верхней губе, на подбородке они соединялись в небольшой клин, и это придавало лицу странный вид:
как будто все оно стекало вниз. Лоб исчерчен продольными морщинами, длинные волосы на голове мягки,
лежат плотно и поэтому кажутся густыми, но сквозь их просвечивает кожа. Глаза - невидимы, устало
прикрыты верхними веками, нос - какой-то неудачный, слишком и уныло длинен.
"Вероятно, ему уже за сорок", - определил Самгин, слушая, как Краснов перечисляет:
- Пантеист, атеист, рационалист-деист, сознательный лжец, играющий роль русского Ренана или
Штрауса, величайший мыслитель нашего времени, жалкий диалектик и так далее и так далее и, наконец,
даже проповедник морали эгоизма, в которой есть и эпикурейские и грубо утилитарные мотивы и
социалистические и коммунистические тенденции, - на последнем особенно настаивают профессора:
Гусев, Козлов, Юрий Николаев, мыслители почтенные.
- И всё - ерунда, - сказал Юрин, бесцеремонно зевнув. - Ерунда и празднословие, - добавил он, а
Тося небрежно спросила оратора:
- Чаю хотите?
Заговорили все сразу, не слушая друг друга, но как бы стремясь ворваться в прорыв скучной речи, дружно
желая засыпать ее и память о ней своими словами. Рыженькая заявила:
- Я сомневаюсь, что речь Гермогена записана правильно...
- Верный источник, верный, - кричала Орехова, притопывая ногой.
Плотникова, стоя с чашкой чаю в руке, говорила Краснову:
- Анархист-коммунист-вы забыли напомнить! А это самое лучшее, что сказано о нем.
Ногайцев ласково уговаривал Юрина:
- Не-ет, вы чрезвычайно резко! Ведь надо понять, определить, с нами он или против?
- С кем - с нами? - спрашивал Юрин. А Дронов, вытаскивая из буфета бутылки и тарелки с закусками,
ставил их на стол, гремел посудой.
- Вот так всегда и спорят, - сказала Тося, улыбаясь Самгину. - Вы - не любите спорить?
- Нет, - сказал он, женщина одобрительно кивнула головой:
- Это - хорошо. А Женя - любит, хотя ему вредно. Облако синеватого дыма колебалось над столом.
- Завтра еду в Москву, - сказал Дронов Самгину. - Нет ли поручения? Сам едешь? Завтра? Значит,
вместе!
- Надо протестовать, - кричала рыжая, а Плотникова предложила:
- Послать речь Гермогена в Европу...
- Дорогой мой, - уговаривал Ногайцев, прижав руку к сердцу. - Сочиняют много! Философы,
литераторы. Гоголь испугался русской тройки, закричал... как это? Куда ты стремишься и прочее. А -
никакой тройки и не было в его время. И никто никуда не стремился, кроме петрашевцев, которые хотели
повторить декабристов. А что же такое декабристы? Ведь, с вашей точки, они феодалы. Ведь они...
комики, между нами говоря.
Юрин вскрикивал хрипло:
- Вы сами - комик...
- Ну, да, - с вашей точки, люди или подлецы или дураки, - благодушным тоном сказал Ногайцев, но
желтые глаза его фосфорически вспыхнули и борода на скулах ощетинилась. К нему подкатился Дронов с
бутылкой в руке, на горлышке бутылки вверх дном торчал и позванивал стакан.
- Идем, идем, - сказал он, подхватив Ногайцева под руку и увел в гостиную. Там они, рыженькая дама и
Орехова, сели играть в карты, а Краснов, тихонько покачивая головою, занавесив глаза ресницами, сказал
Тосе:
- Люди, милая Таисья Романовна, делятся на детей века и детей света. Первые поглощены тем, что
видимо и якобы существует, вторые же, озаренные светом внутренним, взыскуют града невидимого...
- Вот какая у нас компания, - прервала его Тося, разливая красное вино по стаканам. - Интересная?
- Да, очень, - любезно ответил Самгин, а Юрин пробормотал [что-то], протягивая руку за стаканом.
- Ну - как? Читаете книжку Дюпреля? - спросил Краснов. Тося, нахмурясь, ответила:
- Пробую. Очень трудно понимать.
- Это "Философию мистики" - что ли? - осведомился Юрин и, не ожидая ответа, продолжал:
- Не читай, Тося, ерундовая философия.
- Докажите, - предложил Краснов, но Тося очень строго попросила:
- Нет, пожалуйста, не надо спорить! Вы, Антон Петрович, лучше расскажите про королеву.
Краснов, покорно наклонив голову, потер лоб ладонью, заговорил:
- Шведская королева Ульрика-Элеонора скончалась в загородном своем замке и лежала во гробе. В
полдень из Стокгольма приехала подруга ее, графиня Стенбок-Фермор и была начальником стражи
проведена ко гробу. Так как она слишком долго не возвращалась оттуда, начальник стражи и офицеры
открыли дверь, и-что же представилось глазам их?
В гостиной люди громко назначали:
- Черви.
- Бубенцы, - выкрикивал Ногайцев.
- Королева сидела в гробу, обнимая графиню. Испуганная стража закрыла дверь. Знали, что графиня
Стенбок тоже опасно больна. Послан был гонец в замок к ней, и - оказалось, что она умерла именно в ту
самую минуту, когда ее видели в объятиях усопшей королевы.
- Ясно! - сказал Юрин. - Стража была вдребезги пьяная.
Краснов рассказал о королеве вполголоса и с такими придыханиями, как будто ему было трудно говорить.
Это было весьма внушительно и так неприятно, что Самгин протестующе пожал плечами. Затем он
подумал:
"Руки у него вовсе не дряблые".
Да, у Краснова руки были странные, они все время, непрерывно, по-змеиному гибко двигались, как будто
не имея костей от плеч до пальцев. Двигались как бы нерешительно, слепо, но пальцы цепко и
безошибочно ловили все, что им нужно было: стакан вина, бисквит, чайную ложку. Движения этих рук
значительно усиливали неприятное впечатление рассказа. На слова Юрина Краснов не обратил внимания,
покачивая стакан, глядя невидимыми глазами на игру огня в красном вине, он продолжал все так же
вполголоса, с трудом:
- О событии этом составлен протокол и подписан всеми, кто видел его. У нас оно опубликовано в
"Историческом и статистическом журнале" за 1815 год.
- Нашли место, где чепуху печатать, - вставил Юрин, покашливая и прихлебывая вино, а Тося,
усмехаясь, сказала:
- Я очень люблю все такое. Читать - не люблю, а слушать готова всегда. Я - страх люблю. Приятно,
когда мураши под кожей бегают. Ну, еще что-нибудь расскажите.
- Охотно, - согласился Краснов.
- Без трех, - сердито, басом сказала Орехова.
- А - зачем ходили с дамы пик? - упрекнул ее Ногайцев.
- Иван Пращев, офицер, участник усмирения поляков в 1831 году, имел денщика Ивана Середу. Оный
Середа, будучи смертельно ранен, попросил Пращева переслать его, Середы, домашним три червонца.
Офицер сказал, что пошлет и даже прибавит за верную службу, но предложил Середе: "Приди с того света
в день, когда я должен буду умереть". - "Слушаю, ваше благородие", - сказал солдат и помер.
- А у меня - десятка, хо-хо! - радостно возгласил Дронов.
- Через тридцать лет Пращев с женой, дочерью и женихом ее сидели ночью в саду своем. Залаяла собака,
бросилась в кусты. Пращев - за нею и видит: стоит в кустах Середа, отдавая ему честь. "Что, Середа,
настал день смерти моей?"-"Так точно, ваше благородие!"
- Вот это - дисциплина! - восхищенно сказал Юрин, но иронический возглас его не прервал
настойчивого течения рассказа:
- Пращев исповедался, причастился, сделал все распоряжения, а утром к его ногам бросилась жена
повара, его крепостная, за нею гнался [повар] с ножом в руках. Он вонзил нож не в жену, а в живот
Пращева, от чего тот немедленно скончался.
- Страшно жить, Тося! - вскричал Юрин.
- Страшно - слушать, а жить... жить-то не страшно, - ответила она, начиная убирать чайную посуду со
стола.
В гостиной Ногайцев громко, тоскливо жаловался:
- Это не игра, а - уголовщина. Предательство. Дронов - хохотал, а рыжая дама захлебывалась звонким
смехом, и сокрушенно мычала Орехова.
- Вы, господин Юрин, все иронизируете, - заговорил Краснов, передвигая Тосе вымытые чашки. - Я,
видимо, кажусь вам идиотом...
- Диагноз приблизительно верный.
- Вот видите, вам уже хочется оскорбить меня...
- Тем, что я считаю ваше самоопределение правильным? - спросил Юрин.
- Ага, вы уже отняли слово приблизительно! Самгин поморщился, думая:
"Кажется, начнут ругаться".
И действительно, Краснов заговорил голосом повышенным и шипящим, как бы втягивая воздух сквозь
зубы.
- Вам, человеку опасно, неизлечимо больному, следовало бы...
- Умереть, - докончил Юрин. - Я и умру, подождите немножко. Но моя болезнь и смерть - мое
личное дело, сугубо, узко личное, и никому оно вреда не принесет. А вот вы - вредное... лицо. Как
вспомнишь, что вы - профессор, отравляете молодежь, фабрикуя из нее попов... - Юрин подумал и
сказал просительно, с юмором:- Очень хочется, чтоб вы померли раньше меня, сегодня бы! Сейчас...
- Убейте, - предложил Краснов, медленно, как бы с трудом выпрямив шею, подняв лицо. Голубовато
блеснули узкие глазки.
- Сил нет, - ответил Юрин.
Держа в руках самовар, Тося сказала негромко:
- Вы - что? С ума сошли? Прошу прекратить эти... шуточки. Тебе, Женя, вредно сердиться, вина пьешь
ты много. Да и куришь.
...Закладка в соц.сетях
