Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 4.
... дурак. Вам следовало именно вором притвориться, я позвонил бы в полицию, она бы
вас увела и с миром отпустила к очередным вашим делам, тут и - конец истории. Ну-ко, расскажите, "как
дошли вы до жизни такой?" Оказалось: сын чиновника почты, служил письмоводителем в женской
гимназии, давал девицам нелегальную литера-гуру, обнаружили, арестовали, пригрозили, предложилисогласился.
Спрашиваю: "А как же - Поля?" - "А ода, говорит, тоже со мной служит". Пришлось
раскланяться с девушкой. Я потом в палате рассказываю: дело, очевидно, плохо, если начались тайные
обыски у членов прокурорского надзора! Вызвало меня непосредственное мое начальство и внушает: "Вы,
говорит, рассказываете анекдоты, компрометирующие власть. Вы, говорит, забыли, что Петр Великий
называл прокурора "государевым оком".
Говорил Тагильский медленно, утомленно воркующим голосом. Самгин пытался понять: зачем он
рассказывает это? И вдруг прервал рассказ, спросив:
- Не объясните ли вы: какой смысл имело для вас посещение мною... тюрьмы?
- А я - ждал, что вы спросите об этом, - откликнулся Тагильский, сунул руки в карманы брюк,
поддернул их, шагнул к двери в столовую, прикрыл ее, сунул дымный окурок в землю кадки с фикусом. И,
гуляя по комнате, выбрасывая коротенькие ноги смешно и важно, как петух, он заговорил, как бы читая
документ:
- Подозреваемый в уголовном преступлении - в убийстве, - напомнил он, взмахнув правой рукой, -
выразил настойчивое желание, чтоб его защищали на суде именно вы. Почему? Потому что выквартирант
его? Маловато. Может быть, существует еще какая-то иная связь? От этого подозрения
Безбедов реабилитировал вас. Вот - один смысл.
Он подошел к Самгину и, почти упираясь животом в его колени, продолжал:
- Есть-другой. Но он... не совсем ясен и мне самому.
Красное лицо его поблекло, прищуренные глаза нехорошо сверкнули.
- Я понимаю вас; вам кажется, что я хочу устроить вам некую судебную пакость.
- Вы ошибаетесь...
- Бросьте, Самгин.
Махнув рукой, Тагильский снова начал шагать, говоря в тоне иронии:
- Получается так, что я вам предлагаю товар моей откровенности, а вы... не нуждаетесь в нем и, видимо,
убеждены: гнилой товар.
-Вы, конечно, знаете, что люди вообще не располагают к доверию, - произнес Самгин докторально, но
тотчас же сообразил, что говорит снисходительно и этим может усилить иронию гостя. Гость, стоя спиной
к нему, рассматривая корешки книг в шкафе, сказал:
- Даже сами себе плохо верят. Он повернулся, как мяч, и добавил:
- Русский интеллигент живет в непрерывном состоянии самозащиты и непрерывных упражнениях в
эристике.
- Это - очень верно, - согласился Клим Самгин, опасаясь, что диалог превратится в спор. - Вы, Антон
Никифорович, сильно изменились, - ласково, как только мог, заговорил он, намереваясь сказать гостю
что-то лестное. Но в этом не оказалось надобности, - горничная позвала к столу.
- Есть я люблю, - сказал Тагильский. Самгин налил водки, чокнулись, выпили, гость тотчас же налил по
второй, говоря:
- Я начинаю с трех, по завету отца. Это - лучший из его заветов. Кажется, я - заболеваю. Температура
лезет вверх, какая-то дрожь внутри, а под кожей пузырьки вскакивают и лопаются. Это обязывает меня
крепко выпить.
Стараясь держаться с ним любезнее, Самгин усердно угощал его, рассказывал о Париже, Тагильский
старательно насыщался, молчал и вдруг сказал, тряхнув головой:
- В Москве, когда мы с вами встретились, я начинал пить. - Сделав паузу, он прибавил: - Чтоб не
думать.
- Вы - москвич? - спросил Самгин.
- Туляк. Отец мой самовары делал у братьев Баташевых.
Он вытер губы салфеткой и, не доверяя ей, облизал языком.
- Я - интеллигент в первом поколении. А вы? - спросил он, раздув щеки усмешкой.
- В третьем, - сказал Самгин. Тагильский, готовясь закурить папиросу, пробормотал:
- Уже аристократ, в сравнении со мной. Самгин, тоже закурив, вопросительно посмотрел на него.
- Интересная тема, - сказал Тагильский, кивнув головой. - Когда отцу было лет под тридцать, он
прочитал какую-то книжку о разгульной жизни золотоискателей, соблазнился и уехал на Урал. В пятьдесят
лет он был хозяином трактира и публичного дома в Екатеринбурге.
Тагильский, прищурив красненькие глазки, несколько секунд молчал, внимательно глядя в лицо Самгина,
Самгин, не мигнув, выдержал этот испытующий взгляд.
- Мать, лицо без речей, умерла, когда мне было одиннадцать лет. В тот же год явилась мачеха, вдова
дьякона, могучая, циничная и отвратительно боголюбивая бабища. Я ее хотел стукнуть бутылкой - пустой
- по голове, отец крепко высек меня, а она поставила на колени, сама встала сзади меня тоже на колени.
"Проси у бога прощения за то, [что] поднял руку на меня, богоданную тебе мать!" Молиться я должен был
вслух, но я начал читать непотребные стихи. Высекли еще раз, и отец до того разгорелся, что у него
"сердце зашлось", и мачеха испугалась, когда он, тоже большой, толстый, упал, задыхаясь. Потом оба они
плакали. Люди чувствительные...
Самгин слушал и, следя за лицом рассказчика, не верил ему. Рассказ напоминал что-то читанное, одну из
историй, которые сочинялись мелкими писателями семидесятых годов. Почему-то было приятно узнать,
что этот модно одетый человек - сын содержателя дома терпимости и что его секли.
- Жили тесно, - продолжал Тагильский не спеша и как бы равнодушно. - Я неоднократно видел... так
сказать, взрывы страсти двух животных. На дворе, в большой пристройке к трактиру, помещались подлые
девки. В двенадцать лет я начал онанировать, одна из девиц поймала меня на этом и обучила предпочитать
нормальную половую жизнь...
Самгин спрятал лицо в дым папиросы, соображая:
"Зачем ему нужно рассказывать эти гадости? Если б я испытал подобное, я счел бы своим долгом забыть
об этом... Мотивы таких грязных исповедей невозможно понять".
Тагильский говорил расширив глаза, глядя через голову Самгина, там, за окном, в саду, посвистывал ветер,
скрипел какой-то сучок.
- Меня так били, что пришлось притвориться смирненьким, хотя я не один раз хотел зарезать отца или
мачеху. Но все-таки я им мешал жить. Отец высоко ценил пользу образования, понимая его как
независимость от полиции, надоедавшей ему. Он взял репетитора, я подготовился в гимназию и кончил ее
с золотой медалью. Не буду говорить, чего стоило это мне. Жил я не в трактире, а у сестры мачехи, она
сдавала комнаты со столом для гимназистов. От участия в кружках самообразования не только уклонялся,
но всячески демонстрировал мое отрицательное, даже враждебное отношение к ним. Там были дети
легкой жизни - сыновья торговцев из уездов, инженеров, докторов с заводов - аристократы. Отец не
баловал меня деньгами, требовал только, чтоб я одевался чисто. Я обыгрывал сожителей в карты и копил
деньги.
Настроение Самгина двоилось: было приятно, что человек, которого он считал опасным, обнажается,
разоружается пред ним, и все более настойчиво хотелось понять: зачем этот кругленький, жирно
откормленный человек откровенничает? А Тагильский ворковал, сдерживая звонкий голос свой, и все
чаще сквозь скучноватую воркотню вырывались звонкие всхлипывания.
"Он чем-то напоминает Бердникова", - предостерег себя Самгин.
- Был в седьмом классе - сын штейгера, руководитель кружка марксистов, упрямый, носатый парень... В
прошлом году я случайно узнал, что его третий раз отправили в ссылку... Кажется, даже - в каторгу. Он
поучал меня, что интеллигенты - такая же прислуга буржуазии, как повара, кучера и прочие. Из чувства
отвращения ко всему, что меня обижало, я решил доказать ему, что это - неверно. Отец приказал мне
учиться в томском университете на врача или адвоката, но я уехал в Москву, решив, что пойду в
прокуратуру. Отец отказал мне в помощи. Учиться я любил, профессора относились ко мне благосклонно,
предлагали остаться при университете. Но на четвертом курсе я женился, жена из солидной судейской
семьи, отец ее - прокурор в провинции, дядя - профессор. Имел сына, он помер на пятом году. Честный
был, прямодушный человечек. Запрещал матери целовать его. "У тебя, говорит, губы в мыле". Мылом он
называл помаду. "Ты, говорит, мама, кричишь на лапу, как на повара". Повара он терпеть не мог. После его
смерти с женой разошелся.
Тагильский вдруг резко встряхнулся на стуле, замигал глазами и торопливо проговорил:
- Вы извините мне... этот монолог...
- Полноте, что вы! - воскликнул Самгин, уверенно чувствуя себя человеком более значительным и
сильным, чем гость его. - Я слушал с глубоким интересом. И, говоря правду, мне очень приятно, лестно,
что вы так...
- Ну, и прочее, - прервал его Тагильский, подняв бокал на уровень рта.- Ваше здоровье!
Выпил, чмокнул, погладил щеки ладонями и шумно вздохнул.
- Как видите, пред вами - типичный неудачник. Почему? Надо вам сказать, что мою способность
развязывать процессуальные узлы, путаницу понятий начальство весьма ценит, и если б не это, так меня
давно бы уже вышибли из седла за строптивость характера и любовь к обнажению противоречий. В
практике юристов важны не люди, а нормы, догмы, понятия, - это вам должно быть известно. Люди, с их
деяниями, потребны только для проверки стойкости понятий и для вящего укрепления оных.
Тагильский встал, подошел к окну, подышал на стекло, написал пальцем икс, игрек и невнятно произнес:
- А люди построены на двух противоречивых началах, биологическом и социальном. Первое
повелительно диктует: стой на своем месте и всячески укрепляй оное, иначе - соседи свергнут во прах. А
социальное начало требует тесного контакта с соседями по классу. Вот уже и - причина многих
скандалов. Кроме того, существует насилие класса и месть его. Вы, интеллигент в третьем поколении, едва
ли поймете, в чем тут заковыка. Я же вот отлично понимаю, что мой путь через двадцать лет должен
кончиться в кассационном департаменте сената, это - самое меньшее, чего я в силах достичь. Но
обстановочка министерства юстиции мне противна. Органически противна. Противно - все: люди,
понятия, намерения, дела. - Бормотал он все более невнятно.
"Пьянеет, - решил Самгин, усмехаясь и чувствуя, что устал от этого человека. - Человек чужого стиля.
По фигуре, по тому, как он ест, пьет, он должен быть весельчаком".
Опасаясь, что гость внезапно обернется и заметит усмешку на его лице, Самгин погасил ее.
"Сын содержателя дома терпимости - сенатор".
Снова вспомнилось, каким индюком держался Тагильский в компании Прейса. Вероятно, и тогда уже он
наметил себе путь в сенат. Грубоватый Поярков сказал ему: "Считать - нужно, однако не забывая, что
посредством бухгалтерии революцию не сделаешь". Затем он говорил, что особенное пристрастие к
цифрам обнаруживают вульгаризаторы Маркса и что Маркс не просто экономист, а основоположник
научно обоснованной философии экономики.
Товарищ прокурора откатился в угол, сел в кресло, продолжая говорить, почесывая пальцами лоб.
Самгин, отвлеченный воспоминаниями, слушал невнимательно, полудремотно и вдруг был разбужен
странной фразой:
- Душа, маленькая, как драгоценный камень.
- Простите, это - у кого?
- У Сомовой. За год перед этим я ее встретил у одной теософки, есть такая глупенькая, тощая и
тщеславная бабенка, очень богата и влиятельна в некоторых кругах. И вот пришлось встретиться в камере
"Крестов", - она подала жалобу на грубое обращение и на отказ поместить ее в больницу.
- Сомову?
- Да.
"Я ее знал", - хотел сказать Самгин, но воздержался.
- Акулька, - нормальным голосом, очень звонко произнес Тагильский. Тонкий мастер внешних
наблюдений, Самгин отметил, что его улыбка так тяжела, как будто мускулы лица сопротивляются ей. И
она совершенно закрывает маленькие глазки Тагильского.
- Знаете Акульку? Игрушка, выточенная из дерева, а в ней еще такая же и еще, штук шесть таких, а в
последней, самой маленькой - деревянный шарик, он уже не раскрывается. Я имел поручение открыть
его. Девица эта организовала побег из ссылки для одного весьма солидного товарища. И вообще - девица,
осведомленная в конспиративной технике. Арестовали ее на явочной квартире, и уже третий раз. Я ожидал
встретить эдакую сердитую волчицу и увидел действительно больную фигурку, однолюбку революционной
идеи, едва ли даже понятой ею, но освоенной эмоционально, как верование.
Тагильский вздохнул и проговорил как будто с сожалением:
- Такие - не редки, чорт их возьми. Одну - Ванскок, Анну Скокову - весьма хорошо изобразил Лесков
в романе "На ножах", - читали?
- Нет, - сказал Самгин, слушая внимательно.
- Плохо написанная, но интересная книга. Появилась на год, на два раньше "Бесов". "Взбаламученное
море" Писемского тоже, кажется, явилось раньше книги Достоевского?
- Не помню.
- Ну, чорт с ним, с Достоевским, не люблю! "Должен бы любить", - подумал Самгин.
- Так вот, Акулька. Некрасива, маленькая, но обладает эдакой... внутренней миловидностью... Умненькая
душа, и в глазах этакая нежность... нежность няньки, для которой люди прежде всего - младенцы,
обреченные на трудную жизнь. Поэтому сия революционная девица сказала мне: "Я вас вызвала, чтоб вы
распорядились перевести меня в больницу, у меня - рак, а вы - допрашиваете меня. Это - нехорошо,
нечестно. Вы же знаете, что я ничего не скажу. И - как вам не стыдно быть прокурором в эти дни, когда
Столыпин..." ну, и так далее. Почему-то прибавила, что я умный, добрый и посему- особенно должен
стыдиться. Вообще - отчитала меня, как покойника. Это был момент глубоко юмористический.
Разумеется, я сказал ей, что прокурор обязан быть умным, а доброта его есть необходимая по должности
справедливость. Лицо ее сделалось удивительно скучным. И мне тоже стало скучно. Ну, откланялся и
ушел. Тут и сказке конец.
- А она? - спросил Самгин, наблюдая, как Тагильский ловит папиросу в портсигаре.
- А ее вскоре съел рак.
Тагильский встал и, подходя к столу, проговорил вполголоса:
- Утомил я вас рассказами. Бывают такие капризы памяти, - продолжал он, разливая вино по стаканам.
- Иногда вспоминают, вероятно, для того, чтоб скорее забыть. Разгрузить память.
Он протянул руку Самгину, в то же время прихлебывая из стакана.
- Ну, я - ухожу. Спасибо... за внимание. Родился я до того, как отец стал трактирщиком, он был
грузчиком на вагонном дворе, когда я родился. Трактир он завел, должно быть, на какие-то темные деньги.
В прихожей, одеваясь, он снова заговорил:
- Воспитывают нас как мыслящие машинки и - не на фактах, а для искажения фактов. На понятиях, но
не на логике, а на мистике понятий и против логики фактов.
Самгин осторожно заметил:
- Воспитывают как носителей энергии, творящей культуру...
- Ну-у - где там? Культура создается по предуказаниям торговцев колониальными товарами.
- Кормите вы - хорошо, - сказал он на прощание.
- Очень рад, что нравится. Заходите.
- Не премину.
Самгин посмотрел в окно, как невысокая, плотненькая фигурка, шагая быстро и мелко, переходит улицу, и,
протирая стекла очков куском замши, спросил себя:
"Почему необходимо, чтоб этот и раньше неприятный, а теперь подозрительный человек снова встал на
моем пути?"
Но тотчас же подумал:
"Жаловаться - не на что. Он - едва ли хитрит. Как будто даже и не очень умен. О Любаше он, вероятно,
выдумал, это - литература. И - плохая. В конце концов он все-таки неприятный человек. Изменился?
Изменяются люди... без внутреннего стержня. Дешевые люди".
Мелькнула догадка, что в настроении Тагильского есть что-то общее с настроением Макарова, Инокова.
Но о Тагильском уже не хотелось думать, и, торопясь покончить с ним, Самгин решил:
"Должно быть [боролся против] каких-то мелких противозаконностей, подлостей и - устал. Или -
испугался".
Мелкие мысли одолевали его, он закурил, прилег на диван, прислушался: город жил тихо, лишь где-то у
соседей стучал топор, как бы срубая дерево с корня, глухой звук этот странно был похож на ленивый лай
большой собаки и медленный, мерный шаг тяжелых ног.
"Смир-рно-о!" - вспомнил он командующий крик унтер-офицера, учившего солдат. Давно, в детстве,
слышал он этот крик. Затем вспомнилась горбатенькая девочка: "Да-что вы озорничаете?" "А, может,
мальчика-то и не было?"
"Да, очевидно, не было Тагильского, каким он казался мне. И - Марины не было. Наверное, ее житейская
практика была преступна, это вполне естественно в мире, где работают Бердниковы".
Он закрыл глаза, представил себе Марину обнаженной.
"Медные глаза... Да, в ней было что-то металлическое. Не допускаю, чтоб она говорила обо мне - так...
как сообщил этот идиот. Медные глаза - не его слово".
И -вслед за этим Самгин должен был признать, что Безбедов вообще не способен выдумать ничего.
Вспыхнуло негодование против Марины.
"Варавка в юбке".
Вино, выпитое за обедом, путало мысли, разрывало их.
Выскользнули в памяти слова товарища прокурора о насилии, о мести класса.
"Что он хотел сказать?"
За стеклами шкафа блестели золотые надписи на корешках книг, в стекле отражался дым папиросы. И,
стремясь возвыситься над испытанным за этот день, - возвыситься посредством самонасыщения
словесной мудростью, - Самгин повторил про себя фразы недавно прочитанного в либеральной газете
фельетона о текущей литературе; фразы звучали по-новому задорно, в них говорилось "о духовной нищете
людей, которым жизнь кажется простой, понятной", о "величии мучеников независимой мысли, которые
свою духовную свободу ценят выше всех соблазнов мира". "Человек - общественное животное? Да, если
он - животное, а не создатель легенд, не способен быть творцом гармонии в своей таинственной душе".
На этом Самгин задремал и уснул, а проснулся только затем, чтобы раздеться и лечь в постель.
Следующий день с утра до вечера он провел в ожидании каких-то визитов, событий.
"В городе, наверное, говорят пошлости о моем отношении к Марине".
Он впервые пожалел о том, что, слишком поглощенный ею, не создал ни в обществе, ни среди адвокатов
прочных связей. У него не было желания поискать в шести десятках [тысяч] жителей города одного или
двух хотя бы менее интересных, чем Зотова. Он был уверен, что достаточно хорошо изучил провинциалов
во время поездок по делам московского патрона и Марины. Большинство адвокатов - старые судейские
волки, картежники, гурманы, театралы, вполне похожие на людей, изображенных Боборыкиным в романе
"На ущербе". Молодая адвокатура - щеголи, "кадеты", двое проповедуют модернистские течения в
искусстве, один - неплохо играет на виолончели, а все трое вместе - яростные винтеры. Изредка Самгин
приглашал их к себе, и, так как он играл плохо, игроки приводили с собою четвертого, старика со
стеклянным глазом, одного из членов окружного суда. Был он человек длинный, тощий, угрюмый,
горбоносый, с большой бородой клином, имел что-то общее с голенастой птицей, одноглазие сделало шею
его удивительно вертлявой, гибкой, он почти непрерывно качал головой и был знаменит тем, что изучил
все карточные игры Европы.
От этих людей Самгин знал, что в городе его считают "столичной штучкой", гордецом и нелюдимом, у
которого есть причины жить одиноко, подозревают в нем человека убеждений крайних и, напуганные
событиями пятого года, не стремятся к более близкому знакомству с человеком из бунтовавшей Москвы.
Все это Самгин припомнил вечером, гуляя по знакомым, многократно исхоженным улицам города. В
холодном, голубоватом воздухе звучал благовест ко всенощной службе, удары колоколов, догоняя друг
друга, сливались в медный гул, он настраивал лирически, миролюбиво. Луна четко освещала купеческие
особняки, разъединенные дворами, садами и связанные плотными заборами, сияли золотые главы церквей
и кресты на них. За двойными рамами кое-где светились желтенькие огни, но окна большинства домов
были не освещены, привычная, стойкая жизнь бесшумно шевелилась в задних комнатах. Самгин не
впервые подумал, что в этих крепко построенных домах живут скучноватые, но, в сущности, неглупые
люди, живут недолго, лет шестьдесят, начинают думать поздно и за всю жизнь не ставят пред собою
вопросов - божество или человечество, вопросов о достоверности знания, о...
"Я тоже не решаю этих вопросов", - напомнил он себе, но не спросил - почему? - а подумал, что,
вероятно, вот так же отдыхала французская провинция после 1795 года. Прошел мимо плохонького театра,
построенного помещиком еще до "эпохи великих реформ", мимо дворянского собрания, купеческого
клуба, повернул в широкую улицу дворянских особняков и нерешительно задержал шаг, приближаясь к
двухэтажному каменному дому, с тремя колоннами по фасаду и с вывеской на воротах: "Белошвейная
мастерская мадам Ларисы Нольде". Вспомнил двустишие:
Не очень много шили там, И не в шитье была там сила.
Там, среди других, была Анюта, светловолосая, мягкая и теплая, точно парное молоко. Серенькие ее глаза
улыбались детски ласково и робко, и эта улыбка странно не совпадала с ее профессиональной опытностью.
Очень забавная девица. В одну из ночей она, лежа с ним в постели, попросила:
- Подарите мне новейший песенник! Такой, знаете, толстый, с картинкой на обложке, - хоровод девицы
водят. Я его в магазине видела, да - постеснялась зайти купить.
Он спросил: почему - песенник? Она любит стихи?
- Нет, стихов - не люблю, очень трудно понимать. Я люблю простые песни.
И тихонько, слабеньким голосом, она пропела две песни, одну, пошлую, Самгин отверг, а другую даже
записал. На его вопрос - любила Анюта кого-нибудь? - она ответила:
- Нет, не случалось. Знаете, в нашем деле любовь приедается. Хотя иные девицы заводят "кредитных",
вроде как любовников, и денег с них не берут, но это только так, для игры, для развлечения от скуки.
Потом он спросил: бывает ли, что мужчины грубо обращаются с нею? Она как будто немножко обиделась.
- За что же грубить? Я - ласковая, хорошенькая, пьяной - не бываю. Дом у нас приличный, вы сами
знаете. Гости - очень известные, скандалить - стесняются. Нет, у нас - тихо. Даже - скучно бывает.
Говорила она стоя пред зеркалом, заплетая в косу обильные и мягкие светлорусые волосы, голая, точно
куриное яйцо.
- А вот во время революции интересно было, новые гости приходили, такое, знаете, оживление. Один,
совсем молодой человек, замечательно плясал, просто - как в цирке. Но он какие-то деньги украл, и
пришла полиция арестовать его, тогда он выбежал на двор и - трах! Застрелился. Такой легкий был,
ловкий.
"Я мог бы написать рассказ об этой девице, - подумал Самгин. - Но у нас, по милости Достоевского, так
много написано и пишется о проститутках. "Милость к падшим". А падшие не чувствуют себя таковыми и
в нашей милости - не нуждаются".
Он вышел на берег реки, покрытой серой чешуей ледяного "сала". Вода, прибывая, тихонько терлась о
засоренный берег, поскрипывал руль небольшой баржи, покачивалась ее мачта, и где-то близко
ритмически стонали невидимые люди;
- О-ой - раз, еще раз...
Здесь особенно чувствовалась поздняя осень, воздух пропитан тяжелым, сырым холодом.
Через полчаса Самгин сидел в зале купеческого клуба, слушая лекцию приват-доцента Аркадия
Пыльникова о "культурных задачах демократии". Когда Самгин вошел и сел в шестой ряд стульев, доцент
Пыльников говорил, что "пошловато-зеленые сборники "Знания" отжили свой краткий век, успев однако
посеять все эстетически и философски малограмотное, политически вредное, что они могли посеять,
засорив, на время, мудрые, незабвенные произведения гениев русской литературы, бессмертных
сердцеведов, в совершенстве обладавших чарующей магией слова".
Доцент был среднего роста, сытенький, широкобедрый, лысоватый, с большими красными ушами и
бородкой короля Генриха IV.
Шаркая лаковыми ботинками, дрыгая ляжками, отталкивал ими фалды фрака, и ягодицы его казались
окрыленными. Правую руку он протягивал публике, как бы на помощь ей, в левой держал листочки бумаги
и, размахивая ею, как носовым платком, изредка приближал ее к лицу. Говорил он легко, с явной
радостью, с улыбками на добродушном, плоском лице.
- Тон и смысл городской, культурной жизни, окраску ее давала га часть философски мощной
интеллигенции, которая [шла] по пути, указанному Герценом, Белинским и другими, чьи громкие имена
известны вам. Именно эта интеллигенция, возглавляемая Павлом Николаевичем Милюковым, человеком
исключительной политической прозорливости, задолго до того, как сложиться в мощную партию
конституционалистов-демократов, самозабвенно вела работу культурного воспитания нашей страны. Была
издана замечательная "Программа домашнего чтения", организовано издание классиков современной
радикально-демократической мысли, именитые профессора ездили по провинции, читая лекции по
вопросам культуры. Цель этой разнообразной и упорной работы сводилась к тому, чтоб воспитать русского
обывателя европейцем и чтоб молодежь могла противостоять морально разрушительному влиянию людей,
которые, грубо приняв на веру спорное учение Маркса, толкали студенчество в среду рабочих с
проповедью анархизма. Вы знаете, чего стоила народу эта безумная игра, эта игра авантюристов...
Самгин сидел на крайнем стуле у прохода и хорошо видел пред собою пять рядов внимательных затылков
женщин и мужчин. Люди первых рядов сидели не очень густо, разделенные пустотами, за спиною Самгина
их было еще меньше. На хорах не более полусотни безмолвных.
"Три года назад с хор освистали бы лектора", - скучно подумал он. И вообще было скучно, хотя лектор
говорил все более радостно.
- Создателем действительних культурных ценностей всегда был инстинкт собственности, и Маркс вовсе
не отрицал этого. Все великие умы благоговели пред собственностью, как основой культуры, - возгласил
доцент Пыльников, щупая правой рукою графин с водой и все размахивая левой, но уже не с бумажками в
ней, а с какой-то зеленой книжкой.
- К чему ведет нас безответственный критицизм? - спросил он и, щелкнув пальцами правой руки по
книжке, продолжал: - Эта книжка озаглавлена "Исповедь человека XX века". Автор, некто Ихоров, учит:
"Сделай в самом себе лабораторию и разлагай в себе все человеческие желания, весь человеческий опыт
прошлого". Он прочитал "Слепых" Метерлинка и сделал вывод: все человечество слепо.
Тут с хор как бы упали густо, грубо и медленно сказанные сло
...Закладка в соц.сетях
