Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 4.
...убу, несколько секунд бессмысленно
смотрел в лицо его.
"Сейчас начнет говорить",-подумал Самгин, но тут явился проводник, зажег свечу, за окном стало темно,
загремела жесть, должно быть, кто-то уронил чайник. Потом в вагоне стало тише, и еще более четко
зазвучал сверлящий голосок доцента:
- Вопрос не в том, как примирить индивидуальное с социальным, в эпоху, когда последнее оглушает,
ослепляет, ограничивает свободу роста нашего "я", - вопрос в том, следует ли примирять?
- Дайте спичку, - жалобно попросил сосед Самгина у проводника; покуда он неловко закуривал,
Самгин, поворотясь спиной к нему, вытянулся на диване, чувствуя злое желание заткнуть рот Пыльникова
носовым платком.
Петербург встретил Самгина морозным, холодно сияющим утром. На бронзовой шапке и на толстых
плечах царя Александра сверкал иней, игла Адмиралтейства казалась докрасна раскаленной и точно
указывала на белое, зимнее солнце. Несколько дней он прожил плутая по музеям, вечерами сидя в театрах,
испытывая приятное чувство независимости от множества людей, населяющих огромный город. Картины,
старинные вещи, лаская зрение пестротой красок, затейливостью форм, утомляли тоже приятно. Артисты
в театрах говорили какие-то туманные, легкие слова о любви, о жизни.
"Надо искать работы", - напоминал он себе и снова двигался по бесчисленным залам Эрмитажа,
рассматривая вещи, удовлетворяясь тем, что наблюдаемое не ставит вопросов, не требует ответов,
разрешая думать о них как угодно или - не думать. Клим Иванович Самгин легко и утешительно думал не
об искусстве, но о жизни, сквозь которую он шел ничего не теряя, а, напротив, все более приобретая
уверенность, что его путь не только правилен, но и героичен, но не умел или не хотел - может быть, даже
опасался - вскрывать внутренний смысл фактов, искать в них единства. Ему часто приходилось ощущать,
что единство, даже сходство мысли - оскорбляет его, унижает, низводя в ряд однообразностей. Его
житейский, личный опыт еще не принял оригинальной формы, но - должен принять. Он" Клим Самгин,
еще в детстве был признан обладателем исключительных способностей, об этом он не забывал да я не мог
забыть, ибо людей крупнее его - не видел. В огромном большинстве люди - это невежды, поглощенные
простецким делом питания, размножения и накопления собственности, над массой этих людей и в самой
массе шевелятся люди, которые, приняв и освоив ту или иную систему фраз, именуют себя
консерваторами, либералами, социалистами. Они раскалываются на бесчисленное количество группочек
- народники, толстовцы, анархисты и так далее, но это, не украшая их, делает еще более мелкими, менее
интересными. Включить себя в любой ряд таких людей, принять их догматику - это значит ограничить
свободу своей мысли. Самгин стоял пред окном, курил, и раздражение, все возрастая, торопило, толкало
его куда-то. За окном все гуще падал снег, по стеклам окна ползал синеватый дым папиросы, щекотал
глаза, раздражал ноздри, Самгин стоял не двигаясь, ожидая, что вот сейчас родится какая-то
необыкновенная, новая и чистая его мысль, неведомая никому, явится и насытит его ощущением власти
над хаосом.
"Всякая догма, конечно, осмыслена, но догматика - неизбежно насилие над свободой мысли. Лютов был
адогматичен, но он жил в страхе пред жизнью и страхом убит. Единственный человек, независимый
хозяин самого себя, - Марина".
Но он устал стоять, сел в кресло, и эта свободная всеразрешающая мысль - не явилась, а раздражение
осталось во всей силе и вынудило его поехать к Варваре.
Сквозь холодное белое месиво снега, наполненное глуховатым, влажным [цоканьем] лошадиных подков и
шорохом резины колес по дереву торцов, ехали медленно, долго, мокрые снежинки прилеплялись к
стеклам очков и коже щек, - вое это не успокаивало.
"На кой чорт еду? Глупо..."
Но он смутился, когда Варвара, встав с кресла, пошатнулась и, схватясь за спинку, испуганно, слабым
голосом заговорила:
- Нет, нет, не подходи! Сядь - там, подальше, я боюсь заразить тебя. У меня - инфлюэнца... или что-то
такое.
Он справился о температуре, о докторе, сказал несколько обычных в таких случаях-утешающих слов,
присмотрелся к лицу Варвары и решил:
"Да, сильно нездорова". Лицо, в красных пятнах, казалось обожженным, зеленоватые глаза блестели
неприятно, голос звучал повышенно визгливо и как будто тревожно, суховатый кашель сопровождался
свистом.
- Вот все чай пью, - говорила она, спрятав "лицо) за самоваром. - Пусть кипит вода, а не кровь. Я,
знаешь, трусиха, заболев - боюсь, что умру. Какое противное, не русское слово - умру.
- Ты - здоровый человек, - сказал Самгин.
- Нет, - возразила она. - Я - нездорова, давно. Профессор-гинеколог сказал, что меня привязывает к
жизни надорванная нить. Аборт-не проходит бесследно, сказал он.
"Начнется пересмотр прошлого", - неприязненно подумал Самгин и, не спросив разрешения, закурил
папиросу, а Варвара, протянув руку, сказала:
- И мне дай.
Закурив, она стала кашлять чаще, но это не мешало ей говорить.
- Такой противный, мягкий, гладкий кот, надменный, бессердечный, - отомстила она гинекологу, но,
должно быть, находя, что этого еще мало ему, прибавила: - толстовец, моралист, ригорист. Моралью
Толстого пользуются какие-то особенные люди... Верующие в злого и холодного бога. И мелкие жулики,
вроде Ногайцева. Ты, пожалуйста, не верь Ногайцеву - он бессовестный, жадный и вообще - негодяй.
- Я думаю, что это верно, - согласился Клим; она дважды кивнула головой.
- Верно, верно, я знаю...
Все более неприятно было видеть ее руки, - поблескивая розоватым перламутром острых, заботливо
начищенных ногтей, они неустанно и беспокойно хватали чайную ложку, щипцы для сахара, чашку,
хрустели оранжевым шелком халата, ненужно оправляя его, щупали мочки красных ушей, растрепанные
волосы на голове. И это настолько владело вниманием Самгина, что он не смотрел в лицо женщины.
- Какой ужасный город! В Москве все так просто... И - тепло. Охотный ряд, Художественный театр,
Воробьевы горы... На Москву можно посмотреть издали, я не знаю, можно ли видеть Петербург с высоты,
позволяет ли он это? Такой плоский, огромный, каменный... Знаешь-Стратонов сказал: "Мы, политики,
хотим сделать деревянную Россию каменной".
"Что она - бредит?" - подумал Самгин, оглядываясь, осматривая маленькую неприбранную комнату,
обвешанную толстыми драпировками; в ней стоял настолько сильный запах аптеки, что дым табака не
заглушал его.
- Нигде, я думаю, человек не чувствует себя так одиноко, как здесь, - торопливо говорила женщина. -
Ах, Клим, до чего это мучительное чувство - одиночество! Революция страшно обострила и усилила в
людях сознание одиночества... И многие от этого стали зверями. Как это-которые грабят на войне?..
После сражений?
- Мародеры, - подсказал Самгин.
- Да, вот такие - мародеры...
- Ты говорила об этом, - напомнил он.
- Это ужасно, Клим... - свистящим шопотом сказала она.
"Серьезно больна, - с тревогой думал он, следя за судорожными движениями ее рук. - Точно падает или
тонет", - сравнил он, и это сравнение еще более усилило его тревогу. А Варвара говорила все более
невнятно:
- Ты, конечно, знаешь - я увлекалась Стратоновым.
- Нет, не знал, - откликнулся Самгин и тотчас сообразил, что не нужно было говорить этого. Но - ведь
что-нибудь надо же говорить?
- Это ты - из деликатности, - сказала Варвара, задыхаясь. - Ах, какое подлое, грубое животное
Стратонов... Каменщик. Мерзавец... Для богатых баб... А ты - из гордости. Ты - такой чистый, честный.
В тебе есть мужество... не соглашаться с жизнью...
Она вдруг замолчала. Самгин привстал, взглянул на нее и тотчас испуганно выпрямился, - фигура
женщины потеряла естественные очертания, расплылась в кресле, голова бессильно опустилась на грудь,
был виден полузакрытый глаз, странно потемневшая щека, одна рука лежала на коленях, другая свесилась
через ручку кресла.
Первая мысль, подсказанная Самгину испугом: "Надобно уйти", - вторая: "Позвать доктора!"
Он выбежал в коридор, нашел слугу, спросил: нет ли в гостинице доктора? Оказалось - есть: в 32 номере,
доктор Макаров, сегодня приехал из-за границы.
- Позовите его.
- Они - вышли.
- Позвоните другому - немедленно}
Благовоспитанный человек с маленькой головой без волос, остановив Самгина, вполголоса предложил
вызвать карету "Скорой помощи".
- Согласитесь - неудобно! Может быть, что-нибудь заразное.
- Да, конечно! Да, да, - согласился Самгин и, возвратясь к Варваре, увидал: она сидит на иолу, упираясь
в него руками, прислонясь спиною к сиденью кресла и высоко закинув голову.
- Хотела встать и упала, - заговорила она слабеньким голосом, из глаз ее текли слезы, губы дрожали.
Самгин поднял ее, уложил на постель, сел рядом и, поглаживая ладонь ее, старался не смотреть в лицо ее,
детски трогательное и как будто виноватое.
- Мне плохо, Клим, - тихонько и жалобно говорила она, - мне очень плохо. Задыхаюсь.
- Здесь -Макаров, - сказал Самгин. - Помнишь - Макарова?
Она утвердительно кивнула головой.
- Да. Красавец.
Он тоже чувствовал себя плохо и унизительно. Унижало бессилие, неуменье помочь ей, сказать какие-то
утешительные слова. Он все-таки говорил:
- Не теряй бодрости. Сила воли помогает лучше всех лекарств.
А Варвара, жадно хватая ртом воздух, бормотала:
- У нотариуса Зелинского-завещание. Я все отказала тебе... Не сердись, Клим. Тебе - надо, друг мой.
Ты - честный. Дом и всё...
- Это - пустяки, - сказал он. - Ты молчи, - отдохни.
- Ты продашь все. Деньги-независимость, милый. В сумке. И в портфеле, в чемодане. Ах, боже мой!..
Неужели... нет - неужели я... Погаси огонь над кроватью... Режет глаза.
Она плакала и все более задыхалась, а Самгин чувствовал - ему тоже- тесно и трудно дышать, как будто
стены комнаты сдвигаются, выжимая воздух, оставляя только душные запахи. И время тянулось так
медленно, как будто хотело остановиться. В духоте, в полутьме полубредовая речь Варвары становилась
все тяжелее, прерывистей:
- Помнишь, умирал музыкант? Мы сидели в саду, и над трубой серебряные струйки... воздух. Ведь -
только воздух? Да?
- Да,- только воздух, - подтвердил Самгин и подумал, что, может быть, лучше бы сказать:
"Я не знаю".
- Стратонов... негодяй! Ударил меня в живот... Как извозчик.
В комнату кто-то вошел, Самгин встал, выглянул из-за портьеры.
- Доктор Макаров, - сердито сказал ему странно знакомым голосом щеголевато одетый человек, весь в
черном, бритый, с подстриженными усами, с лицом военного. - Макаров, - повторил он более мягко и
усмехнулся.
"Кутузов,-сообразил Самгин, молча, жестом руки указывая на кровать. - Приехал с паспортом
Макарова. Нелегальный. Хорошо, что я не поздоровался с ним".
Вежливый человек, стоявший у двери, пробормотал, что карета "Скорой помощи" сейчас прибудет, и
спросил:
- Вы - родственник госпожи Самгиной?
- Муж.
- Где изволите проживать?
Клим назвал гостиницу.
Человек почтительно поклонился, исчез.
- Вот как я... попал! - тихонько произнес Кутузов, выходя из-за портьеры, прищурив правый глаз,
потирая ладонью подбородок. - Отказаться - нельзя; назвался груздем - полезай в кузов. Это ведь ваша
жена? - шептал он. - Вот что: я ведь медик не только по паспорту и даже в ссылке немножко
практиковал. Мне кажется: у нее пневмония и - крупозная, а это - не шуточка. Понимаете?
И, наступая на Клима, предложил:
- Давайте условимся: как лучше - мы не знакомы?
- Да, - ответил Клим.
- Правильно. Есть Макаров - ваш приятель, но эта фамилия нередкая. Кстати: тоже, вероятно, уже
переехал границу в другом пункте. Ну, я ухожу. Нужно бы потолковать с вами, а? Вы не против?
- Нет. Когда ее увезут.
- Отлично.
Кутузов ушел, а Самгин, прислушиваясь, как Варвара, кашляя, захлебывается словами, подумал:
"Зачем я согласился?"
- Поил вином... как проститутку, - слышал он, подходя к постели.
Варвара встретила его хриплым криком:
- Это - кто? Ты? Поди прочь!
- Это - я, Клим, - сказал он, наклоняясь к ней. Но, не узнавая его, тревожно щупая беспокойными
руками грудь, халат, подушки, она повторяла, всхрапывая:
- Прочь. Зверь...
Прошло еще минут пять, прежде чем явились санитары с носилками, вынесли ее, она уже молчала, и на
потемневшем лице ее тускло светились неприятно зеленые, как бы злые глаза.
"Умирает, - решил Самгин. - Умрет, конечно", - повторил он, когда остался один. Неприятно тупое
слово "умрет", мешая думать, надоедало, точно осенняя муха. Его прогнал вежливый, коротконогий и
кругленький человечек, с маленькой головкой, блестящей, как биллиардный шар. Войдя бесшумно, точно
кошка, он тихо произнес краткую речь:
- По закону мы обязаны известить полицию, так как все может быть, а больная оставила имущество. Но
мы, извините, справились, установили, что вы законный супруг, то будто бы все в порядке. Однако для
твердости вам следовало бы подарить помощнику пристава рублей пятьдесят... Чтобы не беспокоили, они
это любят. И притом - напуганы, - время ненадежное...
У Самгина оказался билет в сто рублей и еще рублей двадцать. Он дал сто.
Тогда человек счастливым голоском заявил, что этот номер нужно дезинфицировать, и предложил
перенести вещи Варвары в другой, и если господин Самгин желает ночевать здесь, это будет очень
приятно администрации гостиницы.
Он ушел.
"Негодяй и, наверное, шпион", - отметил брезгливо Самгин и тут же подумал, что вторжение бытовых
эпизодов в драмы жизни не только естественно, а, прерывая течение драматических событий, позволяет
более легко переживать их. Затем он вспомнил, что эта мысль вычитана им в рецензии какой-то
парижской газеты о какой-то пьесе, и задумался о делах практических.
"О чем хочет говорить Кутузов? Следует ли говорить с ним? Встреча с ним - не безопасна. Макаров -
рискует..."
Открыл форточку в окне и, шагая по комнате, с папиросой в зубах, заметил на подзеркальнике золотые
часы Варвары, взял их, взвесил на ладони. Эти часы подарил ей он. Когда будут прибирать комнату, их
могут украсть. Он положил часы в карман своих брюк. Затем, взглянув на отраженное в зеркале
озабоченное лицо свое, открыл сумку. В ней оказалась пудреница, перчатки, записная книжка, флакон
английской соли, карандаш от мигрени, золотой браслет, семьдесят три рубля бумажками, целая горсть
серебра.
"Она любила серебро, - вспомнил он. - Если она умрет, у меня не хватит денег похоронить ее".
Тот факт, что Варвара завещала ему дом, не очень тронул и не удивил его, у нее не было родных.
Завещания и не нужно было - он, Самгин, единственный законный наследник.
Он сел, открыл на коленях у себя небольшой ручной чемодан, очень изящный, с уголками оксидированного
серебра. В нем - несессер, в сумке верхней его крышки - дорогой портфель, в портфеле какие-то бумаги,
а в одном из его отделений девять сторублевок, он сунул сторублевки во внутренний карман пиджака, а на
их место положил 73 рубля. Все это он делал машинально, не оценивая: нужно или не нужно делать так?
Делал и думал:
"Она не мало видела людей, но я остался для нее наиболее яркой фигурой. Ее первая любовь. Кто-то
сказал: "Первая любовь-не ржавеет". В сущности, у меня не было достаточно солидных причин разрывать
связь с нею. Отношения обострились... потому что все вокруг было обострено".
В продолжение минуты он честно поискал: нет ли в прошлом чего-то, что Варвара могла бы поставить в
вину ему? Но - ничего не нашел.
Когда он закуривал новую папиросу, бумажки в кармане пиджака напомнили о себе сухим хрустом.
Самгин оглянулся - все вокруг было неряшливо, неприятно, пропитано душными запахами. Пришли двое
коридорных и горничная, он сказал им, что идет к доктору, в 32-й, и, если позвонят из больницы, сказали
бы ему.
Кутузов, сняв пиджак, расстегнув жилет, сидел за столом у самовара, с газетой в руках, газеты валялись на
диване, на полу, он встал и, расшвыривая их ногами, легко подвинул к столу тяжелое кресло.
- Увезли?-спросил он, всматриваясь в лицо Самгина. - А я вот читаю отечественную прессу. Буйный
бред и либерально-интеллигентские попытки заговорить зубы зверю. Существенное-столыпинские
хутора и поспешность промышленников как можно скорее продать все, что хочет купить иностранный
капитал. А он - не дремлет и прет даже в текстиль, крепкое московское дело. В общем-балаган. А выпостарели,
Самгин.
- Вам этого не скажешь, - ответил Самгин.
- Обо мне - начальство заботится, посылало отдохнуть далеко на север, четырнадцать месяцев отдыхал.
Не совсем удобно, а - очень хорошо для души. Потом вот за границу сбегал.
Говорил Кутузов вполголоса, и, как всегда, в сиреневых зрачках его играла усмешка. Грубоватое лицо без
бороды казалось еще более резким и легко запоминаемым.
- Видели Ленина? - опросил Самгин, наливая себе чаю.
- Как же.
- Что он - в прежних мыслях?
- Вполне и даже - крепче. Старик - удивителен. Иногда с ним очень трудно соглашаться, но -
попрыгав, соглашаешься. Он смотрит в будущее сквозь щель в настоящем, только ему известную. Вас,
интеллигентов, ругает весьма энергично...
- За что?
- За меньшевизм и всех других марок либерализм. Тут Луначарский с Богдановым какую-то ахинею
сочинили?
- Не читал.
- Ильич говорит, что они шлифуют социализм буржуазной мыслью, - находя, что его нужно
облагородить.
Кутузов встал, сунув руки в карманы, прошел к двери. Клим отметил, что человек этот стал как будто
стройнее. легче.
"Похудел. Или - от костюма".
А Кутузов, возвратись к столу, заговорил скучновато, без обычного напора:
- Вопрос о путях интеллигенции - ясен: или она идет с капиталом, или против его - с рабочим
классом. А ее роль катализатора в акциях и реакциях классовой борьбы - бесплодная, гибельная для нее
роль... Да и смешная. Бесплодностью и, должно быть, смутно сознаваемой гибельностью этой позиции
Ильич объясняет тот смертный визг и вой, которым столь богата текущая литература. Правильно
объясняет. Читал я кое-что, - Андреева, Мережковского и прочих, - чорт знает, как им не стыдно?
Детский испуг какой-то...
Наклонясь к Самгину и глядя особенно пристально, он спросил, понизив голос:
- Слушайте-ко, вы ведь были поверенным у Зотовой, - что это за история с ней? Действительно -
убита?
И, повторяя краткие, осторожные ответы Клима, он ставил вопросы:
- Кем? Подозревался племянник. Мотивы? Дурак. Мало для убийцы. Угнетала - ага! Это похоже на нее.
И - что же племянник? Умер в тюрьме, - гм...
"Считает себя в праве спрашивать тоном судебного следователя",-подумал Самгин и сказал:
- Мне кажется - отравили его.
- Вполне уголовный роман. Вы - не любитель таковых? Я - охотно читаю Конан-Дойля. Игра логикой.
Не очень мудро, но - забавно.
Говоря это, он мял пальцами подбородок и смотрел в лицо Самгина с тем напряжением, за которым
чувствуется, что человек думает не о том, на что смотрит. Зрачки его потемнели.
- Темная история, - тихо сказал он. - Если убили, значит, кому-то мешала. Дурак здесь - лишний. А
буржуазия - не дурак. Но механическую роль, конечно, мог сыграть и дурак, для этого он и существует.
Самгин, сняв очки, протирая их стекла, опустил голову.
- Я почти два года близко знал ее, - заговорил он. - Знал, но - не мог понять. Вам известно, что она
была кормчей в хлыстовском корабле?
- Что-о? Она? - Кутузов небрежно махнул рукой и усмехнулся. - Это - провинциальная ерунда,
сплетня.
Он очень удивился, когда Самгин рассказал ему о радении, нахмурил брови, ежовые волосы на голове его
пошевелились.
- Вот - балаган, - пробормотал он и замолчал, крепко растирая ладонями тугие щеки.
- Как о ней думаете - в конце концов? - спросил Самгин.
- Прежде всего - честолюбива, - не сразу ответил Кутузов. - Весьма неглупа, но возбудителем ума ее
служило именно честолюбие. Здоровая плоть и потому - брезглива, брезгливость, должно быть, служила
сдерживающим началом ее чувственности. Детей - не любила и не хотела, - сказал он, наморщив лоб, и
снова помолчал. - Любознательна была, начитанна. Сектантством она очень интересовалась, да, но я
плохо знаю это движение, на мой взгляд - все сектанты, за исключением, может быть, бегунов, то есть
анархистов, - богатые мужики и только. Сектанты они до поры, покамест мужики, а становясь купцами,
забывают о своих разноречиях с церковью, воинствующей за истину, то есть - за власть. Интерес к делам
церковным ей привил муж.
Кутузов сразу и очень оживился:
- Вот это был - интересный тип! Мужчина великой ненависти к церкви и ко всякой власти. Паскаля
читал по-французски, Янсена и, отрицая свободу воли, доказывал, что все деяния человека для себя -
насквозь греховны и что свобода ограничена только выбором греха: воевать, торговать, детей делать...
Считая благодать божию недоступной человеку, стоял на пути к сатанизму или полному безбожию.
Горячий был человек. Договаривался, в задоре, до того, что однажды сказал: "Бог есть враг человеку, если
понимать его церковно".
Закурив папиросу, он позволил спичке догореть до конца, ожег пальцы себе и, помахивая рукою в воздухе,
сказал:
- Теперь мне кажется, что Марина-то на этих мыслях и свихнулась в хлыстовство...
Но тотчас же, отрицательно встряхнув головой, встал и, шагая по комнате, продолжал:
- Но- нет! Хлыстовство - балаган. За ним скрывалось что-то другое. Хлыстовство - маскировка. Она
была жадна, деньги любила. Муж ее давал мне на нужды партии щедрее. Я смотрел на него как на
кандидата в революционеры. Имел основания. Он и о деревне правильно рассуждал, в эсеры не годился.
Да, вот что я могу сказать о ней.
- Вы гораздо больше сказали о нем, - отметил Самгин; Кутузов молча пожал плечами, а затем,
прислонясь спиною к стене, держа руки в карманах, папиросу в зубах и морщась от дыма, сказал:
- Была у нее нелепая идея накопить денег и устроить где-то в Сибири нечто в духе Роберта Оуэна...
Фаланстер, что ли... Вообще - балаган. Интеллигентка. Хороший, здоровый мозг, развитие и свободное
проявление которого тесно ограничено догмами и нормами классовых интересов буржуазии. Человечество
деятельно организуется для всемирного боя-для драчки, как говорит Ильич. Турция, Персия, Китай,
Индия охвачены национальным стремлением вырваться из-под железной руки европейского капитала. Сей
последний, видя, чем это грозит ему, не менее стремительно укрепляет свои силы, увеличивает боевые
промышленно-технические кадры за счет наиболее даровитых рабочих, делая из них
высококвалифицированных рабочих, мастеров, мелких техников, инженеров, адвокатов, ученых, особенно
- химиков, как в Германии. Умело действуя на инстинкт собственности, на честолюбие, привлекает
пролетариат интеллигентный, в качестве мелких акционеров, в дело обирания масс. Подготовка борьбы с
Востоком не исключает, конечно, борьбы с пролетариатом у себя дома, - девятьсот пятый- шестой года
кое-чему научили капиталистов. Буржуазия- не дурак, - повторил Кутузов, усмехаясь.
Говорил он глядя в окно, в густосерый сумрак за ним, на желтое, масляное пятно огня в сумраке. И
говорил, как бы напоминая самому себе:
- Интеллигенты, особенно - наши, более голодные, чем в Европе, смутно чувствуют трагизм грядущего,
и многих пугает не опасность временных поражений пролетариата, а-несчастие победы, Ильич-прав.
Стократно прав. Пугает идея власти рабочего класса. И вот они прячутся в религиозно-философские дебри,
в хлыстовство, в разврат, к чорту. А - особенно - в примиренчество разных форм и разного рода. А
знаете, Самгин, очень хорошо, что у нас и самодержавие и буржуазия одинаково бездарны. Но очень плохо,
что многовато мужика, - закончил он и, усмехаясь, погасил окурок папиросы, как мастеровой, о подошву
сапога. А Самгин немедленно и торопливо закурил, и эта почти смешная торопливость требовала
объяснения.
"Начнет выспрашивать, как я думаю. Будет убеждать в возможности захвата политической власти
рабочими..."
Слушая Кутузова внимательно, Самгин не испытывал желания возражать ему - но все-таки готовился к
самозащите, придумывая гладкие фразы:
"Человек имеет право думать как ему угодно, но право учить -требует оснований ясных для меня,
поучаемого... На чем, кроме инстинкта собственности, можно возбудить чувство собственного достоинства
в пролетарии?.. Мыслить исторически можно только отправляясь от буржуазной мысли, так как это она
является родоначальницей социализма..."
Он заготовил еще несколько фраз, но все они не удовлетворяли его, ибо каждая обещала зажечь
бесплодный, бесполезный спор.
Он не сомневается в своем праве учить, а я не хочу слышать поучений". Самгиным овладевала все более
неприятная тревога: он понимал, что, если разгорится спор, Кутузов легко разоблачит, обнажит его
равнодушие к социально-политическим вопросам. Он впервые назвал свое отношение к вопросам этого
порядка - равнодушным и даже сам не поверил себе: так ли это?
И поправил догадку:
"Временно пониженным..."
Кутузов, растирая щеки ладонями, говорил:
- Пренеприятно зудит кожа. Обморозил, когда шел из ссылки. А товарищ - ноги испортил себе.
- Вы знаете, что Сомова - умерла? - вдруг вспомнил Самгин.
- Да, знаю, - откликнулся Кутузов и, гулко кашлянув, повторил: - Знаю, как же... - Помолчав
несколько секунд, добавил, негромко и как-то жестко: - Она была из тех женщин, которые идут в
революцию от восхищения героями. Из романтизма. Она была человек морально грамотный...
- То есть? - спросил Самгин. Кутузов, дважды щелкнув пальцами, ответил, как бы сердясь на кого-то:
- Безошибочное чутье на врага. Умная душа. Вы - помните ее? Котенок. Маленькая, мягкая. И - острое
чувство брезгливости ко всякому негодяйству. Был случай: решили извинить человеку поступок весьма
дрянненький, но вынужденный комбинацией некоторых драматических обстоятельств личного характера.
"Прощать - не имеете права", - сказала она и хотя не очень логично, но упорно доказывала, что этот
герой товарищеского отношения - не заслуживает. Простили. И лагерь врагов приобрел весьма неглупого
негодяя.
- Она предлагала убить? - любознательно осведомился Самгин.
Кутузов усмехнулся, но не успел ответить: в дверь постучали, и затем почтительный голосок произнес:
- По телефону получено, что больная госпожа... Самгина очень опасна.
Кутузов молча взглянул на Клима, молча пожал руку его
...Закладка в соц.сетях
