Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 4.
... не сказал
больше, чем мог бы сказать он, никто не сказал ничего, что не
было бы знакомо ему, продумано им. Он - богаче. Он -
сильнее. И не требуется особенной храбрости, чтоб выступить
пред ними. Над столом колебалось сизое облако табачного
дыма, в дыму плавали разнообразные физиономии, светились
мутноватые глаза, и все вокруг было туманно, мягко, подобно
сновидению. Он встал, позвенел вилкой о бокал и, не ожидая,
когда люди несколько успокоятся, начал говорить, как
говорил на суде, сухо, деловито.
- Господа! Из всего, что было сказано здесь, самое
значительное - это слова о Фаусте и дон-Кихоте. Тема -
издавна знакомая нам, тема Тургенева. Но здесь ее поставили
иначе - так, как давно следовало поставить. Да, нас
воспитывают дон-Кихотами. Начиная с детства, в семье, в
школе, в литературе нам внушают неизбежность жертвенного
служения обществу, народу, государству, идеям права,
справедливости. Единственная перспектива, которую вполне
четко и ясно указывают нам, - это перспектива библейского
юноши Исаака - жертва богам отцов, жертва их традициям...
Чувствуя, что шум становится все тише, Клим Иванович
Самгин воодушевился и понизил голос, ибо он знал, что на
высоких нотах слабоватый голос его звучит слишком сухо и
трескуче. Сквозь пелену дыма он видел глаза, неподвижно
остановившиеся на нем, измеряющие его. Он ощутил прилив
смелости и первый раз за всю жизнь понял, как приятна
смелость.
- Вы знаете, что Исаак был заменен бараном. В наши дни
баранов не приносят в жертву богу, с них стригут шерсть или
шьют из овчины полушубки. Но к старым идолам добавлен
новый - рабочий класс, и вера в неизбежность человеческих
жертвоприношений продолжает существовать. Я не ставлю и
не решаю вопроса: осуществим ли социализм посредством
диктатуры пролетариата, как учит Ленин. Этот вопрос вне
моей компетенции, ибо я не дон-Кихот, но, разумеется, мне
очень понятна мысль, чувство уважаемого и талантливейшего
Платона Александровича, чувство, высказанное в словах о
страшной власти равенства. Я говорю о том, что наш разум,
орган пирронизма, орган Фауста, критически исследующего
мир, - насильственно превращали в орган веры. Но вера,
извлеченная из логики, лишенная опоры в чувстве, ведет к
расколу в человеке, внутреннему раздвоению его. Именно
отсюда, из этого раскола возникают качества, характерные
для русской интеллигенции: шаткость, непрочность ее
принципов, обилие разноречий,' быстрая смена верований.
Клим Иванович Самгин был убежден, что говорит нечто очень
оригинальное и глубоко свое, выдуманное, выношенное его
цепким разумом за все время сознательной жизни. Ему
казалось, что он излагает результат "ума холодных
наблюдений и сердца горестных замет" красиво, с блеском.
Увлекаясь своей смелостью, он терял привычную ему
осторожность высказываний и в то же время испытывал
наслаждение мести кому-то.
- Из этой шаткости основного критерия мы получаем такие
факты, как смену марксизма Петра Струве его
неославянофильским патриотизмом, смену его "Критических
заметок" сборником "Вехи", разложение партии социалдемократов
на две враждебные фракции, провокатора в
центральном комитете партии террористов и вообще обилие
политических провокаторов, обилие фактов предательства...
Он не мог продолжать речь свою, публика устала слушать, и
уже все чаще раздавались хмельные восклицания:
- Ваш дон-Кихот и Фауст - бог и дьявол Достоевского...
- Правильно.
- В семидесятых годах признавали действующей силой
истории - личность...
- А когда полсотни личностей было повешено...
- Вы говорите пошлости!
- Почему - пошлость?
- Через двадцать лет начали проповедовать, что спасение-в
безличной воле масс...
- Правильно!
- Позвольте: что-правильно?
- Господа! Скажем спасибо оратору...
Десятка полтора мужчин и женщин во главе с хозяйкой
дружно аплодировали Самгину, он кланялся, и ему казалось:
он стал такой легкий, что рукоплескания, поднимая его на
воздух, покачивают. Известный адвокат крепко жал его руку,
ласково говорил:
- Я - восхищен. Такие зрелые мысли... Носатый человек во
фраке дочти истерически кричал на аккомпаниатора:
- Вы пятьдесят раз провозглашали правильно, а-что?
Последнее, что Самгин помнил ясно: к нему подошла
пьяненькая Елена и, взяв его под руку, сказала:
- Я в политике ни черта не смыслю, но вы, милый мой,
превосходно отделали их... А этот Платон - вы ему не верьте.
Он-дурак, но хитрый. И-сластоежка. Идемте, сейчас я буду
развлекать публику.
Она стояла около рояля, аккомпаниатор играл что-то
задорное, а она, еще более задорно, пела, сопровождая слова
весьма рискованными жестами, подмигивая, изгибаясь, точно
кошка, вскидывая маленькие ноги из-под ярких юбок.
Да, пожать умела я!
Где ты, юность
знойная?
Ручка моя белая?
Ножка моя
стройная?
- Бр-раво-о! - кричала публика, заглушая звонкий,
развеселый голосок.
Пиф-паф! Раздался
Ритурнель кадрили.
Пиф-паф! Вдруг
меня
Всю воспламенили!
- Божественно-о! - рыдающим голосом крикнул кто-то.
Пиф-паф! Жизнь
моя!
Пиф-паф! Знаю я
Кой-кого немного,
Да, немножко знаю
я!
Старичок с орденом масляно хихикал и бормотал:
- Неувядаема! Ах, боже мой...
Франтику с
картинки
Любо будет мне
Кончиком ботинки
С носа сбить
пенснэ,-
и нога ее взлетела в уровень плеча.
Под впечатление" этой специфически волнующей песенки
Самгин шея домой и, проснувшись после полудня, тотчас же
вспомнив ее.
Через день в кабинете Прозорова, где принимал клиентов и
работал Самгин, Елена, полулежа с папиросой в руке на
кожаном диване, рассказывала ему:
- А вы здорово клюкнули [на] встрече. Вы - очень... свежий.
И - храбрый.
Он подошел к ней, присел на диван, сказал как мог ласково:
- Очень хорошо спели вы Беранже!
- Да? Приятно, что вам понравилось. Легла удобнее- и
сказала, подмигнув, щелкая пальцами:
- Это у меня - вроде молитвы. Как это по-латински? Кредо
квиа абсурдум 2, да? Антон терпеть не мог эту песню. Он был
моралист, бедняга...
Затем произошло нечто, о тем, за несколько минут пред этим,
Самгин не думал и чего не желал. Полежав некоторое время
молча, с закрытыми глазами, женщина вздохнула и
проговорила вполголоса, чуть-чуть приоткрыв глаза:
- Давайте отнесемся к факту просто. Он ни к чему не
обязывает нас, ничем не стесняет, да? Захочется - повторим,
не захочется - забудем? Идет?
- Прекрасно, - торопливо сказал Самгин.
- Поцелуйте, - приказала она.
Ее лаконизм очень понравился Климу Ивановичу и очень
приподнял эту женщину в его глазах.
"Да, это не Алина. Просто, без теня фальши. Без истерики..."
Сознание, что союз с нею не может быть прочен, даже
несколько огорчило его, вызвало досадное чувство, но эти
чувства быстро исчезли, а тяготение к спокойной, крепкой
Таисье не только не исчезло, но как будто стало сильнее. Но
объясниться с Таисьей не удавалось, она стала почему-то
молчаливее, нелюдимей. Самгин замечал, что она уже не
смотрит на него спрашивающим взглядом и как будто
избегает оставаться с ним вдвоем. Он был уверен, что она
решает вопрос о переезде от Ивана Дронова к нему, Климу
Самгину, и уже не очень торопился услышать ее решительное
слово. Уверен был и в том, что слово сказано будет именно то,
какого он ждет.
"Честная женщина",-думал он.
Он не замечал ничего, что могло бы изменить простое и ясное
представление о Таисье: женщина чем-то обязана Дронову,
благодарно служит ему, и ей неловко, трудно переменить
хозяина, хотя она видит все его пороки и понимает, что жизнь
с ним не обеспечивает ее будущего.
"Последние годы жизни Анфимьевны Варвара относилась к
ней очень плохо, но Анфимьевна все-таки не ушла на другое
место", - напомнил он себе и подумал, что Таисья могла бы
научиться печатать на машинке Ремингтона.
Его беспокоил Шемякин, но он был совершенно уверен, что
Дронов не помешает ему, и его нисколько не смущал интерес
Таисьи к политике.
- Это - от скуки. По доброте сердца. И это уже
несвоевременно.
Тем более поразил его Дронов, когда он явился к нему поздно
вечером полупьяный и, ошеломленно мотая головой,
пробормотал хриплым голосом:
- Тоська ушла. Понимаешь?
Самгин вздрогнул, почувствовав ожог злости. Он сидел за
столом, читая запутанное дело о взыскании Готлибом
Кунстлер с Федора Петлина 15000 рублей неустойки по
договору, завтра нужно было выступать в суде, и в случае
выигрыша дело это принесло бы солидный гонорар. Сердито и
уверенно он спросил, взглянув на Ивана через очки:
- К Шемякину, да?
Дронов поставил пред собой кресло и, держась одной рукой за
его спинку, другой молча бросил на стол измятый конверт, -
Самгин защемил конверт концами ножниц, брезгливо взял
его. Конверт был влажный.
- На улице сыро?
- Дождь, чорт его... Дождь, - бормотал Дронов, все качая
головой и жмурясь.
"Иван, я ухожу от тебя, - читал Самгин написанное
крупными буквами, чем-то похожими на цифры. - Мне
надоели твои знакомые и вся эта болтовня и суета. Не
понимаю, зачем это нужно тебе и вообще - зачем? Жулики,
бездельники, и все больше их. Ты знаешь, что я относилась к
тебе хорошо, очень дружественно и открыто, но вижу, что
стала не нужна тебе и ты нисколько не уважаешь меня. Ты
видишь, как Шемякин ухаживает за мной, а он - негодяй, и
мне очень обидно, конечно, что тебе все равно, как негодяй
обращается со мной. Конечно, я сама могла бы дать ему по
роже, но я не знаю твоих дел с ним, и я вообще не хочу
вмешиваться в твои дела, но они мне не нравятся. И ты все
больше пьешь. Ты хороший, я знаю, что в корне - хороший,
но мне стыдно, что я должна кормить, поить твоих гостей и в
этом все для меня. Я думаю, что, может быть, гожусь для чегото
другого, я хочу жить серьезно. Прощай, Иван. Не сердись.
Таисья".
Самгин прочитал письмо, швырнул его прочь и несколько
секунд презрительно разглядывал Дронова. Иван тоже казался
отсыревшим, обмякшим, он все держался за спинку кресла и
посапывал носом, мигая, вздыхая.
"Дурак. Кажется, плакать готов", - подумал Самгин, а вслух
сказал тоном судьи:
- Она - права. Ты устроил у себя какой-то трактир, вокзал.
Клуб бездарнейших болтунов. Тебе кажется, что это -
политический салон. Она - права...
- Кто не сволочь? - вдруг, не своим голосом, спросил
Дронов, приподняв кресло и стукнув ножками его в пол.-
Сначала ей нравилось это. Приходят разные люди, обо всем
говорят...
- Ничего не понимая, - вставил Самгин.
- Это, брат, ты врешь, - возразил Иван, как будто трезвея. -
Ошибаешься, - поправил он. - Все понимают, что им надо
понять. Тараканы, мыши... мухи понимают, собаки, коровы.
Люди-всё понимают. Дай мне выпить чего-нибудь, -
попросил он, но, видя, что хозяин не спешит удовлетворить
его просьбу, - не повторил ее, продолжая:
- Тоська все понимала.
- Очень хорошая женщина для тебя, - мстительно сказал
Самгин Клим Иванович.
- Это я знаю, - согласился Дронов, потирая лоб. - Она,
брат... Да. Она вместо матери была для меня.
Смешно? Нет, не смешно. Была, - пробормотал он и
заговорил wse трезвей: - Очень уважала тебя и ждала, что
асы... что-то скажешь, объяснишь. Потом узнала, что ты, под
Новый год, сказал какую-то речь",
Дренов замолчал, ощупывая грудь, так, как будто убеждался в
целости боковых карманов.
- Ну, и - что же? - негромко спросил Самгин.
- Что?
- Речь?
- Ах, да! Огорчилась. Все отращивала про тебя; разве он не
большевик?
- А ты изобразил ей меня большевиком? Дроздов кивнул
головой, вынул из кармана какую-то книжку.
- Речь передали ей, конечно, в искаженном виде, - заметил
Самгин.
- Не знаю.
Дронов хлопнул книжкой по своей ладони и снова:
- Вот - сорок две тысячи в банке имею. Семнадцать
выиграл в карты, девять - спекульнул кожей на ремни в
армию, четырнадцать накопил во мелочам. Шемякин обещал
двадцать пять. Мало, но все-таки... Семидубов дает. Газета -
будет. Душу продам дьяволу, а газета будет Ерухимовичфельетонист.
Он всех Дорошевичей в гроб уложит. Человек
густого яда. Газета - будет, Самгин. А вот Тоська... эх, чорт...
Пойдем, поужинаем где-нибудь, а?
Ужинать Самгин отказался, до - спросил, не без надежды:
- Может быть, она вернется?
- Н-нет, не жду. Я ведь знаю, куда она- Это- Роза
направила ее, - бормотал Дронов, засовывая книжку в
карман.
Он ушел, оставив Самгина неспособным заниматься делом
Кунстлера и Петлина. Закурив папиросу, сердито барабаня
пальцами по толстому "Делу", Клим Иванович закрыл глаза,
чтобы лучше видеть стройную фигуру Таисьи, ее высокую
грудь, ее спокойные, уверенные движения и хотя мало
подвижное, но -красивое лицо, внимательные, вопрошающие
глаза. Вспомнил, как, положив руку на грудь ее, он был
обескуражен ее спокойным и смешным вопросом: "Что вас
там интересует?" Вспомнил, как в другой раз она сама
неожиданно взяла его руку и, посмотрев на ладонь, сказала:
- Долго будете жить, линия жизни длинная.
"Менее интересна, но почти так же красива, как Марина.
Еврейка, наверное, пристроит ее к большевикам, а от них
обеспечен путь только в тюрьму и ссылку. Кажется, Евгений
Рихтер сказал, что если красивая женщина неглупа, она не
позволяет себе веровать в социализм. Таисья - глупа".
Но это соображение не утешило.
"Все-таки я тоже дон-Кихот, мечтатель, склонен выдумывать
жизнь. А она - не терпит выдумок, - не терпит", - убеждал
он себя, продолжая думать о том, как спокойно и уютно
можно бы устроить жизнь с Тосей.
Воображение Клима Ивановича Самгина было небогато, но,
зная этот недостаток, он относил его к числу своих
достоинств. После своего выступления под Новый год он
признал себя обязанным читать социалистическую прессу и
хотя с натугой, но более или менее аккуратно просматривал
газеты: "Наша заря", "Дело жизни", "Звезда", "Правда". Две
первые раздражали его тяжелым, неуклюжим языком и
мелочной, схоластической полемикой с двумя вторыми,
Самгину казалось, что эти газетки бессильны, не могут влиять
на читателя так, как должны бы, форма их статей
компрометирует идейную сущность полемики, дробит и
распыляет материал, пафос гнева заменен в них мелкой,
личной злобой против бывших единомышленников. Вообще
это газетки группы интеллигентов, которые, хотя и понимают,
что страна безграмотных мужиков нуждается в реформах, а не
в революции, возможной только как "бунт, безжалостный и
беспощадный", каким были все "политические движения
русского народа", изображенные Даниилом Мордовцевым и
другими народолюбцами, книги которых он читал в юности,
но, понимая, не умеют говорить об этом просто, ясно,
убедительно.
Клим Иванович Самгин был убежден, что все, что печатается
в этих скучных газетках, он мог бы сказать внушительнее, ярче
и острей.
Газеты большевиков раздражали его еще более сильно,
раздражали и враждебно тревожили. В этих газетах он
чувствовал явное намерение поссорить его с самим собою,
(убедить его в) неправильности всех его оценок, всех навыков
мысли. Они действовали иронией, насмешкой, возмущали
грубостью языка, прямолинейностью мысли. Их материал
освещался социальной философией, и это была "система
фраз", которую он не в силах был оспорить.
Клим Иванович был мастер мелких мыслей, но все же он умел
думать и понимал, что против этой "системы фраз" можно
было поставить только одно свое:
"Не хочу!"
Каждый раз, когда он думал о большевиках, - большевизм
олицетворялся пред ним в лице коренастого, спокойного
Степана Кутузова. За границей существовал основоположник
этого учения, но Самгин все еще продолжал называть учение
это фантастической системой фраз, а Владимира Ленина мог
представить себе только как интеллигента, книжника,
озлобленного лишением права жить на родине, и скорее
голосом, чем реальным человеком.
"Вероятно, что-то истерическое, вроде Гаршина или Глеба
Успенского. Дон-Кихот, конечно".
Кутузов был величиной реальной, давно знакомой. Он где-то
близко и действует как организатор. С каждой встречей он
вызывает впечатление человека, который становится все более
уверенным в своем значении, в своем праве учить,
действовать.
Последняя встреча весьма усилила это впечатление.
Дня через два после выступления у Елены она, благосклонно
улыбаясь, сказала:
- Вы знаете, Клим Иванович, ваша речь имела большой
успех. Я в политике понимаю, наверно, не больше индюшки, о
дон-Кихоте-знаю по смешным картинкам в толстой книге,
Фауст для меня - глуповатый человек из оперы, но мне тоже
понравилось, как вы говорили.
Она усмехнулась, подумала и определила:
- Точно мужичок, поживший в городе, "учил" деревенских,
как надобно думать. Это вам не обидно?
- Напротив: весьма лестно, - откликнулся Самгин.
- У нас, на даче, был такой мужичок, он смешно говорил: "В
городе все играют и каждый человек приспособлен к своей
музыке".
Затем она сообщила:
- Вас приглашает Лаптев-Покатилов, - знаете, кто это?
Он-дурачок, но очень интересный! Дворянин, домовладелец,
богат, кажется, был здесь городским головой. Любит
шансонеток, особенно-французских, всех знал: Отеро,
Фужер, Иветт Гильбер, - всех знаменитых. У него
интересный дом, потолок столовой вроде корыта и расписан
узорами, он называет это "стиль бойяр". Целая комната
фарфора, есть замечательно милые вещи.
- А зачем я нужен ему? - спросил Самгин, усмехаясь;
женщина ответила:
- Ему нравятся оригинальные люди. Идемте? Я тоже
приглашена, по старой памяти,-добавила она, подмигнув.
И вот Клим Иванович Самгин в большой комнате, под
потолком в форме удлиненного купола, пестро расписанным
старинным русским орнаментом.
В углу комнаты - за столом - сидят двое: известный
профессор с фамилией, похожей на греческую, - лекции его
Самгин слушал, но трудную фамилию вспомнить не мог;
рядом с ним длинный, сухолицый человек с баками, похожий
на англичанина, из тех, какими изображают англичан
карикатуристы. Держась одной рукой за стол, а другой за
пуговицу пиджака, стоит небольшой растрепанный человечек
и, покашливая, жидким голосом говорит:
- Итак, мы видим...
Лицо у него серое, измятое, как бы испуганное, и говорит он,
точно жалуясь на кого-то.
Самгин знал, что промышленники, особенно москвичи, резко
критикуют дворянскую политику Думы, что у Коновалова, у
Рябушинских организованы беседы по вопросам экономики и
внешней политики, выступали с докладами Петр Струве и
какой-то безымянный, но крупный меньшевик. В этой
комнате не заметно людей, похожих на купцов, на
фабрикантов. Здесь собрались интеллигенты и немало фигур,
знакомых лично или по иллюстрациям: профессора, не из
крупных, литераторы, пощипывает бородку Леонид Андреев, с
его красивым бледным лицом, в тяжелой шапке черных волос,
унылый "последний классик народничества", редактор
журнала "Современный мир", Ногайцев, Орехова,
"Ерухимович", Тагильский, Хотяинцев, Алябьев, какие-то
шикарно одетые дамы, оригинально причесанные, у одной
волосы лежали на ушах и на щеках так, что лицо казалось
уродливо узеньким и острым. Все они среднего возраста, за
тридцать, а одна старушка в очках, седая, с капризно
надутыми губами и с записной книжкой в руке. - она
действует книжкой, как веером, обмахивая темное маленькое
личико. Елена исчезла куда-то.
В конце комнаты у стены - тесная группа людей, которые
похожи на фабричных рабочих, преобладают солидные,
бородатые, один - высокий, широкоплеч, почти юноша, даже
усов не заметно на скуластом, подвижном лице, другой - по
плечо ему, кудрявый, рыженький.
- В стране быстро развивается промышленность. Крупная
буржуазия организует свою прессу: "Слово" - здесь, "Утро
России" - в Москве. Москвичи, во главе с министром
финансов, требуют изменения торговых договоров с
иностранными государствами, прежде всего - с Германией,
- жаловался испуганный человек и покашливал все сильнее.
.Слушали его очень внимательно. Комната, где дышало не
менее полусотни человек, наполнялась теплой духотой.
Самгин невольно согнулся, наклонил голову, когда в тишине
прозвучал знакомый голос Кутузова:
- Прибавьте к этому, что Дума поддерживает мероприятия
правительства по увеличению флота и армии.
Затем Кутузов выдвинулся из группы рабочих и сказал:
- Так как почтенный оратор говорит не торопясь, но имеет,
видимо, большой запас фактов, а факты эти всем известны, я
же располагаю только пятью минутами и должен уйти
отсюда, - так я прошу разрешить мне высказаться.
Самгин через плечо свое присмотрелся к нему, увидал, что
Кутузов одет в шведскую кожаную тужурку, похож на
железнодорожного рабочего и снова отрастил обширную
бороду и стал как будто более узок в плечах, но выше ростом.
Но лицо нимало не изменилось, все так же широко открыты
серые глаза и в них знакомая усмешка.
"Все такой же. Удивительно, что сыщики we могут поймать
его".
Затем отметил, что внешне, но костюму, Кутузов не
выделяется из группы людей, окружающих его.
Кутузов курил, борода его дымилась, слова звучали внятно,
четко.
- Есть факты другого порядка и не менее интересные, -
говорил он, получив разрешение. - Какое участие принимало
правительство в организации балканского союза? Какое
отношение имеет к балканской войне, затеянной тотчас же
после итало-турецкой и, должно быть, ставящей целью своей
окончательный разгром Турции? Не хочет ли буржуазия
угостить нас новой войной? G кем? И - зачем? Вот факты н
вопросы, о которых следовало бы подумать интеллигенции.
Самгин сидел около почти незаметной двери, окрашенной,
расписанной так же, как стена, потолок, - дверь была
прикрыта неплотно, за нею кто-то ворковал:
- "Друг мой, говорю я ему, эти вещи нужно понимать до
конца или не следует понимать, живи полузакрыв глаза". -
"Но - позволь, возражает он, я же премьер-министр!"-
"Тогда-совсем закрой глаза!"
- Ой, это хорошо! - вскричала Елена. Веселая беседа за
дверью мешала Самгину слушать Кутузова, но он все-таки
ловил куски его речи.
- Одно из основных качеств русской интеллигенции- она
всегда опаздывает думать. После того, как рабочие Франции в
тридцатых и семидесятых годах показали силу классового
пролетарского самосознания, у нас все еще говорили и писали
о том, как здоров труд крестьянина и как притупляет рост
разума фабричный труд, - говорил Кутузов, а за дверью
весело звучал голос Елены:
- Я его видела у одной подруги моей без штанов...
- Очевидно, он уже тогда готовился предстать пред лицо
Юпитера Романова.
- Совсем недавно наши легальные марксисты и за ними -
меньшевики оценили, как поучителен для них пример
французских адвокатов, соблазнительный пример Брианов,
Мильеранов, Вивиани и прочих родных по духу молодчиков из
мелкой буржуазии, которые, погрозив крупной социализмом,
предают пролетариат и становятся оруженосцами
капиталистов...
Самгин подумал: не следовало бы человеку с бородой
говорить в таком тоне.
- Клевета! - крикнул кто-то, вслед за ним два-три голоса
повторили это слово, несколько человек, вскочив на ноги,
закричали, размахивая руками в сторону Кутузова.
- Вы не смеете...
- Ложь!
- А - "Вехи"? "Вехи"?
- Ага!
- А определение демократии как "грядущего хама"?
- Как гуннов, от которых "хранители мысли и веры" должны
бежать, прятаться в пещеры и катакомбы.
- В России нет катакомб!
- Неправда! Киевская лавра - катакомбы...
- В Одессе тоже катакомбы есть.
- Среди русской интеллигенции нет предателей.
- Сколько угодно!
- Начните со Льва Тихомирова...
- Героическая жизнь интеллигенции засвидетельствована
историей...
- Позвольте! Он говорил не о всей интеллигенции в целом...
Кутузов смеялся, борода его тряслась, он тоже выкрикивал:
- Позвольте, я не кончил...
- И не надо.
- Знаем вас, ряженых!
Из маленькой двери вышла Елена, спрашивая:
- Что случилось?
За нею, подпрыгивая, точно резиновый мяч, выкатился
кругленький человечек с румяным лицом и веселыми глазами
счастливого.
Кутузов махнул рукой и пошел к дверям под аркой в толстой
стене, за ним двинулось еще несколько человек, а крики
возрастали, становясь горячее, обиженней, и все чаще,
настойчивее пробивался сквозь шум знакомо звонкий голосок
Тагильского.
Самгин тоже чувствовал себя задетым и даже угнетенным
речью Кутузова. Особенно угнетало сознание, что он не
решился бы спорить с Кутузовым. Этот человек едва ли
поймет непримиримость Фауста с дон-Кихотом.
- Большевик. Большевики - не демократы, нет! Елена,
прищурив глаза, посмотрела на потолок, на людей и спросила:
- Похоже на пирог с грибами - правда? Самгин, молча
улыбаясь женщине, прислушивался к раздражающему голосу
Тагильского:
- Оценки всех явлений жизни исходят от интеллигенции, и
высокая оценка ее собственной роли, ее общественных заслуг
принадлежит ей же. Но мы, интеллигенты, знаем, что человек
стесняется плохо говорить о самом себе.
Вспыхнули сердитые восклицания:
- Неправда!
- Толстовщина!
- Демагогия какая-то!
Но голос Тагильского трудно было заглушить, он впивался в
шум, как свист.
- Пожалуйста, не беспокойтесь! Я не намерен умалять чьихлибо
заслуг, а собственных еще не имею. Я хочу сказать
только то, что скажу: в первом поколении интеллигент являет
собой нечто весьма неопределенное, текучее, неустойчивое в
сравнении с мужиком, рабочим...
- Какое оригинальное открытие!
- Не тратьте иронию зря, у нас ее мало, - продолжал
Тагильский, заставляя слушать его. - Я знаю: у нас - как во
Франции - есть достаточное количество потомственных
интеллигентов. Их деды - попы, мелкие торговцы,
трактирщики, подрядчики, вообще - городское мещанство,
но их отцы ходили в народ, судились по делу 193-х, сотнями
сидели в тюрьмах, ссылались в Сибирь, их детей мы можем
отметить среди эсеров, меньшевиков, но, разумеется, гораздо
больше среди интеллигенции служилой, то есть так или иначе
укрепляющей структуру государства, все еще самодержавного,
которое в будущем году намерено праздновать трехсотлетие
своего бытия.
- Короче! - приказал кто-то, а Тагильский спросил:
- Это приказание относится ко мне или к самодержавию?
Человека три засмеялось.
Кругленький Лаптев-Покатилов, стоя за спиной Елены и
покуривая очень душистую папиросу, вынул "из" зубов
янтарный мундштук и, наклонясь к плечу женщины,
вполголоса сказал:
- Странно будет, если меня завтра не вызовут в жандармское
управление.
- А вы не балуйте, папашка, - ответила Елена. - Я и
подумать не могла, что у вас сегодня эдакое. Тагильский, не
видимый Самгину, продолжал:
- Бородатый человек, которому здесь не дали говорить, -
новый тип русского интеллигента...
- Были,
...Закладка в соц.сетях
