Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 4.
...- А мне - можно?
- Да - сделайте милость! - ответил Фроленков с
радостью.-Тут-близко, почти рядом!
Через несколько минут Самгин оказался в комнате, где
собралось несколько десятков людей, человек тридцать
сидели на стульях и скамьях, на подоконниках трех окон,
остальные стояли плечо в плечо друг другу настолько тесно,
что Фроленков с трудом протискался вперед, нашептывая
строго, как человек власть имущий:
- Посторонись! Пропусти...
Комната служила, должно быть, какой-то канцелярией, две
лампы висели под потолком, освещая головы людей, на стенах
- "документы" в рамках, на задней стене [нрзб.], портрет
царя.
Фроленков провел Самгина в первый ряд. Он пошептал в ухо
лысому старичку, тот покорно освободил стул. Самгин сел,
протер запотевшие очки, надел их и тотчас опустил голову.
Прижатый к стене маленьким столом, опираясь на него
руками и точно готовясь перепрыгнуть через стол, изогнулся
седоволосый Диомидов в белой рубахе, с расстегнутым
воротом, с черным крестом, вышитым на груди. Над столом
покачивался, задевая узкую седую бороду, - она отросла еще
длинней, - большой, вершков трех, золоченый или медный
крест, висевший на серебряной шейной цепочке.
Глухим, бесцветным голосом он печально говорил:
- Люди Иисуса Христа, царя и бога нашего, миродавца,
миролюбца, приявшего смерть за ны при Понтийстем Пилате,
и страдавша, и погребенна, и воскресшего...
Белизна рубахи резко оттеняла землистую кожу сухого,
костлявого лица и круглую, черную дыру беззубого рта,
подчеркнутого седыми волосами жиденьких усов. Голубые
глаза проповедника потеряли былую ясность и казались
маленькими, точно глаза подростка, но это, вероятно, потому,
что они ушли глубоко в глазницы.
"Узнает?" - соображал Самгин, не желая, чтоб Диомидов
узнал его, затем подумал, что этот человек, наверное,
сознательно делает себя похожим на икону Василия
Блаженного.
- И от Христа мы, рабы его, плутая в суете земной,
оттолкнулись, отверглись. Что же понудило нас к этому?
Диомидов выпрямился и, потрясая руками, начал говорить о
"жалких соблазнах мира сего", о "высокомерии разума", о
"суемудрии науки", о позорном и смертельном торжестве
плоти над духом. Речь его обильно украшалась словами
молитв, стихами псалмов, цитатами из церковной литературы,
но нередко и чуждо в ней звучали фразы светских
проповедников церковной философии:
"Разум, убийца любви к ближнему"...
"Не считает ли слово за истину эхо свое?"
Самгин определил, что Диомидов говорит так же бесстрастно,
ремесленно и привычно, как обвинители на суде произносят
речи по мелким уголовным преступлениям.
"Все-таки он - верен сам себе. И богу своему", - подумал
Самгин.
В комнате стоял тяжкий запах какой-то кислой сырости.
Рядом с Самгиным сидел, полузакрыв глаза, большой толстый
человек в поддевке, с красным лицом, почти после каждой
фразы проповедника, сказанной повышенным тоном, он
тихонько крякал и уже два раза пробормотал:
- А - скажи, пожалуйста...
Диомидов начал говорить, сердито взвизгивая:
- Немцы считаются самым ученым народом в мире.
Изобретательные - ватерклозет выдумали. Христиане. И вот
они объявили нам войну. За что? Никто этого не знает. Мы,
русские, воюем только для защиты людей. У нас только Петр
Первый воевал с христианами для расширения земли, но этот
царь был врагом бога, и народ понимал его как антихриста.
Наши цари всегда воевали с язычниками, с магометанами -
татарами, турками...
Откуда-то из угла, из темноты, донесся веселый, звонкий
голосок:
- Против народа - тоже...
Слушатели молча пошевелились, как бы ожидая еще чего-то,
и-дождались: угрюмый голос сказал:
- Однако и турок хочет спокойно жить. Некий третий
человек напомнил:
- Ас японцами из-за чего драку начали? Толстый сосед
Самгина встал и, махая рукой, тяжелым голосом, хрипло
произнес:
- Тише, публика!
Но в углу уже покрикивали:
- Ну, и-что? Ну, сказал! Правду сказал...
- Кузнецы шумят, гвоздари, - сообщил Фроленков,
появляясь сзади Самгина. - Может, желаете уйти?
- Да, хотел бы...
- Скушно говорит старец, - не стесняясь, произнес толстый
человек и обратился к Диомидову, который стоял, воткнув
руки в стол, покачиваясь, пережидая шум: - Я тебя,
почтенный; во Пскове слушал, в третьем году, ну, тогда ты -
ядовито говорил!
Диомидов искоса взглянул на него и, тряхнув бородой,
обратился к женщинам, окружавшим его, и одна из них,
высокая, тощая, крикливо упрашивала:
- Скажи-ко ты нам, отец, кто это там явился около царя,
мужичок какой-то расторопный? В углу сердито выкрикивали:
- Заместо того, чтоб нас, дураков, учить, - шел бы на войну,
под пули, уговаривать, чтоб не дрались...
- Верно!
- Всех лошадей хороших обобрали...
Самгин торопился уйти, показалось, что Диомидов
присматривается к нему, узнает его. Но уйти не удавалось.
Фроленкова окружали крупные бородатые люди, а Диомидов,
помахивая какими-то бумажками, зажатыми в левой руке,
протягивал ему правую и бормотал:
- Здравствуй, Клим. Ты еси Клим, и ты - сам? Каждый есть
- сам, каждая - сама. Не-ет, меня не соблазнишь... нет!
Кто-то прокричал:
- По бумажкам проповедует, глядите-ко! Бумажки... Э-эх ты,
пустосвят!
Широко улыбаясь, Фроленков обратился к Самгину:
- Разрешите познакомить: это - градской голова наш,
скотовод, гусевод, Денисов, Василий Петров.
Втроем вышли на крыльцо, в приятный лунный холод, луна
богато освещала бархатный блеск жирной грязи, тусклое
стекло многочисленных луж, линию кирпичных домов в два
этажа, пестро раскрашенную церковь. Денисов сжал руку
Самгина широкой, мягкой и горячей ладонью и спросил:
- Скажите, пожалуйста - поужинать ко мне не согласитесь
ли?
- Побеседовать, - поддержал Фроленков. Самгин
согласился, тогда Денисов взял его под руку, передвинул
толстую руку свою под мышку ему и, сообщив:
- Подмораживает! - повел гостя через улицу, почти
поднимая над землей.
На улице Денисов оказался еще крупнее и заставил Самгина
подумать:
"Из него вышло бы двое таких, как я". Фроленков шлепал
подошвами по грязи и ворчал:
- А гвоздари опять на стену полезли! Что ты будешь делать с
ними?
- Сделаем, - уверенно обещал голова. Потом минут десять
сидели в полутемной комнате, нагруженной сундуками,
шкафами с посудой. Денисов, заглянув в эту комнату, -
крякнул и скрылся, а Фроленков, ласково глядя на гостя из
столицы, говорил:
- Вот чем люди кормятся, между прочим. Очень много
проповедующих у нас: братец Иванушка Чуриков, отец Иоанн
Кронштадтский был...
И, поискав третьего, он осторожно добавил:
- Тоже и Лев Толстой. Теперь вот все говорят, Распутин
Григорий будто бы, мужик сибирский, большая сила, - не
слыхали?
- Значение Распутина - преувеличивается, - сказал
Самгин и этим очень обрадовал красавца.
- Вот и мы здесь тоже думаем - врут! Любят это у нас -
преувеличить правду. К примеру - гвоздари: жалуются на
скудость жизни, а между тем - зарабатывают больше
плотников. А плотники - на них ссылаются, дескать -
кузнецы лучше нас живут. Союзы тайные заводят... Трудно,
знаете, с рабочим народом. Надо бы за всякую работу
единство цены установить...
В двери, заполнив всю ее, встал Денисов, приглашая:
- Пожалуйте!
Перешли в большую комнату, ее освещали белым огнем две
спиртовые лампы, поставленные на стол среди
многочисленных тарелок, блюд, бутылок. Денисов взял
Самгина за плечо и подвинул к небольшой, толстенькой
женщине в красном платье с черными бантиками на нем.
- Супруга моя, Марья Никаноровна, а это - дочь, Софья.
Дочь оказалась на голову выше матери и крупнее ее в плечах,
пышная, с толстейшей косой, румянощекая, ее большие
ласковые глаза напомнили Самгину горничную Сашу.
- Крестница моя, - объявил Фроленков и обратился к жене
Денисова: -Ну-ко, кума, командуй!
Самгина посадили рядом с нею, и она тотчас спросила его:
- Вам понравился старец?
- Я не поклонник людей этой профессии.
- Я - тоже. И говорит он плохо. "Миродавец" - как будто
Христос давил мир. У нас глаголы очень коварные: давать,
давить...
- Нет, погоди, - сказал ей отец. - Сначала мы выпьем,..
Но она не ждала, продолжая звучным, сдобным голосом:
- Ах, как замечательно говорят в Петербурге! Даже когда не
все понимаешь, и то приятно слушать.
Родители и крестный отец, держа рюмки в руках,
посматривали на гостя с гордостью, но - недолго. Денисов
решительно произнес:
- Нуте-ко, благословясь, положим основание травничком!
Травник оказался такой жгучей силы, что у Самгина
перехватило дыхание и померкло в глазах. Оказалось, что
травник этот необходимо закусывать маринованным
стручковым перцем. Затем нужно было выпить "для осадки"
рюмку простой водки с "рижским бальзамом" и закусить ее
соловецкой селедкой.
- Нежнейшая сельдь, первая во всем мире по вкусу, -
объяснил Денисов. - Есть у немцев селедка Бисмарк, - ну,
она рядом с этой - лыко! А теперь обязательно отбить вкус
английской горькой.
Выпили горькой. На столе явился суп с гусиными потрохами,
Фроленков с наслаждением закачался, потирая колена
ладонями, говоря:
- Любимое мое хлебово! А Денисов сказал:
- У нас, по стародавнему обычаю, ужин сытный, как обед.
Кушаем не по нужде, а для удовольствия.
После трех, солидной вместимости, рюмок Самгин
почувствовал некую благодушную печаль. Хотелось сказать
что-то необычное, но память подсказывала странные,
неопределенные слова.
"Да, вот оно..." И мешала девица Софья, спрашивая:
- Вы читали роман Мережковского об императоре Юлиане?
А - "Ипатию" Кингслея? Я страшно люблю историческое:
"Бен Гур", "Камо грядеши", "Последний день Помпеи"...
Это не мешало ей кушать, и Самгин подумал, что, если она так
же легко и с таким вкусом читает, она действительно много
читает. Ее мамаша кушала с таким увлечением, что было ясно:
ее интересы, ее мысли на сей час не выходят за пределы
тарелки. Фроленков и Денисов насыщались быстро, пили
часто и перебрасывались фразами, и было ясно, что Денисов
- жалуется, а Фроленков утешает:
- Солдат все съест.
- Гуся ему не дадут.
- И для гуся найдется брюхо.
Комнату наполняло ласковое, душистое тепло, медовый запах
ласкал обоняние, и хотелось, чтоб вся кожа погрузилась в эту
теплоту, подышала ею. Клим Иванович Самгин смотрел на
крупных людей вокруг себя и вспоминал чьи-то славословия:
"Русь наша - страна силы неистощимой"... "Нет, не мы,
книжники, мечтатели, пленники красивого слова, не мы
вершим судьбы родины - есть иная, незримая сила, - сила
простых сердцем и умом..."
Девица Денисова озабоченно спрашивала:
- Вы не знаете: есть в продаже копии с картины "Три
богатыря"?
Самгин не успел ответить, - к нему обратился отец девицы:
- Мы вот на войну сетуем, жалобимся. Подрывает война
делишки наши. У меня на декабрь поставка немцам, десять
тысяч гусей...
- А у меня - забрали лошадей. Лес добыть нечем, а имею
срочные заказы. Вот оно, дело-то какое, - сообщил
Фроленков, радостно улыбаясь.
- Не угодные мы богу люди, - тяжко вздохнул Денисов.-
Ты-на гору, а чорт-за ногу. Понять невозможно, к чему эта
война затеяна?
- Понять - трудно, - согласился Фроленков. - Чего
надобно немцам? Куда лезут? Ведь - вздуем. Торговали -
хорошо. Свободы ему, немцу, у нас - сколько угодно! Он и
генерал, и управляющий, и булочник, будь чем хошь, живи как
любишь. Скажите нам: какая причина войны? Король царем
недоволен, али что?
- Можно курить? - спросил Самгин хозяйку, за нее, и даже
как будто с обидой, ответила дочь:
- Пожалуйста, мы не староверы.
- Просвещенные, - сказал Фроленков, улыбаясь. - Я, в
молодости, тоже курил, да зубы начали гнить, - бросил.
На круглом, тоже красном, лице супруги Денисова
стремительно мелькали острые, всевидящие глазки,
синеватые, как лед. Коротенькие руки уверенно и быстро
летали над столом, казалось, что они обладают
вездесущностью, могут вытягиваться, как резиновые, на всю
длину стола.
- Кушайте, пожалуйста, - убеждала она гостя вполголоса. -
Кушайте, прошу вас!
Закурив, Самгин начал изъяснять причины войны. Он еще не
успел серьезно подумать об этих причинах, но заговорил
охотно.
- Немцы давно завидуют широте пространств нашей земли,
обилию ее богатств...
- Да ведь какие же пространства-то? Болота да леса, -
громко крякнув, вставил Денисов, кум весело поддержал его:
- А богатства нам самим нужны.
Пропустив эти фразы мимо ушей, Самгин заговорил об
отношении германцев к славянам и, говоря, вдруг заметил, что
в нем быстро разгорается враждебное чувство к немцам. Он
никогда не испытывал такого чувства и был даже смущен тем,
что оно пряталось, тлело где-то в нем и вот вдруг вспыхнуло.
- Их ученые, историки нередко заявляли, что славяне - это
удобрение, грубо говоря - навоз для немцев, и что к нам
можно относиться, как американцы относятся к неграм...
- Гляди-ко ты! - удивленно вскричал Фроленков, толкнув
кума локтем. Денисов, крякнув, проворчал:
- Да ведь что же они, ученые-то...
- Нет! Мне это - обидно! Не согласен я.
Клим Иванович Самгин говорил и, слушая свою речь,
убеждался, что он верует в то, что говорит, и, делая паузы,
быстро соображал:
"Наступило время, когда необходимо верить, и я подчиняюсь
необходимости? Нет, не так, не то, а - есть слова, которые не
обладают тенью, не влекут за собою противоречий. Это -
родина, отечество... Отечество в опасности".
Сквозь свои слова и мысли он слышал упрямое бормотанье
Денисова:
- В торговле немец вражду не показывает, в торговле он -
аккуратный.
- Экой ты, кум, несуразный! - возражал Фроленков,
наполняя рюмки светложелтой настойкой медового запаха. -
Тебе все бы торговать! Ты весь город продать готов...
- Города - не продаются, - угрюмо откликнулся Денисов,
а дочь его доказывала Самгину, что Генрик Сенкевич
историчен более, чем Дюма-отец.
После двух рюмок золотистой настойки Клим Иванович
почувствовал, что у него отяжелел язык, ноги как будто
отнялись, не двигаются.
"Как же я встану и пойду?" - соображал он, слушая
настойчивый голосок:
- Дюма совершенно игнорирует пейзаж... Денисов глухо
кричал:
- Сказано: "Не убей!"
- Кем сказано? - весело спрашивал Фроленков. - Ведь -
вот он, вопрос-от, - кем сказано?
- Богом!
- Он - разнородно говорил. Он Исусу-то Навину иначе
сказал: "Бей, я солнце в небе задержу".
- Ни-че-го подобного бог не говорил!
- Задержу солнце, чтоб тебе видно было - кого бить!
- Вы, крестный, путаете, - убеждала Софья. Затем все
померкло, растаяло, исчезло. К сознательному бытию Клим
Иванович Самгин возвратился разбуженный режущей болью в
животе, можно было думать, что в кишках двигается и
скрежещет битое стекло. Он лежал на мягчайшей, жаркой
перине, утопая в ней, как в тесте, за окном сияло солнце,
богато освещая деревья, украшенные инеем, а дом был
наполнен непоколебимой тишиной, кроме боли - не слышно
было ничего. Самгин застонал, - кроме боли, он испытывал
еще и конфуз. Тотчас же в стене лопнули обои, отлетел в
сторону квадратный их кусок, обнаружилась дверь, в комнату
влез Денисов, сказал:
- Ага! - и этим положил начало нового трудного дня. Он
проводил гостя в клозет, который имел право на чин
ватерклозета, ибо унитаз промывался водой из бака. Рядом с
этим учреждением оказалось не менее культурное - ванна, и
вода в ней уже была заботливо согрета.
Большой, тяжелый человек оказался очень ловким, быстро
наполнил ванну водою, принес простыни, полотенца, нижнее
белье, попутно сообщил, что:
- Морозец ударил на одиннадцать градусов, слава богу!
И даже попытался успокоить сконфуженного гостя:
- Это - медовуха действует. Ешь - сколько хочешь, она как
метлой чистит. Немцы больше четырех рюмок .не поднимают
ее, балдеют. Вообще медовуха - укрощает. Секрет жены, он у
нее в роду лет сотню держится, а то и больше. Даже и я не
знаю, в чем тут дело, кроме крепости, а крепость - не так уж
велика, 65-70 градусов.
Когда Самгин вышел к чаю - у самовара оказался только
один городской голова в синей рубахе, в рыжем шерстяном
жилете, в широчайших шароварах черного сукна и в меховых
туфлях. Красное лицо его, налитое жиром, не очень украшала
жидкая серая борода, на шишковатом черепе волосы, тоже
серые, росли скупо. Маленькие опухшие желтые глазки сияли
благодушно.
- Ваши еще спят? - спросил Самгин.
- Мои-то? Не-ет, теперь ведь время позднее, одиннадцать
скоро. Дочь - на лепетицию ушла, тут любители театра
имеются, жена исправника командует. А мать где-нибудь
дома, на той половине.
- Не представляю, как я с расстроенным желудком поеду в
это село, - прискорбно сказал Самгин.
- А - и не надо ехать! Кум правильно сообразил: устали вы,
куда вам ехать? Он лошадь послал за уполномоченными, к
вечеру явятся. А вам бы пришлось ехать часов в шесть утра. Вы
- как желаете: у меня останетесь или к Фроленкову
перейдете?
Состояние желудка не позволяло Самгину путешествовать, он
сказал, что предпочел бы остаться.
- Сделайте одолжение! За честь сочту, - с радостью
откликнулся Денисов и даже, привстав со стула, поклонился
гостю. А после этого начал:
- Непонятна некоторым нам здесь причина войны. Конечно,
это - как вы вчерась говорили - немцы, русских не любят,
да - ведь какие немцы-то? Торговцу, особенно оптовому,
крупному... ведь ему это не надобно - любить. Ведь -
извините наше понимание - торговец любит торговлю,
фабрикант - фабрикацию. Кум Фроленков суда строить
любит. У него вот имеется мысль построить баржу для мелкой
воды, такую, чтоб она скользила по воде, не оседая в нее, -
понимаете? Каждый должен любить свое дело... Да. Вот я,
например, торгую гусем. Гусь мой живет - кормится у
минчуков, у литваков, это - к немцам близко.
Говорил он с паузами, в паузах надувал щеки и, оттопыривая
губы, шипел, выпускал длинную струю воздуха.
- Изжога мучает, - объяснил он шипение. Тяжелый,
бесцветный голос его звучал напряженно, и казалось, что
глава города надеется не на смысл слов, а только на силу
голоса. - У нас тут говорят, что намерение царя -
возместить немцам за ихнюю помеху в турецкой войне. Будто
в ту пору дедушка его протянул руку, чтобы Константинополь
взять, а немцы - не дали. Англичане тогда заодно с немцами
были, а теперь вот против и царю сказано: бери
Константинополь, мы - не против этого, только - немцев
побей. И французы - тоже, французы - они уж прямо: что
хошь бери, да - избавь от немцев...
Слушать Денисова было скучно, и Клим Иванович Самгин,
изнывая, нетерпеливо ждал чего-то, что остановило бы тугую,
тяжелую речь. Дом наполнен был непоколебимой, теплой
тишиной, лишь однажды где-то красноречиво прозвучал голос
женщины:
- Иди, скажи ему, сукину сыну...
- Жена воюет, - объяснил Денисов. - Беда с работниками,
совсем беда!
И, тяжко вздохнув, добавил:
- Покойник отец учил меня: "Работник должен ходить пред
тобой, как монах пред игуменом". Н-да... А теперь он,
работник, - разбойник, все чтобы бить да ломать, а кроме
того - жрать да спать.
Тут Самгин вспомнил, что у него есть хороший предлог
спрятаться от хозяина, и сказал ему, что до приезда
уполномоченных он должен кое-что прочитать в деле.
- Пожалуйста, пожалуйста, - торопливо откликнулся
Денисов. - Чемоданчик ваш кум прислал сюда...
"Предусмотрительно", - подумал Самгин, осматриваясь в
светлой комнате, с двумя окнами на двор и на улицу, с
огромным фикусом в углу, с картиной Якобия, премией
"Нивы", изображавшей царицу Екатерину Вторую и шведского
принца. Картина висела над широким зеленым диваном, на
окнах - клетки с птицами, в одной хлопотал важный
красногрудый снегирь, в другой грустно сидела на жердочке
аккуратненькая серая птичка.
"Соловей, должно быть", - решил Самгин.
Сел на диван, закурил и, прищурясь, задумался. Но желудок
беспокоил, мешал думать, и мысль лениво одевалась в
неопределенные слова:
"Да, вот они..."
Память показывала десятка два уездных городов, в которых он
бывал. Таких городов - сотни. Людей, подобных Денисову и
Фроленкову, наверное, сотни тысяч. Они же - большинство
населения городов губернских. Люди невежественные, но
умные, рабочие люди... В их руках - ремесла, мелкая
торговля. Да и деревня в их руках, они снабжают ее товарами.
"Их, разумеется, значительно больше, чем фабричнозаводских
рабочих. Это надобно точно узнать", - решил
Клим Иванович, тревожно прислушиваясь, как что-то бурчит в
животе, передразнивая гром. Унизительно было каждые
полчаса бегать в уборную, прерывая ход важных дум. Но,
когда он возвращался на диван, возвращались и мысли.
Он подумал, что гимназия, а особенно - университет лишают
этих людей своеобразия, а ведь, в сущности, именно в этом
своеобразии языка, мысли, быта, во всем, что еще сохраняет в
себе отзвуки исторического прошлого, именно в этом
подлинное лицо нации.
"Изображая отрицательные характеры и явления, наша
литература прошла мимо этих людей. Это - главный грех
критического, морализирующего искусства. Наше искусство
- насквозь морально".
Явилась кругленькая хозяйка с подносом в руках и сказала
сухим, свистящим сквозь зубы голосом, совершенно не
совпадающим с ее фигурой, пышной, как оладья:
- Вот, выпейте-ко бульончику - обязательно закрепит!
Выпил и уже через десяток минут почувствовал себя менее
тревожно, точно смазанным изнутри.
Уже смеркалось, когда явился веселый, румяный Фроленков и
с ним трое мужиков: один - тоже высокий, широколобый,
рыжий, на деревянной ноге, с палочкой в мохнатой лапе,
суровое, носатое лицо окружено аккуратно подстриженной
бородой, глаза спрятаны под густыми бровями, на его могучей
фигуре синий кафтан; другой - пониже ростом, лысый,
седобородый, курносый, в полукафтанье на вате, в сапогах из
какой-то негнущейся кожи, точно из кровельного железа.
"Таких много", - определил Самгин, внимательно
присматриваясь к третьему.
Третий - в женской кацавейке, подпоясанной шалью,
свернутой жгутом, в серых валяных сапогах. На первый взгляд
он показался ниже товарищей, но это потому, что был очень
широк в плечах. Голова его в шапке седых курчавых волос,
такими же волосами густо заросло лицо, в бороде торчал нос,
большой и прямой, точно у дятла, блестели черные глаза.
Начиная с головы, человек этот удивлял своей лохматостью,
из дырявой кацавейки торчали клочья ваты, на животе -
бахрома шали, - как будто его пытались обтесать, обстрогать,
сделать не таким широким и угловатым, но обтесать не
удалось, он так и остался весь в затесах, в стружках.
- Вот, значит, мы и здесь, - сообщил Фроленков. - Вот это
вот и есть самые они - уполномоченные...
Черные глаза лохматого мужика побегали по лицу Самгина и,
найдя его глаза, неприятно остановились на них, точно
приклеенные.
- Это - герой японский Дудоров, Степан, это - мудрец наш
Егерев, Михаиле Степанов...
- А я - Ловцов, Максим, - звучно сказал лохматый. - Эти
двое уполномочены были дело вести, а меня общество
уполномочило на мировую.
На товарищей своих он пренебрежительно махнул рукой: они
стояли по обе стороны двери, как стража.
- Садитесь, - неохотно сказал им Денисов, они покорно
сели, а Ловцов выступил шага на два вперед, пошаркал ногами
по полу, как бы испытывая его прочность, и продолжал:
- И чтобы не мямлить, не хитрить, так я сразу...
- Ты погоди, - куда ты? - вскричал Фроленков.
- Сразу и требую: объявите - какие ваши условия?
- Ах ты, господи! - вскричал Фроленков.
- Ты, Анисим, - не поймана щука, ты не трепещи! Бери
кума за пример - сидит, как чугунный памятник на
кладбище.
- А тебе бы не задираться, Ловцов! - угрюмо посоветовал
голова.
- Как это я задираюсь? Я - просто объяснил господину
адвокату, зачем я послан...
На высоких нотах голос Ловцова срывался, всхрапывал. Стоял
этот мужик "фертом", сунув ладони рук за опояску, за шаль,
отведя локти в сторону. Волосы на лице его неприглядно
шевелились, точно росли, пристальный взгляд раздражал
Самгина.
- Доверитель мой предлагает: отказаться от предъявленного
им иска к обществу крестьян села Песочного, а общество
должно отказаться от встречного иска к нему, Ногайцеву.
- Тут и все? - спросил Ловцов.
- Да. Все.
- Дешево. А - как же убытки наши? Убытки-то кто
возместит нам?
- Что вы называете убытками?-осведомился Самгин и
немедленно получил подробное объяснение:
- Убытками называются цифры денег. Адвокат, который
раньше вас тянул это дело три года с лишком и тоже прятал
под очками бесстыжие глаза...
- Ведь вон как говорит, смутьян! - весело подчеркнул
Фроленков.
- Он перебрал у нас цифру денег в 1160 рублей - раз! На 950
рублей у нас расписки его имеются.
- Он - помер, - напомнил Самгин.
- Наследников потревожим, - сообщил лохматый мужик. -
Желаем получить сумму за четырехлетнее пользование лугами
- два. Рендатель лугов - вот он!
Ловцов указал кивком головы в сторону Фроленкова, -
веселый красавец вытянул в его сторону руку, сложив пальцы
кукишем, но Ловцов только головой тряхнул, продолжая
быстро и спокойно:
- У нас - все сосчитано.
- У меня - тоже, - сказал Фроленков.
- С господина Ногайцева желаем получить пятьсот целковых
за расходы, за беззаконное его дело, за стачку с монахами, за
фальшивые планы.
- Все это, все ваши требования... наивны, не имеют под
собой оснований,-прервал его Самгин, чувствуя, что не
может сдержать раздражения, которое вызывал у него
упорный, непоколебимый взгляд черных глаз. - Ногайцев -
гасит иск и готов уплатить вам двести рублей. Имейте в виду:
он может и не платить...
- За-аплотит! - спокойно возразил Ловцов. --И Фроленков
заплотит.
- Да - ну? - игриво спросил Фроленков.
- Обязательно заплотишь, Анисим! 1930 целковых. Хошь ты
и с полицией сено отбирал у нас, а все-таки оно краденое...
- Вот - извольте видеть, как он говорит, - пожаловался
Фроленков. - Эх ты, Максим, когда ты угомонишься,
сумасшедший таракан?..
Самгин встал, сердито сказав, что дело сводится
исключительно к прекращению иска Ногайцева, к уплате им
двухсот рублей.
- Больше ни о чем я не могу и не буду говорить, -
решительно заявил он.
- А вы - чего молчите? - строго крикнул Фроленков на
хромого и Егерева.
- Да ведь мы-что же? Мы вроде как свидетели, - тихо
ответил Егерев, а Дудоров - добавил:
- Нам-не верят, вот-Максима послали.
- Меня послали того ради, что вы - трусы, а мне бояться
некого, уж достаточно пуган, - сказал Ловцов.
Денисов тоже попробовал встать, но только махнул рукой:
- Идите в кухню, Егерев, пейте чай. А Ловцов повернулся
спиной к солидным людям и сказал
...Закладка в соц.сетях
