Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 4.
...ечь, как стирают тряпкой надпись мелом на школьной
доске. Казалось, что это понято и Еленой, отчего она и
говорит так, как будто хочет утешить его, обиженного.
"Дура",- мысленно сказал он ей и спросил: - Это он часто
играет в пессимизм?
Она охотно ответила:
- Нет, он вообще веселый, но дома выдерживает стиль. У
него нелады с женой, он женат. Она очень богатая, дочь
фабриканта. Говорят - она ему денег не дает, а он - ленив,
делами занимается мало, стишки пишет, статейки в "Новом
времени".
Самгин уже не слушал ее, думая, что во Франции такой тип,
вероятно, не писал бы стихов, которых никто не знает, а сидел
в парламенте...
"Мы ленивы, не любопытны", - вспомнил он и тотчас
подумал: "Он - никого не цитировал. Это - признак
самоуверенности. Игра в пессимизм - простенькая игра. Но
красиво сказать - он умеет. Мне нужно взять себя в руки", -
решил Клим Иванович Самгин, чувствуя, что время скользит
мимо его с такой быстротой, как будто все, наполняющее его,
катилось под гору. Но быстрая смена событий не совпадала с
медленностью, которая делала Клима Ивановича заметной
фигурой. С ним любезно здоровались крупные представители
адвокатуры, его приглашали на различные собрания, когда он
говорил, его слушали внимательно, все это - было, но не
удовлетворяло. Он очень хорошо мог развивать чужие мысли,
подкрепляя их множеством цитат, нередко оригинальных,
запас его памяти был неисчерпаем. Но он чувствовал, что его
знания не сгруппированы в стройную систему, не стиснуты
какой-то единой идеей. Он издавна привык думать, что идея
- это форма организации фактов, результат механической
деятельности разума, и уверен был, что основное человеческое
коренится в таинственном качестве, которое создает
исключительно одаренных людей, каноника Джонатана
Свифта, лорда Байрона, князя Кропоткина и других этого
рода. Это качество скрыто глубоко в области эмоции, и оно
обеспечивает человеку полную свободу, полную
независимость мысли от насилия истории, эпохи, класса.
Клим Иванович Самгин понимал, что это уже - идея, хотя и
не новая, но - его, продуманная, выношенная лично им. Но
он был все-таки настолько умен, что видел: в его обладании
эта идея бесплодна. Она тоже является как будто результатом
поверхностной, механической деятельности разума и даже не
способна к работе организации фактов в стройную систему
фраз - фокусу, который легко доступен даже бездарным
людям. Как все талантливые люди, биографии которых он
знал, он был недоволен жизнью, недоволен людями, и он
чувствовал, что в нем, как нарыв, образуется острое
недовольство самим собою. Оно поставило пред ним
тревожный вопрос:
"Неужели я эмоционально так беден, что останусь на всю
жизнь таким, каков есть?"
Он вспоминал, как оценивали его в детстве, как заметен был
он в юности, в первые годы жизни с Варварой. Это несколько
утешало его.
Елена уехала с какой-то компанией на пароходе по Волге,
затем она проедет в Кисловодск и там будет ждать его. Да,
ему тоже нужно полечиться нарзаном, нужно отдохнуть, он
устал. Но он не хотел особенно подчеркивать характер своих
отношений с этой слишком популярной и богатой дамой, это
может повредить ему. Ее прошлое не забыто, и она нимало не
заботится о том, чтоб его забыли. И, телеграммами
откладывая свой приезд, Самгин дождался, что Елена
отправилась через Одессу в Александрию, а оттуда - через
Марсель в Париж на осенний сезон. Тогда он поехал в
Кисловодск, прожил там пять недель и, не торопясь, через
Тифлис, Баку, по Каспию в Астрахань и [по] Волге поднялся
до Нижнего, побывал на ярмарке, посмотрел, как город
чистится, готовясь праздновать трехсотлетие самодержавия, с
той же целью побывал в Костроме. Все это очень развлекло
его. Он много работал, часто выезжал в провинцию, все еще
не мог кончить дела, принятые от Прозорова, а у него уже
явилась своя клиентура, он даже взял помощника Ивана
Харламова, человека со странностями: он почти непрерывно
посвистывал сквозь зубы и нередко начинал вполголоса
разговаривать сам с собой очень ласковым тоном:
- Не чуешь, Ваня, где тут кассационный повод?
Он был широкоплечий, большеголовый, черные волосы
зачесаны на затылок и лежат плотно, как склеенные, обнажая
высокий лоб, густые брови и круглые, точно виши", темные
глаза в глубоких глазницах. Кожа на костлявом лице его
серовата", на девой щеке--бархатная родника, величиной с
двадцатикопеечную монету, хрящеватый нос загнут вниз
крючком, а губы толстые и яркие.
В числе его странностей был интерес к литературе
контрреволюционной, он знал множество различных брошюр,
романов и почему-то настойчиво просвещал патрона:
- Вот, Клим Иванович, примечательная штучка наших дней
- "Чума", роман Лопатина. Весь читать - не надо, я отметил
несколько страничек, - усмехнетесь!
Желая понять человека, Самгин читал:
"Старики фабричные, помнившие дни восстания на Пресне,
устраивали пародии военно-волевого суда и расстреливали
всякого человека, одетого в казенную форму".
- Послушайте, Харламов, это же ложь? - кричал Самгин в
комнату, где, посвистывая, работал помощник.
- Так у него, у Лопатина, все - ложь.
- Почему вас интересуют такие книги?
- Учусь, - отвечал Харламов. - А вы читали "Наше
преступление" Родионова, "Больную Россию" Мережковского,
"Оправдание национализма" Локотя, "Речи" Столыпина?..
Харламов, как будто хвастаясь, называл десятки книг. Самгин
лежал, курил, слушал и думал, что странностями обзаводятся
люди пустые, ничтожные, для того, чтоб их заметили, подали
им милостину внимания.
"Это Михайловский, Николай Константинович, сказал -
милостина внимания".
Над повестью Самгин не работал, исписал семнадцать
страниц почтовой бумаги большого формата заметками,
характеристиками Марины, Безбедова, решил сделать
Бердникова организатором убийства, Безбедова -
фактическим исполнителем и поставить за ними
таинственной фигурой Крэйтона, затем начал изображать
город, но получилась сухая статейка, вроде таких, какие
обычны в словаре Брокгауза.
Изредка являлся Дронов, почти всегда нетрезвый,
возбужденный, неряшливо одетый, глаза - красные, веки
опухли.
- Тоську в Буй выслали. Костромской губернии, -
рассказывал он. - Туда как будто раньше и не ссылали, чорт
его знает что за город, жителя в нем две тысячи триста
человек. Одна там, только какой-то поляк угряз, опростился,
пчеловодством занимается. Она - ничего, не скучает, книг
просит. Послал все новинки - не угодил! Пишет: "Что ты
смеешься надо мной?" Вот как... Должно быть, она серьезно
втяпалась в политику...
Об издании газеты он уже ж говорил, а на вопрос Самгина
пробормотал:
- Какая теперь газета, к чорту! Я, брат, махнул деньгами и
промахнулся.
"Кажется - лжет", --подумал Самгин и осведомился:
- Проиграл в карты?
- Цемент купил, кирпич... Большой спрос на строительные
материалы... Надеялся продать с барышом. Надули на
цементе...
Когда он рассказывал о Таисье, Самгин заметил, что Агафья в
столовой перестала шуметь чайной посудой, а когда Дронов
ушел, Самгин спросил рябую женщину:
- Слышали о судьбе Тоси?
- Слышала.
Хозяин смотрел на нее, ожидая, что она еще скажет. А она,
поняв его, бойко сказала:
- Что ж -везде жить можно, была бы душа жива... У меня
землячок один в ссылку-то дошел еле грамотным, а
вернулся-статейки печатает...
"Это - не Анфимьевна", - подумал Самгин.
В должности "одной прислуги" она работала безукоризненно:
вкусно готовила, держала квартиру в чистоте и порядке и сама
держалась умело, не мозоля глаз хозяина. Вообще она не
давала повода заменить ее другой женщиной, а Самгин хотел
бы сделать это - он чувствовал в жилище своем присутствие
чужого человека, - очень чужого, неглупого и способного
самостоятельно оценивать факты, слова.
Как-то вечером Дронов явился с Тагильским, оба выпивши.
Тагильского Самгин не видел с полгода и был неприятно
удивлен его визитом, но, когда присмотрелся к его фигуре, -
почувствовал злорадное любопытство: Тагильский нехорошо,
почти неузнаваемо изменился. Его округлая, плотная фигура
потеряла свою упругость, легкость, серый, затейливого покроя
костюм был слишком широк, обнаруживал незаметную
раньше угловатость движений, круглое лицо похудело,
оплыло, и широко открылись незнакомые Самгину жалкие,
собачьи глаза. Он и раньше был внешне несколько похож на
Дронова, такой же кругленький, крепкий, звонкий, но раньше
это сходство только подчеркивало неуклюжесть Ивана, а
теперь Дронов казался пригляднее.
Чмокая губами, Тагильский нетрезво, с нелепыми паузами
между слов рассказывал:
- В Киеве серьезно ставят дело об употреблении евреями
христианской крови. - Тагильский захохотал, хлопая себя
ладонями по коленам. - Это очень уместно накануне юбилея
Романовых. Вы, Самгин, антисемит? Так нужно, чтоб вы
заявили себя филосемитом, - понимаете? Дронов - анти, а
вы - фило. А я - ни в тех, ни в сех или - глядя по
обстоятельствам и - что выгоднее.
- Он думает, что это затеяно с целью создать в обществе еще
одну трещину, - объяснил Дронов, раскачиваясь на стуле.
- Именно! - вскричал Тагильский. - Разобщить,
разъединить. Глупо, общества - нет. Кого разъединять?
- Выпить - нечего? - спросил Дронов, а когда хозяин
ответил утвердительно и строго: "Нечего!" - "Сейчас
будет!.." - сказал Дронов. И ушел в кухню.
Самгин не успел протестовать против его самовольства, к
тому же оно не явилось новостью. Иван не впервые посылал
Агафью за своим любимым вином.
Чмокая, щурясь, раздувая дряблое лицо гримасами,
Тагильский бормотал:
- Общество, народ - фикции! У нас - фикции. Вы знаете
другую страну, где министры могли бы саботировать
парламент - то есть народное представительство, а? У нас -
саботируют. Уже несколько месяцев министры не посещают
Думу. Эта наглость чиновников никого не возмущает. Никого.
И вас не возмущает, а ведь вы...
Тагильский визгливо засмеялся, грозя пальцем Самгину;
затем, отдуваясь, продолжал:
- А, знаете, я думал, что вы умный и потому прячете себя. Но
вы прячетесь в сдержанном молчании, потому что не умный
вы и боитесь обнаружить это. А я вот понял, какой вы...
- Поздравляю вас с этим, - сказал Самгин, не очень задетый
пьяными словами.
- Вы - не обижайтесь, я тоже дурак. На деле Зотовой я мог
бы одним ударом сделать карьеру.
- Каким образом? - спросил Самгин, невольно подвигаясь к
нему и даже понизив голос.
- Мог бы. И цапнуть деньги, - говорил Тагильский, как в
бреду.
- Вы узнали, кто убил?
Тагильский сидел опираясь руками о ручки кресла, наклонясь
вперед, точно готовясь встать; облизав губы, он смотрел в
лицо Самгина помутневшими глазами и бормотал.
- Я - знал, - сказал он, тряхнув головой. - Это - просто.
Грабеж, как цель, исключен. Что остается? Ревность?
Исключена. Еще что? Конкуренция. Надо было искать
конкурента. Ясно?
- Да, но - кто же?
Самгин торопился услышать имя, соображая, что при Дронове
Тагильский не станет говорить на эту тему.
- Фактический убийца, наверное, - Безбедов, которому
обещана безнаказанность, вдохновитель - шайка мерзавцев,
впрочем, людей вполне почтенных.
- Ты - про это дело? - (сказал) Дронов, входя, и вздохнул,
садясь рядом с хозяином, потирая лоб.- Дельце это - заноза
его, - сказал он, тыкая пальцем в плечо Тагильского, а тот
говорил:
- Дом Безбедова купил судебный следователь.
Подозрительно дешево купил. Рудоносная земля где-то за
Уралом сдана в аренду или продана инженеру Попову, но это
лицо подставное.
В памяти Клима Ивановича встала мягкая фигура Бердникова,
прозвучал его жирный брызгающий смешок:
"П-фу-бу-бу-бу".
Вспомнить об этом человеке было естественно, но Самгин
удивился: как далеко в прошлое отодвинулся Бердников, и как
спокойно пренебрежительно, вспомнилось о нем. Самгин
усмехнулся в отступил еще дальше от прошлого, подумав:
"И вся эта история с Мариной вовсе не так значительна, как я
приучил себя думать о ней".
- Брось, - небрежно махнув, рукой, сказал Дронов. - Кому
все это интересно? Жила одинокая, богатая вдова, ее за это
укокали, выморочное имущество поступило в казну, казна его
продает, вот и все, и - к чорту!
- Ты - глуп, Дронов, - возразил Тагильский, как будто
трезвея, и, ударяя ладонью по ручке кресла, продолжал: -
Если рядом со средневековым процессом об убийстве евреями
воришки Ющннского, убитого наверняка воровкой Чеберяк,
поставить на суде дело по убийству Зотовой и привлечь к нему
сначала в. качестве свидетеля прокурора, зятя губернатора, -
р-ручаюсь, что означенный свидетель превратился бы в
обвиняемого...
- Сказка, - сквозь зубы выговорил Дронов, ожидающе
поглядывая на дверь в столовую. - Фантазия, - добавил он.
- ...в незаконном прекращении следствия, которое не могло
быть прекращено за смертью подозреваемого, ибо в
делопроизводстве имелись документы, определенно
говорившие о лицах, заинтересованных в убийстве более
глубоко, чем Безбедов...
- Да поди ты к чертям! - крикнул Дронов, вскочив на ноги.
- Надоел... как гусь! Го-го-го... Воевать хотим-вот это
преступление, да-а! Еще Извольский говорил Суворину в
восьмом году, что нам необходима удачная война все равно с
кем, а теперь это убеждение большинства министров,
монархистов и прочих... нигилистов.
Коротенькими шагами быстро измеряя комнату, заглядывая в
столовую, он говорил, сердито фыркая, потирая бедра руками:
- Тыл готовим, чорт... Трехсотлетие-то для чего празднуется?
Напомнить верноподданным, сукиным детям, о великих
заслугах царей. Всероссийская торгово-промышленная
выставка в Киеве будет.
- Война? - И - прекрасно, - вяло сказал Тагильский. -
Нужно нечто катастрофическое. Война или революция...
- Нет, революцию-то ты не предвещай! Это ведь неверно, что
"от слова - не станется". Когда за словами - факты, так
неизбежно "станется". Да... Ну-ка, приглашай, хозяин, вино
пить...
- Я - чаю, - сказал Тагильский.
- Есть и чай, идем!
Тагильский пошевелился в кресле, но не встал, а Дронов, взяв
хозяина под руку, отвел его в столовую, где лампа над столом
освещала сердито кипевший, ярко начищенный самовар,
золотистое вино в двух бутылках, стекло и фарфор посуды.
- Ты - извини, что я привел его и вообще распоряжаюсь, -
тихонько говорил Дронов, разливая вино.
- Можешь не извиняться, - разрешил Клим Иванович.
- Важный ты стал, значительная персона, - вздохнул
Дронов. - Нашел свою тропу... очевидно. А я вот все
болтаюсь в своей петле. Покамест - широка, еще не давит.
Однако беспокойно. "Ты на гору, а чорт-за ногу". Тоська не
отвечает на письма - в чем дело? Ведь - не бежала же? Не
умерла?
Самгин слушал его невнимательно, думая: конечно, хорошо
бы увидеть Бердникова на скамье подсудимых в качестве
подстрекателя к убийству! Думал о гостях, как легко
подчиняются они толчкам жизни, влиянию фактов, идей.
Насколько он выше и независимее, чем они и вообще-люди,
воспринимающие идеи, факты ненормально, болезненно.
- "Мы переносим жизнь, как боль" - кто это сказал?
Дронов выглянул в соседнюю комнату и сказал, усмехаясь:
- Спит. Плохо он кончит, .сопьется, вероятно. Испортил
карьеру себе этим убийством.
- Испортил?
- Ну да. Ему даже судом пригрозили за какие-то служебные
промахи. С банком тоже не вышло: кому-то на ногу или на
язык наступил. А - жалко его, умный! Вот, все ко мне ходит
душу отводить. Что - в других странах отводят душу или -
нет?
- Не знаю.
- Пожалуй, это только у нас. Замечательно. "Душу отвести"
- как буяна в полицию. Или - больную в лечебницу. Как
будто даже смешно. Отвел человек куда-то душу свою и живет
без души. Отдыхает от нее.
Говорил Дронов как будто в два голоса - и сердито и
жалобно, щипал ногтями жесткие волосы коротко
подстриженных усов, дергал пальцами ухо, глаза его
растерянно скользили по столу, заглядывали в бокал вина.
- Был вчера на докладе о причинах будущей войны.
Докладчик - какой-то безымянный человек, зубы у него
крупные, но посажены наскоро, вкривь и вкось. Докладец...
неопределенного назначения. Осведомительный, так сказать:
вот вам факты, а выводы - сами сделайте. Рассказывалось о
нашей политике в Персии, на Балканах, о Дарданеллах,
Персидском заливе, о Монголии. По-моему, вывод
подсказывался такой: ежели мы не хотим быть колонией
Европы, должны усердно заняться расширением границ, то
есть колониальной политикой. Н-да, чорт...
Держа одной рукой стакан вина пред лицом и отмахивая
другой дым папиросы Самгина, он помолчал, вздохнул, выпил
вино.
- Был там Гурко, настроен мрачно и озлобленно, предвещал
катастрофу, говорил, точно кандидат в Наполеоны. После
истории с Лидвалем и кражей овса ему, Гурко, конечно, жить
не весело. Идиот этот, октябрист Стратонов, вторил ему,
требовал: дайте нам сильного человека! Ногайцев вдруг заявил
себя монархистом. Это называется: уверовал в бога перед
праздником. Сволочь.
Налив вино мимо бокала, он выругался матерными словами и
продолжал, все сильнее озлобляясь:
- Целую речь сказал: аристократия, говорит, богом создана,
он отбирал благочестивейших людей и украшал их мудростью
своей. А социализм выдуман буржуазией, торгашами для
устрашения и обмана рабочих аристократов, и поэтому
социализм - ложь. Кадеты были, Маклаков, - брат
министра, на выхолощенного кота похож, Шингарев, Набоков.
Гучков был. Скука была, в большом количестве. Потом,
десятка два, ужинать поехали, а после ужина возгорелась
битва литераторов, кошкодав Куприн с Леонидом Андреевым
дрались, Муйжель плакал, и вообще был кавардак...
Он снова помолчал, затем вдруг подскочил на стуле и
взвизгнул:
- Безмолвствуешь... столп и утверждение истины! Ну, что ты
молчишь... Эх, Самгин... Поди ты к чорту...
- Опомнись! Ты - пьян, - строго сказал Клим Иванович.
- Поди ты к чорту, - повторил Дронов, отталкивая стул
ногой и покачиваясь. - Ну да, я - пьян... А ты - трезв... Ну,
и - будь трезв... чорт с тобой.
Он, хватаясь за спинки стульев, выбрался в соседнюю комнату
и там закричал, дергая Тагильского:
- Идем... эй! Проснись... идем!
Самгин, крепко стиснув зубы, сидел за столом, ожидая, когда
пьяные уйдут, а как только они, рыча, как два пса, исчезли,
позвонил Агафье и приказал:
- Если Дронов придет в следующий раз, скажите, что я не
желаю видеть его.
Лицо женщины, точно исклеванное птицами, как будто
покраснело, брови, почти выщипанные оспой, дрогнули,
широко открылись глаза, но губы она плотно сжала.
"Недовольна. Протестует", - понял Самгин Клим Иванович и
строго спросил:
- Вы - слышали?
- Как же, слышала.
- Следовало ответить: слушаю или - хорошо.
- Слушаю, - не сразу ответила Агафья и ушла. "Да, ее нужно
рассчитать, - решил Клим Иванович Самгин. - Вероятно,
завтра этот негодяй придет извиняться. Он стал фамильярен
более, чем это допустимо для Санчо".
Но Дронов не пришел, и прошло больше месяца времени,
прежде чем Самгин увидел его в ресторане "Вена". Ресторан
этот печатал в газетах объявление, которое извещало публику,
что после театра всех известных писателей можно видеть в
"Вене". Самгин давно собирался посетить этот крайне
оригинальный ресторан, в нем показывали не шансонеток,
плясунов, рассказчиков анекдотов и фокусников, а именно
литераторов.
И вот он сидит в углу дымного зала за столиком, прикрытым
тощей пальмой, сидит и наблюдает из-под широкого,
веероподобного листа. Наблюдать - трудно, над столами
колеблется пелена сизоватого дыма, и лица людей плохо
различимы, они как бы плавают и тают в дыме, все глаза
обесцвечены, тусклы. Но хорошо слышен шум голосов, четко
выделяются громкие, для всех произносимые фразы, и, слушая
их, Самгин вспоминает страницы ужина у банкира,
написанные Бальзаком в его романе "Л1агреневая кожа".
- Господа! Здесь утверждается ересь...
- Предлагаю выпить за Льва Толстого.
- Он - помер.
- Смертью смерть поправ.
- Утверждаю, что Куприн талантливее нашего дорогого...
- Брось! Ничего не поправила его смерть.
- А ты-не хвастайся невежеством: попрать-значит -
победить, убить!
- Ой-ли? Вот - спасибо! А я не верил, что ты глуп.
- Еретикам-анафема-маранафа!
- Хорошо! Тогда за нашего дорогого Леонида...
- Долой тосты!
- Господа! Премудрость детей света - всегда против
мудрости сынов века. Мы-дети света.
- Долой премудрость!
- Премудрость - это веселье!
- Возвеселимся!
- И воспоем славу заслужившим ее...
- Предлагаю выпить за Александра Блока!
- Заче-ем? Пускай он сам выпьет.
- Позволь! Наука...
- Полезна только как техника.
- Верно! Ученые - это иллюзионисты...
- В чем различие между мистикой и атомистикой? Ато!
- У нас в гимназии преподаватель физики не мог доказать,
что в безвоздушном пространстве разновесные предметы
падают с одинаковой скоростью.
- А бессилие медицины?
- Господа! Мы все - падшие ангелы, сосланные на
поселение во Вселенную.
- Плохо! Долой!
- Прошу слова! Имею сказать нечто о любви...
- К папе, к маме?
- К чужой маме не старше тридцати лет. Струился горячий
басок:
- Дело Бейлиса, так же, как дело Дрейфуса...
- Долой киевскую политику-своей сыты по горло.
- Сейте разумное, мелкое - вечное!
- Но - позвольте! Для чего же делали резолюцию?
- Чтоб очеловечить Калибана...
- Миллионы - не разумны.
- Правильно!
- Разумен - пятак, пятачок...
- Я не о деньгах, о людях.
- Внимание!
- Правильно, миллион сверхразумен.
- Великое - безумно.
- Браво-о!
- Как бог.
- Да! Великое безумно, как бог. Великое опьяняет.
Разумно-что? Настоящее, да?
- Хо-хо-хо! К чорту настоящее.
- Оно - безумно. Его создают искусственно.
- Его делают министры в Думе.
- Не надо трогать министров.
- Сначала очеловечьте Калибана.
- Когда до них дотронутся, они падают.
- Германия становится социалистической страной.
- Господи! Пронеси мимо нас горькую чашу сию.
- Этим нельзя шутить!
- Мы не шутим, а молимся.
- Мы плачем...
- Долой политику!
- Господа! Если...
- Жизнь становится дороже...
- И все более нервозной...
- Вы-уничтожьте толпу! Уничтожьте это безличное,
страшное нечто...
- Каллибана!
- А я утверждаю, что Комиссаржевская гениальна...
- Послушай, я заказал гуся, гуся! Го-го-го, - понял?
- Господа, - самая современная и трагическая песня:
"Потеряла я колечко". Есть такое колечко, оно связывает
меня, человека, с цепью подобных ему...
- Нужно поставить вопрос о повышении гонорара.
- Подожди! Ничего не разберешь, кричат, как на базаре.
- Я потерял колечко, я не вижу подобных мне... Рядом со
столиком Самгина ядовито раскрашенная дама скандировала:
Мы - плененные
звери,
Голосим, как умеем.
Глухо заперты
двери...
- Не... надо, - просил ее растрепанный пьяненький юноша,
черноглазый, с розовым лицом, - просил и гладил руку ее. -
Не надо стихов! Будем говорить простыми, честными словами.
К даме величественно подошел высокий человек с лысой
головой - он согнулся, пышная борода его легла на
декольтированное плечо, дама откачнулась, а лысый
отчетливо выговорил:
- Генерал Богданович написал в Ялту градоначальнику
Думбадзе, чтоб Думбадзе утопил Распутина. Факт!
- Откуда это знаешь ты? - спросила дама, сильно
подчеркнув ты.
- От самой генеральши...
- Ты снова был в этой трущобе?
- Но, милуша...
Юноша встал, не очень уверенно шаркая ногами, подошел к
столу Самгина, зацепился встрепанными волосами за лист
пальмы, улыбаясь, сказал Самгину:
- Извините.
А затем, нахмурясь, произнес:
- Нечего - меч его. Поэту в мире делать нечего -
понимаете?
Он смотрел в лицо Самгина мокрыми глазами, слезы текли из
глаз на румяные щеки, он пытался закурить папиросу, но
сломал ее и, рассматривая, бормотал:
- Меч его. Меч, мяч. Мячом - мечем. Мечом - сечем.
Слова уничтожают мысли. Это - Тютчев сказал.
Надо уничтожить мысли, истребить... Очиститься в
безмыслии...
К столу за пальмой сел, спиной к Самгину, Дронов, а лицом
- кудластый, рыжебородый, длиннорукий человек с тонким
голосом.
- Марго, милый мой, бутылку, - приказал он лакею и
спросил Дронова: - А - вы?
- "Грав", - белое.
- Так-то. И - быстро!
И снова обратился к Дронову:
- Это-для гимназиста, милый мой. Он берет время как
мерило оплаты труда - так? Но вот я третий год собираю
материалы о музыкантах восемнадцатого века, а столяр, при
помощи машины, сделал за эти годы шестнадцать тысяч
стульев. Столяр - богат, даже если ему пришлось по
гривеннику со стула, а - я? А я - нищеброд, рецензийки для
газет пишу. Надо за границу ехать - денег нет. Даже книг
купить - не могу... Так-то, милый мой...
- Однако рабочий-то вопрос нужно решить, - хмуро сказал
Дронов.
- Нужно? - Вот вы и решайте, - посоветовал
рыжебородый.-Выпейте винца и-решите. Решаться, милый,
надо в пьяном виде... или - закрыв глаза...
Дронов повернулся на стуле, оглядываясь, глаза его поймали
очки Самгина, он встал, протянул старому приятелю руку,
сказал добродушно, с явным удовольствием:
- Ба! Ты -здесь?
Самгин молча подал ему свою руку, а Дронов повернул свой
стул, сел и спросил:
- Тагильский-то? Читал? Третьего дня в "Биржевке" было -
застрелился.
- Умер?
- Ну, конечно! Жалко, несимпатичен был, а - умный.
Умные-то вообще несимпатичны.
Самгин честно прислушался к себе: какое чувство пробудит,
какие [мысли] вызовет в нем самоубийство Тагильского?
Он отметил только одно: навсегда исчез человек неприятный
и даже - опасный чем-то. Это вовсе не плохо.
А Дронов еще более поднял его настроение, широко
усмехаясь, он проговорил вполголоса:
- Ты вот тоже не очень симпатичен, а - умен очень.
"Напрасно я рассердился на него,-думал Самгин,
разглядывая Дронова. - Он - хам, но он - искренний. Это
его искренность на каком-то уровне становится хамством. И
- он был пьян... тогда..."
К рыжебородому подошел какой-то толстый и увел за собой.
Пьяный юноша исчез, к даме подошел высокий, худощавый,
носатый, с бледным лицом, с пенснэ, с прозрачной бородкой
неопределенной окраски, он толкал в плечо румянощекую
девушку, с толстой косой золотистых волос.
- Вот, милуша, разрешите представить. Горит и пылает в
мечтах о сцене...
Его слова заглушил чей-то крик:
- "Ничтожный для времен - я вечен для себя" - это
сказано Баратынским - прекрасным поэтом, которого вы не
знаете. Поэтом, который, как никто до него, глубоко
чувствовал трагическую поэзию умирания.
Дронов уже приступил к исполнению обязанностей Санчо,
называя имена и титулы публики.
- Здесь - большинство "обозной сволочи", как назвал их в
печати Андрей Белый. Но это именно они создают шум в
литерату
...Закладка в соц.сетях
