Жанр: Классика
Сильвандир
...к ее отцу.
Такое дружество продолжалось месяца три, словно бы в назидание всем тем,
кто мог его наблюдать. Но в одно прекрасное утро метр Буто вступил в яростный
спор с каким-то ходатаем по делам, который посмел ему слишком уж дерзко
перечить; достопочтенный президент легко впадал в гнев, шея у него была толстая
и короткая, он упал, сраженный апоплексическим ударом, и скончался, даже не
приходя в чувство; надо признаться, это событие не слишком огорчило Роже, не в
обиду будь сказано лучшим зятьям на свете, ибо, окажись они хотя бы на сутки в
шкуре шевалье д'Ангилема, они бы поняли, что и самый превосходный тесть может
превратиться в надоедливого собеседника.
При первом же известии о несчастном случае горничная, прослужившая у метра
Буто целых пятнадцать лет, кинулась к шевалье. Он тут же поехал к тестю, но, как
мы уже говорили, почтенный президент так и не пришел в себя.
Вскрыли завещание. Метр Буто оставил триста тысяч ливров своему зятю,
пятьдесят тысяч ливров - своей горничной, мадемуазель Фаншон, и около ста тысяч
ливров он отказал богоугодным заведениям и храмам на дела благочестия.
Что же касается наличных денег, то о них не было и речи: в доме не нашлось
даже мелкой монеты. Мадемуазель Фаншон во всем любила порядок.
Метр Буто был погребен со всеми почестями, приличествующими его положению
в обществе. Его похоронили на кладбище Пер-Лашез, которое уже в те времена стало
престижным.
Сто тысяч экю, завещанные ему тестем, привели шевалье в замешательство:
деньги эти тяготили его. Ведь наследство по праву принадлежало Сильвандир. Но
как было вручить ей эту сумму? В том-то и заключалось вся трудность. К тому же,
получив такие деньги, Сильвандир могла выкупить себя и возвратиться во Францию,
а при одной этой мысли шевалье содрогался.
Тем не менее он решил постоянно держать при себе эту сумму в процентных
бумагах.
Перейдем теперь от метра Буто, с которым мы решили покончить разом, к
маркизу де Кретте, с которым мы, слава Богу, отнюдь еще не покончили.
Если у метра Буто подозрения были еще только в зародыше, то у Кретте они,
можно сказать, расцвели пышным цветом; но он был, что встречается весьма редко,
человеком одновременно и светским и деликатным; к тому же он любил Роже как
брата. Вот почему маркиз ни разу не спросил своего друга о жене, он только
сказал ему, как бы невзначай и мимоходом:
- Кстати, мой дорогой, ты ведь знаешь, что я давно собирался свести счеты
с этим Руаянкуром.
- Знаю, - ответил Роже.
- Так вот, памятуя о том, что ты далеко, я один отправился в Утрехт, дабы
встретиться с ним; там, прямо на людях, я грубо наступил ему на ногу и таким
образом принудил его наконец драться.
- А дальше?.. - спросил шевалье.
- А дальше я нанес этому щеголю легкий удар шпагой и пропорол ему живот.
- Стало быть, ты убил его?
- Нет, не совсем; он теперь в руках знаменитого хирурга, однако рана у
него серьезная, и я не уверен, переживет ли он зиму; а посему не слишком
огорчайся, ежели в один прекрасный день ты узнаешь, что он отправился в мир
иной.
И действительно, однажды в "Голландской газете", в рубрике "Известий из
Амстердама" от марта 1714 года появилось следующее сообщение:
"Маркиз де Руаянкур скончался нынешним утром от последствий раны,
полученной им на охоте. Этот французский дворянин прибыл в нашу страну восемь
месяцев назад: он был облечен по указу его христианнейшего величества
чрезвычайной миссией".
- Выходит, есть все-таки Бог, защищающий порядочных людей, - прошептал
Роже, - и этот милосердный Бог избавляет меня поочередно от всех моих гонителей.
Но, как справедливо гласит пословица, "Помогай себе сам, и Бог поможет тебе".
Кретте сам принес своему другу газету с извещением о смерти маркиза де
Руаянкура.
- Ну вот мы и рассчитались за твое заточение, - сказал он, когда шевалье
прочитал приведенные выше строки. - Я занялся одним, а ты, ты занялся...
При этих словах Роже так побледнел, что Кретте разом умолк, потом протянул
шевалье руку и сказал:
- Прости меня, Роже, но я не выпытываю твоих тайн, помни только одно: коли
тайны эти таковы, что могут когда-нибудь навлечь на тебя беду, ты и в будущем
найдешь у меня поддержку, как уже находил ее в прошлом.
Шевалье крепко пожал руку друга, тяжко вздохнул, но ничего не сказал.
И маркиз понял, что дело обстоит весьма серьезно.
Вот почему Кретте вновь прибегнул к своему излюбленному совету: прежде
всего развлечься! Вот почему Кретте, считавший, что лучше всего мужчину может
развлечь любовница, предложил Роже взять себе в подруги мадемуазель Пуссет. Это
было тем более легко осуществить, что она в то время была с Шастелю, который
перед тем из-за сердечной раны также нуждался в утешении.
Однако Роже ответил, что его рану таким способом не вылечить.
И Кретте понял, что надо все предоставить времени.
Между тем время шло, а меланхолия шевалье не только не проходила, но,
напротив, усиливалась. Тогда Кретте и его друзья решили, что надо время от
времени, вопреки воле самого Роже, доставлять ему кое-какие развлечения; но это
почти всегда приводило отнюдь не к тем результатам, на какие рассчитывал маркиз.
Однажды д'Эрбиньи пригласил д'Ангилема прокатиться верхом в Сен-Клу:
виконт был уверен, что уныние, в котором пребывает шевалье, вызвано смертью
жены, и увидя, что мимо них в коляске проехала красивая женщина, воскликнул:
- Взгляни-ка, эта дама удивительно похожа на бедняжку Сильвандир!
Повернувшись, чтобы поглядеть, какое впечатление произвели на Роже эти слова,
д'Эрбиньи увидел, что шевалье обеими руками вцепился в луку седла, волосы у
него встали дыбом, глаза чуть не вылезли из орбит и он побледнел как смерть.
"До чего ж он любил эту женщину! - подумал виконт, покачав головой. - Нет,
его дело гиблое, он никогда не излечится".
И он поспешил отвезти шевалье домой; Роже вернулся к себе ни жив ни мертв.
В другой раз д'Ангилем, д'Эрбиньи, Кретте и Шастелю обедали вчетвером.
Затем Шастелю пригласил своих друзей в театр "Комеди Франсез", где он часто
бывал с тех пор, как вступил в связь с мадемуазель Пуссет. Кретте и д'Эрбиньи
ухватились за это предложение, надеясь, что спектакль развлечет Роже, а тот
принял его, не подозревая о том, что ждет его в театре.
В тот вечер давали "Федру", которая только еще входила в моду, и
"Господина де Пурсоньяка" - эта комедия, как и в наше время, вызывала уже и
тогда необычайное веселье у публики. Шевалье, как обычно, был погружен в свои
мысли, он слушал "Федру", но ничего не слышал; он слегка повеселел и заулыбался
только во время представления комедии; но тут наступил черед сцены, где два
адвоката поют свою песенку злосчастному супругу из Лимузена, обвиненному в том,
что у него две жены:
Да, многоженство - грех ужасный, И петлей наказуем он.
И вот эта сцена, которая неизменно вызывает у зрителей неудержимое
веселье, произвела на шевалье д'Ангилема совсем обратное действие. Он издал
несколько невнятных восклицаний, которые его друзья сперва приняли за смех,
потом откинулся назад и упал без чувств на руки де Кретте.
Его отвезли домой, он был в жару и всю ночь бредил.
Кретте озаботился удалить всех из комнаты своего друга и сам бодрствовал у
его ложа.
На следующий день маркиз, казалось, был столь же встревожен, как и сам
шевалье. Роже вскоре оправился от перенесенного кризиса, но по-прежнему
оставался печален, и печаль его с каждым днем все усиливалась.
* XXIX. О ТОМ, КАК ПЕРСИДСКИЙ ПОСОЛ МЕХМЕТ-РИЗА-БЕГ ПРИБЫЛ В ПАРИЖ, ДАБЫ ОТ
ИМЕНИ СВОЕГО ПОВЕЛИТЕЛЯ ВЫРАЗИТЬ ГЛУБОЧАЙШЕЕ УВАЖЕНИЕ ЛЮДОВИКУ XIV, И О ТОМ, КАК
ШЕВАЛЬЕ Д'АНГИЛЕМ ПОСЧИТАЛ НЕОБХОДИМЫМ НАНЕСТИ ВИЗИТ ЭТОМУ ИМЕНИТОМУ САНОВНИКУ
Шевалье день ото дня становился все печальнее, потому что время мчалось с
ужасающей быстротою и от года, в течение которого соблюдается траур, оставалось
уже всего три месяца.
Как помнит читатель, Роже, строго говоря, ничего не обещал Констанс; но
было совершенно очевидно, что она и не нуждалась в его особых обещаниях, ибо
полагала, что их брачный союз как бы уже предрешен. Когда Роже просил ее
покинуть монастырь, девушка согласилась вернуться в мир при молчаливом условии,
что она станет его женою; впрочем, все окружающие были того же мнения: так
думали виконт де Безри и его супруга, барон и баронесса д'Ангилем, их соседи и
соседки - словом, все те, кто знал о былой любви Роже и Констанс, а теперь
услышал о новых обязательствах, принятых на себя молодыми людьми.
К тому же, и об этом уместно напомнить, Роже и сам любил Констанс еще
сильнее, чем прежде. Через день он получал письма от дорогой ему девушки, каждое
такое письмо было для него новой страницей из книги ее сердца и сулило ему
невообразимое блаженство. Положение у шевалье было ужасное: страх сковывал его,
а любовь властно толкала вперед. В брачном союзе с Констанс он видел как бы две
ипостаси: одна обещала счастье, другая грозила гибелью.
Раз двадцать Роже уже готов был поехать в Ангилем и во всем признаться
отцу и Констанс, но добрый гений удержал его от этого, подобно тому как у Гомера
Минерва удерживала Ахилла.
Окружающие буквально осаждали его, и, доведенный до крайности, совсем
потеряв голову, шевалье, протянув еще полгода, согласился на то, чтобы свадьба
состоялась в декабре 1714 года; однако затем он сказался больным, уповая, что за
это время, быть может, умрет, и наконец назначил последний срок - февраль 1715
года.
Констанс принимала все его доводы, даже не вникая в их истинную причину,
она соглашалась на все отсрочки с ангельской кротостью. К тому же за это время
она потеряла мать, и для нее тоже наступила пора годового траура.
Было решено, что свадьбу сыграют в Париже; за неделю до торжественной
церемонии барон и баронесса поселились в особняке д'Ангилема, а виконт де Безри
и его дочь остановились в доме по соседству, где Роже приготовил для них удобные
апартаменты.
В особняке д'Ангилема все обновили: мебель, обивку, ковры, картины, все,
вплоть до зеркал. Роже казалось кощунством допустить, чтобы Констанс
пользовалась хотя бы каким-нибудь предметом, который прежде принадлежал
Сильвандир.
Как помнит читатель, шевалье отдал матери большую часть драгоценностей,
унаследованных им после виконта де Бузнуа. Теперь баронесса подарила их своей
новой невестке.
Надо сказать, что предстоящая женитьба шевалье д'Ангилема вызвала шумный
отклик в свете. Все только и говорили что о ней да о прибытии персидского посла
Мехмет-Риза-Бега, который как раз в это время приехал в столицу и привез дары,
присланные его повелителем Людовику XIV. Дамы ездили посмотреть на заморского
посла по вечерам, а мужчины - по утрам.
Скажем несколько слов об этом необычном персонаже: хотя он и появляется в
самом конце нашего повествования, но тем не менее заслуживает особого
упоминания.
Мехмет-Риза-Бег, как мы уже говорили, был в ту пору человеком, который
наряду с шевалье д'Ангилемом привлекал к себе наибольший интерес в столице.
Однако с присущей нам скромностью, каковую мы уже столько раз доказывали на
протяжении этой как нельзя более достоверной истории, следует признать, что если
шевалье вызывал интерес к своей особе только в определенных кругах парижского
общества, то Мехмет-Риза-Бегом интересовались во всей Франции.
В самом деле, после того как в 807 году Абдаллах прибыл во главе
посольства, которое повелитель Персии Аарон направил к Карлу Великому,
императору Запада, и привез в дар от своего владыки королю франков живого слона,
на коего все глазели как на великое чудо, последующие наши монархи ни разу еще
не принимали послов из страны "Тысячи и одной ночи". И вот в середине 1714 года
распространили слух, будто персидский шах Хусейн, внук великого Сефи и сын
султана Сулеймана, побуждаемый докатившимися до его столицы Исфахана слухами о
редких достоинствах великого короля Людовика XIV, решил направить к нему посла с
дарами. Новость эта, поначалу еще не проверенная, судя по всему, необыкновенно
льстила гордости завоевателя Фландрии; можно было подумать, что Небо,
напоминавшее французскому монарху о ничтожестве земного величия, вдруг захотело
немного потешить его тщеславие: все вскоре узнали, что Мехмет-Риза-Бег высадился
в Марселе.
Для Версаля прибытие заморского посла имело немаловажное значение. Старый
король, которого постоянно донимали окружавшие его бастарды, которого Божья
десница покарала, отняв у него детей и внуков, с каждым днем становился все
мрачнее, так что сама госпожа де Ментенон, дама весьма изобретательная и ловкая,
жаловалась своим приближенным на то, что она взвалила на свои плечи непосильное
бремя, стараясь постоянно развлекать самого угрюмого человека не только во
Франции и Наварре, но и во всей Европе.
Таким образом, как видит читатель, Мехмет-Риза-Бег прибыл как нельзя более
кстати, дабы гальванизировать, по распространенному в наши дни выражению,
великую гробницу, именуемую Версалем, и живого мертвеца, именуемого великим
монархом Людовиком XIV.
Вот почему нашлись люди, потихоньку говорившие, будто Мехмет-Риза-Бег не
столько посланник великого шаха Хусейна, сколько посланник некоронованной
королевы Франции - госпожи де Ментенон.
Как бы то ни было и от чьего бы имени ни прибыл во Францию Мехмет-РизаБег,
его принимали с самыми высокими почестями. Едва стало известно, что он
высадился в Марселе, Людовик XIV послал ему навстречу г-на де Сент-Олона, своего
посла при дворе короля Марокко; таким образом все почести, полагающиеся
чрезвычайным посланникам, были оказаны Мехмету-Риза-Бегу, который прибыл в
Шарантон 26 января, въехал в столицу 7 февраля и 19-го числа того же месяца
удостоился торжественной аудиенции у Людовика XIV.
Как мы уже упоминали, приезд персидского посла стал величайшим событием
тех дней: в Париже только и разговора было что о его роскоши, о его странностях
и о том беспокойстве, какое его причуды и прихоти приносили барону де Бретейлю:
именно ему Людовик XIV поручил заботиться об этом чрезвычайном после и особо
важном сановнике, которого направил к французскому королю его царственный
собрат, шах персидский.
Вполне естественно, что, повидав Версаль и Париж, виконт де Безри и его
дочь пожелали повидать и персидского посла.
Шевалье буквально расцветал по мере того, как приближался день свадьбы,
суливший ему счастье, и он не счел возможным отказать своей невесте в столь
скромной просьбе.
Венчание должно было происходить в полдень, а так как нет ничего более
скучного для новобрачных, чем самый день свадьбы, когда они вынуждены принимать
поздравления от родных и друзей, то было решено, что между брачной церемонией и
свадебным обедом молодожены нанесут визит вышеозначенному послу.
Свадьба Констанс и Роже была назначена на 26 февраля. Шевалье столько
размышлял об этом торжественном для всех и грозном для него дне, что в конце
концов если не позабыл об опасности, связанной с его вторым браком, то нашел в
себе силы некоторое время о ней не думать.
Одним словом, он вел себя как человек, который поставил свою жизнь на
карту и понимает, что в любую минуту может погибнуть, но решил, пока суд да
дело, как можно веселее прожить те дни, какие ему еще отпущены судьбою.
В тот знаменательный день Роже с самого утра не сводил глаз с Констанс:
любуясь ею, он радовался и забывал о всех своих невзгодах.
После венчания, происходившего в церкви святого Рока, Констанс повезли
домой переодеться, а шевалье и маркиз де Кретте направились в особняк, служивший
резиденцией для посланников: там остановился Мехмет-Риза-Бег. Мужчины, как мы
уже упоминали, приезжали туда с визитом по утрам, а женщины - во вторую половину
дня.
Маркиз де Кретте был знаком с бароном де Бретейлем и получил у него
пригласительные билеты.
Эти билеты открыли друзьям доступ к его превосходительству персидскому
послу. В приемной уже толпились посетители; попадая в гостиную, они проходили по
четыре человека в ряд перед послом, а он сидел на циновке посреди комнаты и с
важным видом кивал шествовавшим мимо него визитерам. По мере того как посетители
приближались, слуга возглашал их имена.
Маркиз де Кретте и шевалье д'Ангилем в свой черед вошли в гостиную.
В эту минуту Мехмет-Риза-Бег курил, вернее сказать, стоявшая перед ним на
коленях рабыня подносила огонь к его трубке.
Роже обратил внимание на то, что рабыня эта, хотя он видел ее только со
спины, прекрасно сложена.
Когда слуга произнес имена маркиза де Кретте и шевалье д'Ангилема, посол
сделал невольное движение, а рабыня повернулась.
Оба дворянина, уже сделавшие четыре шага в гостиной, остановились как
вкопанные и посмотрели друг на друга; смертельно побледнев, они застыли на
месте, будто голова рабыни, подобно голове Медузы, превратила их в мраморные
изваяния; затем, после мгновенного замешательства, они взялись за руки и,
пятясь, вышли из залы, даже не успев толком разглядеть посла.
- Роже! Какое необыкновенное сходство! - пробормотал маркиз, когда они
очутились в приемной.
- Кретте, тут вовсе не сходство, - ответил шевалье. - Это Сильвандир своею
собственной персоной, и я погиб!
И Роже в нескольких словах рассказал маркизу о том, что
произошло в Марселе. Впрочем, шевалье сообщил другу не слишком много
нового: ночью в бреду он почти полностью выдал свою тайну.
- Ну тогда тебе надобно бежать, и немедля! - воскликнул Кретте. - Соберика
побыстрее все золото и все бриллианты, какие найдутся дома, и уезжай во
Фландрию, в Голландию, в Англию... Хоть на край света, но только уезжай!
Шевалье не трогался с места.
- Но как случилось, что она прибыла сюда с этой скотиной-послом? - спросил
Кретте.
- Кто может постичь предначертания Господни? - мрачно отозвался д'Ангилем.
- Полно! Полно! - вскричал маркиз, увлекая шевалье за собою. - Обойдемся
без богословия. Нельзя терять ни минуты, пошли за почтовыми лошадьми, садись в
карету и - в путь!
- Как? Уехать без Констанс? Никогда! Ни за что!
- Друг мой, знаешь ли ты, что тебе грозит?
- Знаю: смерть! Но что мне смерть, пусть только она придет не сегодня, а
завтра!
- Позволь тебе заметить, что ты городишь чепуху. Завтра, мой милый, тебе
еще меньше захочется умирать, чем сегодня. Надо жить, черт побери! И жить долго.
А потому уезжай нынче же, сию минуту! Ты мне только скажи, куда поедешь, и
завтра, нет, еще сегодня вечером я отправлю вслед за тобой Констанс; если
понадобится, я сам привезу ее туда, где ты будешь, ну а оказавшись вместе, вы и
думать забудете о персидском после, о Сильвандир, вы забудете обо всем на свете.
- Нет, Кретте, нет! Оставь меня! Ты теперь и сам видишь, что я приношу
несчастье.
- Ну, коли ты теряешь голову, шевалье, это и на самом деле становится
невыносимо! Неужели ты хочешь стать посмешищем для всей Франции? Ты этого
хочешь?.. Черт побери! Вспомни-ка о виселице господина де Пурсоньяка. Кстати,
вот, стало быть, почему...
- Увы, друг мой, да.
- Бедный Роже! Но повторяю, шевалье, тебе надо принять решение! Ведь
король не любит шутить, когда дело касается нравов! Вспомни о Фор-л'Евеке, о
Бастилии, о Шалоне-сюр-Сон! Ты пятнадцать месяцев пробыл в темнице только за то,
что был недостаточно внимателен к жене. Что же тебя ожидает за то, что ты продал
ее в рабство?
За разговором они не заметили, как очутились у особняка д'Ангилема.
Констанс уже уехала со своими подругами и баронессой, чтобы, в свою очередь,
увидеть посла.
Кретте воспользовался этим и опять принялся уговаривать своего друга
поскорее уехать. У Роже нашлось дома около тридцати тысяч франков наличными и
тысяч на двести бриллиантов: этого было более чем достаточно на первый случай.
Он почти совсем уже согласился бежать, как вдруг дамы возвратились. Двери
особняка, где остановился посол, по одному из многочисленных капризов Риза-Бега
были внезапно заперты и прием посетителей отложен до пяти часов вечера.
Увидев Констанс, шевалье понял, что не в силах ни бежать, ни сознаться во
всем. Между тем объявили, что обед подан. Роже машинально последовал за гостями
и сел за стол; он был сильно озабочен, и все обратили на это внимание.
Однако в день свадьбы у новобрачного столько всевозможных забот, а голова
его занята такими непривычными мыслями, что никто не проявляет нескромности и не
допытывается, о чем именно он размышляет; однако только Констанс время от
времени с тревогой поглядывала на мужа, а сам д'Ангилем и де Кретте при малейшем
шуме вздрагивали и смотрели на дверь.
Но вот наконец подали десерт; шевалье и маркиз стали понемногу
успокаиваться. Роже нежно улыбался жене, и его улыбка возвращала ее к жизни.
Кретте с непринужденностью, свойственной лишь истинным аристократом, с
очаровательной непринужденностью, которую в наши дни сохранили только немногие,
рассказывал анекдоты, какие ныне уже никто не отваживается рассказывать.
Внезапно дверь в столовую отворилась, вошел какой-то негритенок и с мрачным
видом спросил барона д'Ангилема.
Господин д'Ангилем-старший стал было подниматься с места, но Роже, поняв,
что спрашивают его, знаком попросил отца оставаться на месте и, побледнев как
смерть, последовал за негритенком.
Шевалье спустился по лестнице не решившись задать ни одного вопроса
мальчику. Впрочем, если бы у него оставалось хоть малейшее сомнение, то оно тут
же исчезло бы. Роже увидел посреди двора двухместный экипаж, в нем сидела
молодая рабыня, которую он утром сразу узнал, что и произвело на него тогда
ужасное впечатление.
Рабыня жестом пригласила шевалье подняться в карету и занять место
напротив нее.
Роже безмолвно подчинился и сел на переднее сиденье. Негритенок закрыл за
ним дверцу экипажа. Бывшие супруги остались с глазу на глаз.
- Наконец-то я снова вижу вас, дорогой Роже, - проговорила Сильвандир. -
Клянусь Богом, мне удалось это не без труда!
Шевалье поклонился.
- Кажется вы меня нынче не ждали? - продолжала Сильвандир.
Она явно наслаждалась замешательством Роже и вела себя как кошка, которая
играет с мышью, прежде чем проглотить ее.
- Признаюсь, не ждал, - с трудом проговорил шевалье.
- Вы, разумеется, полагали, что я в Константинополе, в Каире или, на худой
конец, в Триполи; но я так люблю вас, друг мой, что не могла дольше сносить
разлуку и поспешно ухватилась за первую же представившуюся мне возможность
возвратиться в Европу.
- Это очень мило с вашей стороны, - пролепетал Роже.
- И как я вознаграждена за свою любовь?! Я приезжаю в Париж, расспрашиваю
о вас, и мне говорят, будто вы собираетесь жениться на другой, будто сегодня,
именно сегодня, вы вступаете в новый брак. Но вы же знаете, неблагодарный, как я
ревнива!
От каждого слова Сильвандир несчастного Роже бросало в холод; после
минутного молчания, показавшегося ему вечностью, ибо молодая женщина неотступно
сверлила его глазами, он спросил:
- Но чего вы от меня хотите?
- Прежде всего я хотела бы знать, сколько вы за меня получили, чтобы
прибавить эту сумму к небольшому счету, который я собираюсь вам предъявить.
- Клянусь, я считал себя вправе продать особу, упрятавшую меня в тюрьму.
- Следовало поступить с вами еще хуже, негодный! - проговорила Сильвандир
самым ласковым тоном.
- То есть убить меня? Не так ли? Ах, поверьте, сударыня, сделав это, вы
оказали бы мне большую услугу.
- Ну, довольно, шутки в сторону, - сказала Сильвандир, - поговорим о
делах.
- Извольте, - ответил шевалье. - Но только, клянусь вам, я вовсе не шучу и
меньше всего на свете расположен шутить. Поэтому говорите и вы серьезно, я вас
слушаю.
- Роже, вам, разумеется, невдомек, что вы, сами того не подозревая,
составили мое счастье, - продолжала Сильвандир. - Я встретила Мехмет-Риза-Бега,
понравилась ему, и он на мне женился.
- Как?! - вскричал Роже, перед которым блеснул луч надежды. - Стало быть,
и вы вступили в брак?
- Да, но на магометанский лад; там подобный брак - дело обычное, но здесь,
во Франции, он считается недействительным. Вот и получается, что у меня попрежнему
только один муж, в то время как у вас - две жены. Ну а ведь вы, мой
дражайший супруг, конечно знаете, что многоженство...
- Да, да, знаю, - перебил ее шевалье.
- Стало быть, вы попались, теперь вы полностью в моей власти; недаром я,
как понимаете, дождалась, пока совершится ваш новый брак, и при любых
обстоятельствах, если бы вы даже не проявили учтивости и не нанесли мне визита
нынче утром, я бы сама нанесла вам визит нынче вечером.
- Значит, вы решили меня погубить? - воскликнул Роже.
- Да вы с ума сошли! Чего ради мне вас губить? Нет, нет, милый Роже,
прежде всего я хочу, чтобы вы вернули мне сто тысяч экю, которые вам достались
после кончины моего несчастного отца.
- О, это вполне справедливо! - вскричал Роже. - Деньги эти у меня дома,
они в процентных бумагах, и я готов тотчас же их вам вручить.
Шевалье приподнялся, собираясь выйти из экипажа и отправиться за
бумажником.
Но Сильвандир остановила его.
- Погодите, погодите, - сказала она. - Это еще не все, так дешево вы не
отделаетесь.
- Я жду, - сказал шевалье.
- Кроме того, мне следует получить еще сто тысяч экю - мое приданое.
- Ваше приданое?! Да вы же прекрасно знаете, что я этих денег в глаза не
видал!
- Я знаю только одно: такая сумма упомянута в нашем брачном контракте, и я
не могу ущемить интересы моего второго мужа, лишив его этих денег, тем более что
его поведение, согласитесь сами, выгодно отличается от вашего, ибо вы меня
продали, а он купил.
- Ну что ж, - проговорил Роже, - так и быть, я отдам вам и эти сто тысяч
экю...
- Затем... - продолжала Сильвандир.
- Как?! Вы еще чего-то требуете? - вскричал Роже.
- Конечно! Я требую денег, которые вы получили, продав меня. Какого черта,
дражайший Роже! Хоть я и не была совершеннолетней, но была уже достаточно
самостоятельной и могла бы сама получить эту сумму. И не спорьте, пожалуйста,
как-никак я дочь юриста.
- Даю вам честное слово, - сказал шевалье, - что я не получил за вас не
единого су и даже... и даже, не в обиду вам будь сказано, сам еще приплатил
пятьсот пистолей.
- То, что вы мне сейчас открыли сударь, не слишком-то любезно с ваш
...Закладка в соц.сетях
