Жанр: Классика
Сильвандир
...казал Сильвандир, что днем они нанесут визит некоему негоцианту из
Сардинии, у которого он, Роже, только что поместил, и весьма выгодно, ненужные
ему пока деньги.
Сильвандир спросила у мужа, какое он посоветует ей надеть платье, и
шевалье ответил:
- Самое красивое из всех, моя дорогая. Я хочу, чтобы этот чужестранец
рассказывал потом у себя дома, что за время своего путешествия не встречал
женщины красивее вас.
Таким советам Сильвандир следовала неукоснительно, и это делало честь ее
супружеской покорности. Надо сказать, что ее красота в обрамлении тонких кружев
и сверкающих бриллиантов была просто ослепительна, и, когда молодая женщина села
в портшез, даже носильщики были поражены.
Негоциант из Сардинии жил на Райской улице. Это был высокий старик с седой
остроконечною бородкой, которую обычно носили во времена кардинала Ришелье; он
походил скорее не на жителя Сардинии, а на еврея, грека или араба и свободно
изъяснялся на нескольких языках. Видимо, он с нетерпением ожидал своих гостей,
ибо вышел к ним навстречу с лучезарною улыбкой на лице. Отблеск красоты
Сильвандир, казалось, падал на всех, кто к ней приближался.
Ничто так не переполняет человека уверенностью в себе, как успех;
Сильвандир заметила, какое она произвела впечатление, и была восхитительно мила
и любезна.
Шевалье, как и положено галантному мужу, старался как можно лучше оттенить
ум своей жены и переводил для него разговор с предметов пустяковых на предметы
весьма серьезные.
Молодая женщина с честью выдержала испытание, о котором говорил Буало: она
с неизменным успехом переходила от глубокомысленных суждений к остроумным
замечаниям, от забавного к серьезному.
Шевалье просто сиял от гордости; время от времени он кивал головой
негоцианту, и это движение можно было передать такими словами: "Сами видите, я
говорил вам правду".
А сардинец в ответ только подмигивал, словно желая сказать: "Да, таких
женщин не часто встретишь!"
Роже попросил жену перейти на итальянский язык, и она не менее получаса
вела разговор на тосканском наречии с чисто римским произношением.
Затем шевалье попросил Сильвандир сыграть что-нибудь на клавесине, и она
спела арию из оперы "Орфей", аккомпанируя сама себе.
Когда она кончила, мужчины захлопали в ладоши и снова обменялись
красноречивыми взглядами и улыбками.
Купец из Сардинии шепнул несколько слов на ухо д'Ангилему.
- О нет, это невозможно, - отвечал шевалье. - Боюсь, что, несмотря на все
мои просьбы, госпожа д'Ангилем никогда на это не согласится.
- Друг мой, что вам сказал наш хозяин? - спросила Сильвандир.
- Пустое, - ответил шевалье.
- А все-таки?
- Он просит о невозможном.
- О чем же именно?
- Он говорит, что видел, как танцуют цыганки в Испании, алмеи в Египте,
баядерки в Индии...
- Ну и что же?
- И он утверждает...
- Что именно?
- Он убежден, что вы превосходите грацией всех этих женщин, и уверен, что
если бы вы только захотели станцевать менуэт или гавот...
- О! - воскликнула Сильвандир.
- Я же говорил вам, моя дорогая, - сказал Роже, - что это невозможно.
- Однако, мой друг, - вдруг объявила Сильвандир, не желавшая покидать
стезю кокетства и обольщения, - однако, окажись у меня хоть какой-нибудь
партнер, я бы охотно станцевала менуэт.
- А я-то? Я готов! - воскликнул старик-сардинец.
И он принялся напевать мелодию менуэта Эксоде, а Сильвандир со своим
комичным партнером старательно исполняла танцевальные па с восхитительной
точностью и грацией.
Успех Сильвандир превзошел все ожидания.
- Скажите, сколько лет вашей супруге? - осведомился сардинский купец, и в
голосе его прозвучало неприкрытое восхищение.
- Девятнадцать лет, семь месяцев и пятнадцать дней, - ответил Роже, - ей
еще не исполнилось и двадцати, любезный сударь мой, еще не исполнилось и
двадцати!
- Рассказывая мне о своей супруге, вы ничего не приукрасили, любезный мой
дворянин, - в свою очередь, сказал сардинец, - и похвалы, которые вы ей
расточали, нисколько не преувеличены.
- Вы очень любезны, сударь! - воскликнула Сильвандир, обращаясь к купцу и
бросая при этом на мужа взгляд, полный признательности.
- Нет, клянусь честью, - продолжал сардинец с недобрым смешком, - вы самая
очаровательная дама из всех, каких я до сих пор встречал; у вас прямо восточная
красота, вы настоящая жемчужина сераля, истинная гурия, женщина, которой нет
цены.
- Мне кажется, за мной весьма галантно ухаживают, правда, в вашем
присутствии, мой милый Роже, - кокетливо сказала Сильвандир.
- Нет, моя дорогая, - отвечал шевалье, - вас наконец-то оценили по
достоинству, и только.
Гости откланялись; но, провожая супругов до дверей, сардинец пригласил их
позавтракать с ним на следующий день на борту тартаны, которая стояла на якоре в
открытом море. После завтрака они смогут посмотреть рыбную ловлю: в эту пору
косяками шла сардина.
Новое для нее развлечение привело в восторг Сильвандир, и она охотно
приняла приглашение; заметив, что муж молчит, молодая женщина с легкой тревогой
повернулась к нему.
- А почему вы молчите? - спросила она у шевалье. - Вы отказываетесь?
- Нет, моя дорогая, но я боюсь.
- Боитесь?! Чего?
- Боюсь, что вам может повредить морская прогулка.
- Напрасно боитесь.
- Вам так хочется посмотреть, как ловят рыбу?
- До смерти хочется.
- Я готов сделать все, что вам угодно.
- Вы самый чудесный муж на свете!
- Стало быть, любезный хозяин, до завтра, - сказал шевалье.
- До завтра, - повторила Сильвандир.
- До завтра, - откликнулся негоциант.
На следующий день точно в условленный час, они были у сардинского купца.
Небольшая изящная лодка, блестевшая чистотой, уже ждала их в порту, чуть повыше
здания таможни. Все трое вошли в лодку, и та направилась к тартане, стоявшей на
якоре неподалеку от замка Иф.
Это было чудесное судно, казалось предназначенное для гонок, оно летело по
волнам, точно морская птица. Командовал тартаной ее владелец, мужчина лет
тридцати или тридцати пяти, привлекавший к себе внимание своим восточным обликом
и необычным нарядом. Он говорил только по-итальянски, и это дало Сильвандир
новую возможность блеснуть своим языковыми познаниями. У него были красивые
глаза, греческий нос, а зубы сверкали как жемчуг.
Все с аппетитом позавтракали; потом гости смотрели, как матросы тянут
сети, которые едва не лопались от богатого улова, и тут же условились, что
завтра вечером супруги д'Ангилем снова приедут полюбоваться рыбной ловлей при
огнях.
Возвратившись в гостиницу, Сильвандир не уставала восторгаться владельцем
судна: он, мол, и хорош собой, и силен, и храбр, и прекрасно говорит! А как
радушно он принимал гостей, и как послушен ему экипаж: все понимают его с
первого слова, знака, жеста!
- Глядя на этого человека, никак не скажешь, что он простой моряк, -
твердила Сильвандир с той самой минуты, как вернулась на сушу.
- Никак не скажешь, - согласился шевалье.
На следующее утро Роже вновь посетил сардинского купца; вернувшись, он
увидел, что его жена кружится по комнате и чему-то радостно смеется.
- Отлично, - пробормотал шевалье, - она уже влюбилась во владельца судна.
Они должны были отправиться на прогулку только в шесть вечера; но
Сильвандир каждые десять минут поглядывала на часы: казалось, она готова
передвинуть стрелки вперед. Роже горестно улыбался и покачивал головой, но
молодая женщина ничего вокруг не замечала.
Перед самым отъездом было получено разрешение на морскую прогулку от
инспектора порта. Роже спросил у сардинского негоцианта, хорошая ли ожидается
погода.
- Превосходная! - воскликнула Сильвандир.
А сардинец только выразительно подмигнул шевалье, словно хотел сказать:
"Не беспокойтесь, погода будет именно такая, какая нам нужна".
Они втроем уселись в лодку, но так как ветер дул им в лицо, то плыли очень
медленно. Уже совсем стемнело, а они только-только миновали остров Помег.
Тем временем на горизонте появились тяжелые тучи, они неумолимо
надвигались, как надвигается прилив; сперва тучи окутали луну, затерявшуюся
среди этих клубящихся небесных волн, точно огненный остров, но мало-помалу они
так плотно заволокли ее своим густым покровом, что свет луны померк.
Море между тем стало совсем зловещим, валы шумно бились о скалы и о берег.
В темноте видны были только огромные полосы поблескивавшей пены: они, как
языки пламени, бежали по поверхности воды.
- Господи Боже! - воскликнула Сильвандир. - Кажется, вот-вот разразится
буря.
- А что вы скажете о погоде, любезный хозяин? - спросил шевалье у
сардинского купца.
- Отличная погода для рыбной ловли! - ответил тот, насмешливо ухмыляясь. -
Отличная погода для рыбной ловли!
Сильвандир с удивлением перехватила его злорадный взгляд и не на шутку
испугалась.
- Друг мой, что он хочет этим сказать? - спросила она, наклоняясь к мужу.
Роже вздрогнул, ощутив прикосновение этой женщины: ведь прежде он так ее
любил и, быть может, все еще продолжал любить.
Он непроизвольно отодвинулся от жены.
- Мне страшно, - прошептала Сильвандир. Шевалье ничего не ответил и только
закрыл лицо обеими руками.
Сардинский купец зажег факел, поднялся со скамьи и стоя стал размахивать
им в воздухе, потом он погасил факел.
Ветер дул, жалобно воя; могло показаться, что стонут люди. В эту минуту
молния прорезала небосвод, и при свете молнии они увидели тартану, она неслась
по ветру примерно в пятистах шагах от них.
Вскоре они различили в темноте приближавшийся к ним баркас; в нем было
пять человек.
Двое сидели на веслах, двое стояли на носу, а пятый устроился на корме.
В человеке на корме Сильвандир узнала владельца тартаны.
На его лице, которое накануне показалось ей таким красивым, сейчас было
какое-то мрачное и зловещее выражение.
- Причаливайте! - крикнул он по-итальянски. Через минуту борт лодки
ударился о борт баркаса.
- Господи Боже! - воскликнула Сильвандир, поняв по виду вновь прибывших,
что, вопреки ее ожиданиям, речь идет отнюдь не о морской прогулке. - Господи
Боже! Что происходит? Что нас ждет?
Не успела она произнести эти слова, как оба гребца и два человека,
стоявшие на носу баркаса, пригнули в лодку; и пока гребцы крепко держали шевалье
или делали вид, будто крепко его держат, двое других схватили Сильвандир поперек
туловища и потащили за собой.
- Роже! - закричала молодая женщина, - Роже! На помощь! Ко мне! Роже,
спаси меня, спаси меня, спаси свою Сильвандир!
Шевалье непроизвольно, не отдавая себе в этом отчета, попытался вырваться,
но двое мужчин удержали его: правда, если бы он очень захотел, то справился бы с
каждым одной рукой и оба полетели бы в море.
Однако он, без сомнения, не считал, что настало время применить всю свою
силу, и опять сел, испустив тяжкий вздох и проведя ладонью по лбу.
Бледную от ужаса Сильвандир между тем перенесли из лодки на баркас.
- Роже! Роже! - крикнула она в последний раз. - Роже, ко мне! Я умираю!
И она лишилась чувств.
Услышав отчаянный вопль жены, шевалье чуть было не бросился к ней на
помощь, чтобы вырвать ее из рук похитителей, но он тут же вспомнил о всех
страданиях, которые вытерпел по вине этой женщины, о всех оскорблениях, которым
подвергался, и о той чаше позора, которую испил до дна...
Он только на миг поднял голову и тотчас же опять закрыл лицо руками.
- Плывите в открытое море! - крикнул сардинский купец.
Владелец тартаны принял Сильвандир из рук похитивших ее людей, гребцы
взялись за весла, и баркас быстро понесся по волнам.
- Addio, padrone! [Прощай, хозяин! (ит.)] - крикнул владелец тартаны
сардинскому купцу.
- Addio! [Прощай! (ит.)] - отозвался тот со своей обычной усмешкой.
Шевалье бросил последний взгляд на баркас; он еще успел увидеть ее белое платье,
выделявшееся в ночи; но, так как баркас с сидевшими в нем людьми почти совсем
уже скрылся во мраке, ему показалось, будто это лишь бледное пятно, скользящее
по поверхности моря.
А через несколько мгновений и это пятно исчезло в тумане, теперь на море
больше ничего не было видно.
Старик-сардинец взялся за весла и начал грести, лодка поплыла в
противоположную от баркаса сторону, то есть к берегу; старик греб с такой силой,
какую никак нельзя было угадать в столь худом и тщедушном человеке.
- Ну вот, - сказал он шевалье, после того как в полном молчании греб минут
десять, - ну вот, вы и свободны, господин д'Ангилем. Ведь все произошло именно
так, как вам хотелось? Довольны ли вы нами?
- Да, - мрачно отозвался Роже, - да, я свободен, но ценой преступления!
- Ба! Преступления! - воскликнул старик. - Зачем так мрасно смотреть на
весси! Это всего лишь ловкая сутка, и только. Ваша дама плывет теперь
прямехонько в Тунис; у владельца тартаны был заказ от какого-то индийского
князя, тот жаждал получить в жены француженку; вы устали от своей супруги, так
что все устроилось как нельзя луссе.
Шевалье в последний раз взглянул на горизонт и при свете луны увидел, как
в белесом тумане тартана быстро мчится по направлению к Тунису.
- А теперь нам впору подумать и о себе, - сказал старик, - ибо мы
приближаемся к земле; расорвите-ка быстренько свою одежду, нырните несколько раз
в море, а я тем временем расобью одну или две скамейки на нашем селноке.
Роже покорно выполнил все, что потребовал купец; ветер крепчал и
стремительно гнал теперь челнок к берегу. Около часа ночи они достигли порта.
Еще издали, когда стала видна Круглая башня, сардинец принялся громко
вопить, рыдать, стенать, и это вывело шевалье из того страшного оцепенения, в
котором он все еще пребывал.
- О povero! О несчастный! О povero marito! [О несчастный муж! (ит.)] -
отчаянно вопил старик. - Ohime! Ohime!.. [Горе мне! Горе мне!.. (ит.)]
Эти истошные крики, повторявшиеся на все лады, переполошили таможенников;
они вышли на берег из кордегардии, а вокруг столпилось несколько запоздалых
прохожих.
- Что случилось? - крикнул старший таможенник.
- Что случилось? Что случилось? Ah! Che sciagure! [Ах! Какая беда! (ит.)]
Подумать только, какая красивая женщина! О! Che peccato! [Ох! Какая жалость!
(ит.)]
Старик по-прежнему испускал дикие вопли, а лодка между тем приближалась к
берегу.
- Ну что же все-таки произошло? - кричали столпившиеся там люди.
Выбравшись на сушу, сардинец рассказал, что, когда они уже подплыли к тартане,
куда супруги д'Ангилем и он сам направлялись, чтобы принять участие в ночной
рыбной ловле, какая-то шлюпка, гонимая бурными волнами, врезалась в их лодку с
такой силой, что сломала на нем скамейку и руль; все это произошло так
неожиданно, что от сильного толчка госпожа д'Ангилем, стоявшая в лодке,
покачнулась и упала в море.
- Господин д'Ангилем, - продолжал свой рассказ старик, - не раздумывая,
кинулся в воду вслед за зеною, но все было напрасно. Бурные волны взлетали чуть
не до самого неба, а оно было черное от туч... Несчастная зенщина так и не
появилась на поверхности.
Стоило поглядеть на исступленные жесты сардинца, на яростную мимику его
лица! Стоило послушать, как он расцвечивал свой рассказ всеми красотами
итальянского красноречия!
По его словам, шевалье д'Ангилем нырял в море шесть раз. Он всякий раз
пытался удержать его за полы кафтана, но тщетно; наконец, когда несчастный муж
уже собирался нырнуть в седьмой раз, он ухватил его поперек туловища, вцепился в
него и силой удержал в лодке, крича ему в самое ухо, что госпожа д'Ангилем
подобрана шлюпкой. В конце концов шевалье лишился чувств, а он, несчастный
старик, с трудом привел лодку в порт. Ни шлюпку, ни людей, в ней находившихся,
он больше не видел и не знает, кто они такие: бурные волны стремительно унесли
их в море, и они тотчас же пропали из виду.
Все жалели шевалье д'Ангилема; самые чувствительные даже прослезились.
Роже был мрачен, нем, неподвижен. Его подавленное состояние приписали отчаянию,
граничившему с помешательством; в городе и прежде питали к нему симпатию, а
теперь все глубоко сочувствовали несчастному молодому человеку - до такой
степени его отчаяние казалось искренним, а горе беспредельным. Будь он человек
бедный, для него стали бы собирать деньги.
Возвратившись в гостиницу, шевалье заперся у себя в комнате. Его отвел
туда сам хозяин, он и рассказал всем об ужасном ночном происшествии. Роже
попросил оставить его наедине с безысходным горем; поэтому к нему никто не
входил, кроме негоцианта: тот явился наутро, в десять часов, чтобы осведомиться,
как безутешный супруг провел ночь.
Шевалье запер дверь на задвижку и отсчитал сардинцу пятьсот пистолей, а
тот в обмен вручил ему протокол, подписанный четырьмя именитыми горожанами; в
этой бумаге во всех подробностях было рассказано об ужасных событиях минувшей
ночи, которые привели к гибели госпожи д'Ангилем.
Роже отослал эту бумагу метру Буто, сопроводив ее письмом, полным мрачных
размышлений о превратностях судьбы.
Он поставил также в известность о только что понесенной им утрате - о
смерти своей обожаемой супруги - маркиза де Кретте, д'Эрбиньи, Кло-Рено,
Шастелю.
Затем он отправился в Ангилем, куда и прибыл через двенадцать дней после
исчезновения Сильвандир.
А теперь мы должны чистосердечно признаться в том, о чем наши читатели,
без сомнения, уже догадались.
Шевалье Роже Танкред д'Ангилем просто-напросто продал свою жену тунисскому
корсару, чьи интересы во Франции представлял сардинский купец.
И надо сказать, что для провинциала наш герой действовал весьма
изобретательно.
* XXVII. О ТОМ, КАК ШЕВАЛЬЕ Д'АНГИЛЕМ УЗНАЛ, ЧТО ЕГО ОТЕЦ НЕ ПЕРЕДАЛ МАДЕМУАЗЕЛЬ
ДЕ БЕЗРИ ПИСЬМО, КОТОРЫМ РОЖЕ ВОЗВРАЩАЛ ЕЙ СВОБОДУ, И О ТОМ, ЧТО ИЗ ЭТОГО
ВОСПОСЛЕДОВАЛО
Нетрудно понять, что барон д'Ангилем, любивший свое родовое гнездо и
немало гордившийся им, сразу же после получения богатого наследства пожелал
обновить и улучшить свое владение. Как только сыграли свадьбу Роже, как только
барон разделил вновь приобретенное состояние между собой и сыном и возвратился к
себе в Ангилем, он тотчас же принялся за перестройку замка, о которой уже давно
мечтал, но к которой не мог приступить ранее за недостатком средств.
Первым из новшеств была большая кленовая аллея: барон велел насадить ее
перед своим жилищем, и за два с половиной года деревья окрепли и стали очень
красивы; между стволами кленов росли бузина и орешник; и теперь в конце это
аллеи длиною почти полкилометра возвышался родовой замок д'Ангилемов, над
которым возвели еще один этаж, увенчав его открытой верандой; мода на такие
веранды начала проникать к тому времени даже в окрестности Лоша.
Нечего и говорить, что, перестраивая замок, чтобы придать ему более
внушительный вид и сделать его красивее, озаботились сохранить в
неприкосновенности знаменитую сторожевую башню.
Когда строительные работы были закончены, барон решил, что теперь самое
время округлить земельные владения: он прикупил соседнее болото, тянувшееся на
два льё в длину, правда, оно не приносило никакой видимой пользы, но зато там
можно было зимою вволю пострелять диких уток и болотных куликов; кроме того,
после этой покупки владение барона приобретало те же размеры, какие были у него
в лучшие времена; затем, совершая одну сделку за другой, барон д'Ангилем прибрал
к рукам все окрестные рощи, которые так долго служили предметом его вожделений,
и теперь он мог с полным правом говорить: "мои леса", "мои болота", "моя
равнина". Правда, надо отдать ему справедливость, он не злоупотреблял этим
правом и потому не казался смешным.
Разросшееся имение потребовало большего числа слуг.
Теперь вместо одного арендатора у барона из стало два. В конюшне замка
стояли уже три лошади и среди них знакомый нам Кристоф: возвращаясь из Парижа,
барон захватил его с собой, и поэтому конюшня замка превратилась отныне в некое
подобие Дома инвалидов, возведенного в столице для ветеранов, принимавших
участие в битвах при Стенкеркене и Берген-оп-Зооме; наконец, к двум служанкам,
девицам Мари и Готон, и к егерю Лаженесу прибавилось еще двое слуг мужского
пола.
Мы еще не сказали об аббате Дюбюкуа; став ненужным в роли наставника, он
был возведен в звание библиотекаря замка и теперь проводил все свое время у
книготорговцев Лоша, пополняя книгохранилище поместья, дотоле состоявшее из
двухсот сорока разрозненных томов.
Таковы были новшества и преобразования, которые успел пока осуществить
барон д'Ангилем, но уже и теперь он слыл самым богатым землевладельцем в округе.
Триста тысяч ливров, которые он сохранил для себя из состояния,
полученного после смерти виконта де Бузнуа, приносили ему миллион поклонов в
год, и при этом поклонов самых почтительных, какие только отвешивали в его
провинции.
Баронесса д'Ангилем осталась совсем такой же, какой была раньше, иначе
говоря, она по-прежнему могла служить законченным образцом превосходной жены и
превосходной матери; правда, к шести платьям, составлявшим весь ее гардероб,
прибавились еще два новых платья, заказанные в Париже; однако в особо
торжественных случаях она и теперь сама месила тесто и пекла пироги, причем,
надо сказать, пекла она их великолепно, и собственноручно вытирала красивые
японские тарелки, которые в свое время так ловко и старательно вытирал Роже.
Мы недаром вспомнили о Роже: его превосходный отец и нежная мать ни на
минуту не забывали о сыне, которому были обязаны своим благосостоянием и новым
положением в обществе; когда они оставались вдвоем, а случалось это очень часто,
то достаточно было одному из них упомянуть о своем возлюбленном сыне, и он
тотчас же становился единственным предметом их беседы; и все же, надо прямо об
этом сказать, бывали минуты, когда барон и баронесса упрекали Роже в
неблагодарности.
Дело в том, что родители шевалье так и не узнали о том, что он так долго
пробыл в заточении. Маркиз де Кретте справедливо полагал, что подобное известие
убьет барона и баронессу, а так как они, постоянно живя в провинции и не имея
никаких связей в Париже, ничем не могли помочь друзьям д'Ангилема, хлопотавшим
за него, то маркиз решил избавить родителей Роже от бессмысленных тревог.
Поэтому он сообщил им, что, облеченный секретною миссией, шевалье отбыл в
Голландию, что никто не должен знать о его местопребывании, а потому они скорее
всего долгое время не будут получать от сына никаких известий. Надо сказать, что
уже в ту эпоху власти завели милый обычай, который столь счастливо сохранился и
до наших дней, а именно обычай вскрывать частные письма с совершенно невинной
целью - узнать, что в них содержится. От Роже не было вестей целых пятнадцать
месяцев, но благодаря письму Кретте родители шевалье полагали, что они понимают
причину этого; одного только они никак не могли понять: как мог их сын, надолго
уезжая из Парижа в Гаагу, не завернуть по дороге в Лош.
Выйдя на свободу, шевалье тотчас же написал в Ангилем, но, предупрежденный
обо всем Кретте, он не стал выводить своих родителей из заблуждения. Легко
догадаться, с какой радостью было встречено его письмо. Однако после столь
долгой разлуки барону и баронессе не терпелось повидать сына. Движимая
материнской нежностью, баронесса настойчиво приглашала шевалье приехать в
Ангилем и пожить у них в замке хотя бы месяц; но, обремененный своими тяжкими
заботами, Роже никак не мог найти для этого время и удовлетворить вполне
понятное желание своих славных родителей.
Уезжая в Марсель, шевалье написал им, что он вместе с женою отправляется в
поездку по Провансу, что на обратном пути он заедет в Ангилем и погостит там
месяц или два.
С тех пор в замке готовились достойно принять будущего наследника,
торжественно встретить блудного сына. В самом красивом из покоев работали
мастеровые, из Лоша доставили новую мебель - словом, делали все, чтобы молодая
жена шевалье д'Ангилема по приезде в замок ни в чем не нуждалась.
Вот почему, когда в кленовой аллее показалась почтовая карета, которая
неслась с такой быстротою, какая неведома в провинции, во всех закоулках замка
послышался крик: "Шевалье! Шевалье!" И каждый занял свой боевой пост.
Карета стремительно приближалась и наконец остановилась у входа. Дверца
экипажа распахнулась, и Роже упал в объятия родителей, плакавших от радости;
затем он перешел в объятия бывшего своего наставника, аббата Дюбюкуа.
В нескольких шагах от них стояли старые слуги, которых привела сюда
привязанность, и новые слуги, которых привело сюда любопытство.
И те и другие нашли, что их молодой господин - вельможа хоть куда. Между
тем Кастор вылез из будки, он заливался лаем и метался так, что едва не порвал
цепь.
После первых проявлений радости баронесса вдруг заметила отсутствие своей
невестки. Она заглянула внутрь кареты, обнаружила, что там никого нет, и
воскликнула:
- А где же твоя супруга? Где она?
Роже непроизвольно покраснел, и непритворная слеза выкатилась из его глаз.
Поспешим сказать, что выкатилась всего лишь одна слеза.
- Меня постигла большая беда, матушка! - сказал Роже. - Я потерял госпожу
д'Ангилем... Но войдемте в дом, я вам все расскажу.
Мы не беремся поведать читателю, какими громкими возгласами и с каким
горестным удивлением был встречен в гостиной рассказ шевалье о страшном
происшествии, случившемся в Марселе. Баронесса едва не лишилась чувств и все
время повторяла на манер Жеронта:
- Какой черт понес его на эту галеру?!
Однако Роже довольно быстро утешил ее: для того чтобы совершить сие
великое чудо, он просто отвел свою почтенную родительницу в сторонку и сказал ей
всего несколько слов:
- Матушка, Господь Бог, которому ведомо все, знает, что госпожа д'Ангилем
не принесла мне счастья; к сожалению, в обществе знают и то, что она не всегда
выказывала то уважение к нашему имени, какое должна была выказывать; так что
приключившаяся с нею беда всего лишь заслуженная кара.
Шевалье приходилось за последнее время немало лгать, но, по крайней мере,
на сей раз он говорил правду.
Роже больше трех лет не был в Ангилеме; однако за время своего отсутствия
он ничего не забыл, в его душе еще жили приятные воспоминания, и каждое из них
было связано с его любовью к мадемуазель де Безри. Более ранних воспомин
...Закладка в соц.сетях
