Жанр: Классика
Сильвандир
...становить, куда именно она уезжала и где останавливалась. Сильвандир только
сказала мужу, будто она пробыла два месяца в обители Дев Господних, которая,
надо сказать, славилась строгостью своего устава; однако Роже понимал, что
маркиз де Руаянкур, друг г-жи де Ментенон, мог приезжать туда и уезжать оттуда,
когда ему было угодно, ибо его сестра была настоятельницей, а кузина - казначеем
вышеупомянутой обители.
Отправиться в монастырь и начать наводить там справки было равносильно
тому, чтобы открыто объявить о своем недоверии к жене; поэтому Роже решил
сделать вид, будто он верит всему, что ему рассказывают, и со своей стороны
сказал Сильвандир, что она очень похорошела в монастыре. А вообще-то он попрежнему
вел себя как образцовый муж, обожающий свою жену, еще чаще, чем прежде,
называл метра Буто милым тестем и был не просто предупредителен, но даже ласков
с маркизом де Руаянкуром.
Друзья шевалье, в отличие от маркиза де Кретте, не знали, что вся эта
показная нежность всего лишь маска и под ней кроется нечто пока еще неведомое,
таинственное и, видимо, грозное, а потому они слегка посмеивались, когда речь
при них заходила о нежной любви, воцарившейся в дома д'Ангилемов; и легко
понять, что в некоторых светских гостиных немало веселились при упоминании о гже
д'Ангилем, сей добродетельной Пенелопе, которая не стала дожидаться своего
Улисса дома, а отправилась искать его Бог знает где, но только не там, где можно
было найти.
Роже предоставил Бретону полную свободу действий и поручил ему подкупить
кого-либо из слуг маркиза де Руаянкура. Однажды утром, одевая своего хозяина,
Бретон сообщил, что кучер маркиза, с которым накануне дурно обошлись, готов за
сто луидоров развязать язык. И посоветовал шевалье воспользоваться обидой
кучера.
Д'Ангилем последовал этому совету; он послал кучеру сто луидоров и в тот
же день услышал из уст этого плута следующее.
Каждый вечер, начиная с того самого дня, когда Сильвандир уехала из дому,
маркиз де Руаянкур после ужина отправлялся в небольшую деревушку Люзарш - иногда
верхом, иногда в карете; он проводил там четыре или пять часов, а в два часа
ночи неизменно отправлялся обратно в Париж, куда и приезжал к четырем часам
утра. Затем он укладывался в постель. Для того, чтобы все думали, будто он
вовремя возвращается домой, его экипаж всегда подъезжал к особняку не позднее
полуночи, и слуги - за исключением кучера, знавшего, что он везет пустую карету,
и камердинера, ждавшего возвращения маркиза до четырех часов утра, - считали,
что это приехал домой их хозяин.
Шевалье напал на первый след. Он твердо решил добраться до другого конца
нити, которую теперь держал в руках, и потому самолично отправился в Люзарш.
Там он принялся наводить справки и узнал, что года полтора назад некая
молодая дама сняла дом и жила там в полном одиночестве. Ей прислуживала
монахиня. Каждый вечер какой-то мужчина, с виду аристократ, приезжал повидать
эту даму. Шевалье описал наружность молодой женщины и у него не осталось никаких
сомнений в том, что то была Сильвандир; ему нарисовали портрет мужчины, и он
тотчас же узнал маркиза де Руаянкура.
Окажись на месте Роже другой человек, он бы пришел в ярость и вызвал
маркиза на дуэль или подослал бы наемных убийц, чтобы те напали на него из-за
угла. Но шевалье понимал, что если он даст волю гневу, то может снова попасть в
Фол-л'Евек, а если он затеет дуэль, то, чего доброго, опять угодит в Бастилию, а
уж за попытку убить человека - впрочем, шевалье даже в голову не пришло мстить
таким низким способом - ему попросту грозила бы позорная казнь.
Вот почему шевалье решил, что все это никуда не годится: он хотел
отомстить так, чтобы при этом не навлечь на себя кару, остаться на свободе и попрежнему
вкушать все радости жизни.
К тому же он ненавидел прежде всего и больше всего Сильвандир: ведь это
она предала его, это ее он в свое время любил, это она сделала его, пусть
ненадолго, счастливым; потому-то он сейчас так сильно ее ненавидел, хотя и
опасался в то же время, что все еще продолжает ее любить.
С той самой минуты, когда Роже поклялся отомстить, он твердо знал, какой
именно будет его месть. И теперь он вновь обратился к своему плану, медленно
зревшему в глубине его души в ожидании того дня, когда план этот можно будет
привести в исполнение. Надо сказать, что с тех пор, как шевалье вышел на
свободу, душа его походила на бурное море, где постоянно вздымаются и падают
грозные валы, в голове у Роже зарождались гневные мысли, опасные, как шквал на
море, и лишь изредка доброе чувство вспыхивало, точно молния, и гасло столь же
быстро, как угасает молния.
Однажды уверившись в своем несчастье, однажды убедившись в том, что его
обманывают, шевалье почувствовал неожиданный прилив сил и увидел в этом залог
спасения.
Но прежде всего ему надо было убедиться в том, что он больше не любит эту
окаянную женщину и что в минуту мести его не остановит жалость и душевная
слабость, которую люди обычно принимают за угрызения совести. А мы уже сказали и
повторим снова, что, хотя Роже страстно ненавидел Сильвандир, он все еще не был
уверен, окончательно ли умерла в его сердце любовь к ней.
Поэтому он решил сперва хорошенько разобраться в своих чувствах к жене.
Стоило ей внезапно войти в комнату, и он ощущал колющий удар в сердце и
такую острую боль, как будто в него вонзили холодное лезвие или прикоснулись к
нему ланцетом, дабы вскрыть вену. И тоща, несмотря на все свое самообладание, он
становился бледен как полотно, ибо вся кровь его отливала к сердцу; но уже через
мгновение набухшее сердце отгоняло кровь к голове с такой силой, что ему
делалось дурно и он едва не лишался чувств. А между тем, невзирая на все эти
столь различные, порою прямо противоположные ощущения, от которых его кидало то
в жар, то в холод, Роже должен был жить обычной жизнью, спокойно разговаривать,
любезно улыбаться, и порою это было для него не менее мучительно, чем пребывание
в одиночной камере замка в Шалоне-сюр-Сон.
Случалось, что среди ночи он вдруг просыпался от страшного кошмара - ему
мерещилось будто он все еще узник и томится в зловонной камере на жестком ложе,
- и тогда он чувствовал себя совершенно разбитым, сердце у него бешено
колотилось, грудь судорожно вздымалась, волосы вставали дыбом; затем он вдруг
обнаруживал, что он у себя в спальне, где мягко светит лампа под алебастровым
абажуром, что он покоится в мягкой постели под шелковым балдахином, а рядом спит
сном праведницы Сильвандир, эта пылкая сирена, любострастная чаровница,
красавица с черной душою. Роже приподнимался на локте и неотрывно смотрел на
нее, смотрел долго и грозно, при этом он думал о сказке, которую не так давно
опубликовал Галлан и которая наделала много шума; в ней говорилось о человеке,
чья жена оказалась вампиром: однажды ночью человек этот увидел, как она крадется
на супружеское ложе, вернувшись после своей чудовищной трапезы на погосте...
А Сильвандир тем временем, должно быть, видела какой-то чудесный сон: она
издавала сладострастные стоны и приоткрывала в улыбке свои коралловые уста,
обнажая жемчужные зубы.
И тогда Роже охватывало яростное желание сжать эту женщину в любовном
объятии, прижаться губами к ее губам, задушить и упиться ее последним вздохом;
при этом он говорил себе, что если в жизни она принадлежала не только ему, то уж
в смерти по крайней мере будет принадлежать ему одному. Однако шевалье выполнял
только первую часть своего порыва: в последний миг решимость оставляла его.
Что до Сильвандир, то она была совершенно уверена в своей полной власти
над мужем, и потому дни ее были радостны, а ночи безмятежны. Она так ни разу и
не заметила, как свирепо он подчас глядит на нее, будто хочет заворожить своим
пронизывающим взглядом; правда, следует сказать, что шевалье ни разу не выдал
себя ни словом, ни жестом.
Маркиз де Руаянкур по-прежнему бывал у них в доме; но становилось заметно,
что страсть его изрядно поостыла.
"Так оно и должно было произойти, - думал Роже, наблюдая за тем, как
маркиз все больше охладевает, подобно тому как прежде он наблюдал за тем, как
любовь Руаянкура все разгоралась, - так оно и должно было произойти: обладание
привело к пресыщению".
И шевалье выказывал все большее внимание своей супруге, а она, памятуя о
своей вине, тоже отвечала нежностью на нежность мужа. Так что, если бы Роже не
терзала яростная жажда мести, он бы мог чувствовать себя по-настоящему
счастливым!
Сильвандир вела себя очень осторожно, и все же наступил такой день, когда
она, тщетно прождав целую неделю маркиза де Руаянкура, который не только не
появлялся, но даже не соблаговолил подать о себе весточку, потеряла терпение и
написала ему письмо, полное упреков; она позвонила, дабы вручить это письмо
верному человеку.
Однако в доме не оказалось никого из преданных ей слуг и на ее звонок
явился Бретон. Сильвандир держала письмо в руке, отступать было уже поздно; к
тому же Бретон сказал, что он сейчас совершенно свободен и готов незамедлительно
выполнить поручение г-жи д'Ангилем. Если бы она не дала письмо Бретону, это, без
сомнения вызвало бы у него подозрение. Сильвандир собралась с духом, протянула
конверт слуге и сказала с небрежным видом:
- Отнесите это письмо маркизу де Руаянкуру.
Бретон направился к себе, чтобы переодеться, и повстречал на лестнице
своего хозяина; он молча показал конверт, который ему велели отнести, и взглядом
спросил, следует ли доставить послание адресату.
Шевалье чуть было не уступил соблазну выхватить письмо, но тут он услышал,
как за дверью зашелестело атласное платье, и догадался, что Сильвандир шпионит
за ним.
- Письмо от госпожи д'Ангилем маркизу де Руаянкуру, - произнес слуга
вслух.
- Прекрасно! Тотчас же отнесите его, - громко сказал Роже, - а на словах
передайте маркизу от моего имени, что он поступает нехорошо, пренебрегая нами.
Передайте, что я не видел его уже целую неделю, что я очень обижен и прощу ему
такое невнимание только в том случае, если он нынче же приедет отобедать с нами.
- Однако, сударь... - пробормотал Бретон.
- Хорошо, хорошо, ступайте, любезный, ступайте, - оборвал его шевалье, -
вы мне сейчас не нужны.
Потом, спустившись на десять или двенадцать ступенек, Роже вошел к
Сильвандир и, к величайшему изумлению Бретона, воскликнул:
- Вы прекрасно поступили, милый друг! - И после короткой паузы шевалье
прибавил, вытаскивая из рукавов кафтана манжеты и расправляя складки на своем
жабо: -
Вы очень разумно поступили, велев разыскать нашего друга Руаянкура, я
хочу, чтобы он отведал косули, которую нам прислал из Ангилема отец.
Сильвандир сперва покраснела, потом побелела, затем пожелтела, так что на
лице ее в одно мгновение заиграли чуть ли не все цвета радуги; немного придя в
себя, она вновь заулыбалась, по своему обыкновению.
"Какой у меня все же славный муж!" - подумала она, целуя шевалье в обе
щеки.
"Какой, прости Господи, слабый человек мой хозяин! - подумал Бретон. - Ну
кто поверит, что он тот самый дворянин, который в первом же поединке проткнул
шпагой господина Коллински? Да, славный он нанес тогда удар!"
Перед самым обедом доложили о приезде маркиза де Руаянкура; приглашение,
полученное им сразу и от жены и от мужа, видимо, растрогало его, ибо он был
необычайно любезен.
Сильвандир торжествовала, а Роже преспокойно поглядывал на жену и на
гостя; за столом шевалье был остроумен, но отнюдь не язвителен, очень весел и
держал себя весьма непринужденно.
За десертом он заметил, что его жена и гость обменялись весьма
красноречивыми взглядами.
А когда все встали из-за стола и направились в гостиную, чтобы выпить там
кофе, он увидел, как маркиз, провожая Сильвандир из одной комнаты в другую,
сунул ей в руку записочку. Она быстро спрятала ее на груди.
- Бесстыжая женщина! Наглый негодяй! - пробормотал шевалье. - Надо бы их
обоих уложить на месте!
Но он сдержался, и пострадали только его манжеты: он разорвал их в мелкие
клочья.
Нужно было во что бы то ни стало завладеть запиской; сделать это было
трудно, но необходимо. Шевалье весь вечер ломал себе голову и наконец нашел
способ.
Теперь оставалось угадать, когда именно Сильвандир соберется прочесть
записку.
"Это произойдет, без сомнения, нынче вечером, перед тем как она станет
переодеваться на ночь", - решил шевалье.
Весь вечер он не спускал глаз с Сильвандир и убедился, что она еще не
успела прочесть злополучную записку; когда маркиз де Руаянкур ушел, Роже
спрятался в маленькой гостиной, расположенной рядом с туалетной комнатой жены;
он напряг слух и наконец услышал, что она вошла к себе, а когда, по его
расчетам, молодая женщина начала читать записку, шевалье поджег портьеру на
одном из окон; пламя стремительно побежало к потолку, и стекла с треском
полопались.
- Пожар! Горим! - закричал д'Ангилем. И бросился в будуар.
Сильвандир еще держала в руке записку маркиза де Руаянкура; быстрым
движением она попыталась спрятать ее, но, увидев языки пламени и клубы дыма,
наполнявшего гостиную, попятилась, испустила испуганный вопль и лишилась чувств.
Роже, не обращая внимания на то, что в комнате уже бушует пламя, разжал
пальцы жены, взял записку и быстро прочел ее:
"Не станем больше говорить о прошлом, Сильвандир; я часто испытываю
угрызения совести из-за того, что мы совершили. Ваше предложение бежать вдвоем и
покинуть Францию сумасбродно, и я отвергаю его; к тому же я начинаю испытывать
чувство стыда оттого, что мы обманываем порядочного человека, а он, ни о чем не
подозревая, осыпает меня знаками дружеского внимания. Послушайтесь меня,
Сильвандир: прекратим нашу связь. Вы пишете, будто умираете от любви ко мне;
живите лучше ради Вашего несчастного мужа, который Вас просто боготворит, - это
гораздо более достойно истинной христианки".
- Ну что, болван несчастный?! - пробормотал Роже. - Ну что, ты и впредь
еще будешь сомневаться?
Он снова вложил записку в руку жены, по-прежнему холодную и безжизненную;
затем, притворив дверь в будуар, позвонил Бретону.
Пламя сожгло портьеры, опалило консоль и закоптило деревянную обшивку на
стене; не находя себе больше пищи, которую можно легко поглотить, оно лизало
теперь уже заметно опавшими красными языками оконные рамы и деревянные балясины.
В одно мгновение все в особняке были на ногах, и уже через десять минут не
осталось ни огня, ни дыма.
Когда Сильвандир пришла в себя, возле нее никого не было; она увидела, что
все еще держит в руке смятую записку, решила, что муж ничего не заметил, и,
радуясь тому, что она осталась цела и невредима во время пожара и спаслась от
беды, вышла в гостиную, где было полно слуг.
Заметив жену, шевалье бросился к ней навстречу.
- О Господи! Милая Сильвандир, какое несчастье! Ваши покои испорчены! А
ведь тут все только недавно привели в порядок, все блестело! Чтобы все здесь
обновить, понадобится, по крайней мере, месяц, и мы покамест не сможем принимать
гостей.
- Беда невелика, друг мой, - отвечала Сильвандир самым нежным голосом, -
поедемте в Шампиньи.
- В Шампиньи? - переспросил Роже.
- Да. Надеюсь, вам не слишком неприятны воспоминания, связанные с этим
местом?
Роже открыл было рот, чтобы сказать: "А почему бы нам не поехать в
Люзарш?" - но сдержался.
- Разумеется, нет, - произнес он вслух, - вы знаете, как милы моему сердцу
воспоминания, которые вновь оживут в моей памяти в этом загородном доме:
благодаря вам он стал для меня так дорог! Но я подумал, что если бы вы были не
просто очаровательной женщиной, но и женщиной, любящей перемену мест, то мы бы
взяли с собой тысячу пистолей и отправились вдвоем, как и подобает нежным
супругам, в поездку по прекрасному Провансу, чьи песни вы так чудесно поете под
звуки клавесина.
- О друг мой, - отвечала Сильвандир с очаровательной гримаской, - а не
кажется ли вам, что такое путешествие продлится слишком долго?
- Хорошо, хорошо, моя дорогая! Не надо больше об этом говорить, пусть все
будет так, как вам угодно.
Однако Сильвандир была необычайно довольна, что ее не уличили, и потому не
стала упорствовать в отказе; к тому же она подумала, что, отправившись вместе с
мужем в далекое путешествие, она, пожалуй, заденет этим тщеславие маркиза де
Руаянкура, только что сильно задевшего ее чувство к нему, и, так как ей очень
хотелось отомстить неверному любовнику, она сказала шевалье:
- Нет, друг мой, нет, я не стану лишать вас и да и себя такого
удовольствия; кроме того, я дала себе слово неизменно стараться угождать вам.
Приказывайте же, и я охотно подчинюсь.
Шевалье с трудом сдержал радость, распиравшую его грудь. Он занялся
приготовлениями к отъезду, однако, как он ни торопился, маркиз де Руаянкур и
Сильвандир успели за это время помириться.
В одно прекрасное утро маркиз сказал д'Ангилему и его жене, что готов
поехать вместе с ними в Прованс.
Роже это никак не устраивало; тем не менее он сделал вид, будто с
восторгом принимает предложение Руаянкура, но, ссылаясь на различные дела, стал
оттягивать день отъезда.
Он надеялся, что не сегодня-завтра между любовниками произойдет новая
ссора, и она приведет к новой распре между ними.
И он не ошибся.
Вскоре шевалье перехватил второе письмо маркиза де Руаянкура: тот сообщал
Сильвандир, что немедленно уезжает в Утрехт, чтобы их разрыв не мог на сей раз
закончиться, как прежде, примирением.
Сильвандир тщетно пыталась скрыть свою досаду; Роже без труда замечал
следы раздражения на лице жены и догадывался о том, что творится у нее на душе.
В тот самый день, когда маркиз де Руаянкур отбыл в Голландию, она первая
заговорила с мужем о поездке в Прованс.
"Клянусь честью, - сказал себе Роже, - до сих пор мне приходилось играть
самую смехотворную и самую унизительную роль на свете. Но, слава Богу, час
расплаты близок!" И он поспешно ухватился за слова жены, а так как все
приготовления к отъезду были давно закончены, то уже на следующий день, первого
июня 1713 года наши супруги, казалось влюбленные друг в друга, точно два
голубка, покинули Париж.
* XXVI. О ТОМ, КАК РОЖЕ И СИЛЬВАНДИР СОВЕРШИЛИ ОЧАРОВАТЕЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В
ПРОВАНС, И О ТОМ, ЧТО ИЗ ЭТОГО ВОСПОСЛЕДОВАЛО
Роже столь мастерски играл свою рольку, как говаривал достопамятный
король-католик Карл IX, что ко дню отъезда шевалье из Парижа все только и
говорили о его любви к жене. Все принимали эту любовь всерьез, даже д'Эрбиньи,
даже Кло-Рено, даже Шастелю: они везде и всюду повторяли, что если королю с
помощью Бастилии так и не удалось превратить герцога Ришелье в примерного
супруга, то замок в Шалоне-сюр-Сон куда более споспешествовал желанию великого
монарха внести мир и покой в супружескую жизнь шевалье д'Ангилема.
Кретте и тот был обманут поведением своего друга и поверил всеобщей молве;
маркиз понимал, на что способна красивая женщина, решившая настоять на своем, и
всякий раз, когда он виделся с мадемуазель Пуссет, он советовал актрисе учиться
у Сильвандир, которую именовал величайшей кокеткой столицы.
- Чего стоили все эти громкие разговоры о мести! - говорил маркиз. - Они,
увы, только сотрясали воздух. Бедный Роже! Он грозился истребить всех вокруг, а
теперь впал в другую крайность. Впрочем, он, пожалуй, поступил очень умно, и все
же, клянусь, пример шевалье д'Ангилема еще больше укрепляет меня в решимости не
отказываться от свободы и оставаться холостяком!
Так или приблизительно так рассуждали в парижских салонах.
Между тем шевалье и его супруга были уже на пути в Прованс; через два дня
после отъезда из столицы они прибыли в Шалон. Роже хотел посмотреть, какое
впечатление произведет на его жену вид тюрьмы, где он был заточен. В потому он
повез ее прямо к замку.
- Зачем, - спросила Сильвандир, два или три раза взглянув на крепостные
стены, - зачем вы показываете мне это отвратительное сооружение?
- Именно здесь, душа моя, я пробыл целых одиннадцать месяцев, покамест вы
искали меня по всему свету, - отвечал шевалье.
Сильвандир состроила прелестную гримаску, словно желая сказать:
"Черт побери! Как бы ни был любезен комендант, сидеть в этом каменном
мешке, должно быть, не слишком весело".
- О да, - продолжал Роже, словно угадывая мысли жены, - о да, я тут очень
страдал, и не столько оттого, что был в заточении, сколько оттого, что был вдали
от вас.
- А мы-то и не подозревали, что вы томитесь здесь! - воскликнула
Сильвандир.
Это "мы" показалось шевалье просто очаровательным.
На следующий день супруги д'Ангилем прибыли в Лион, где задержались дня на
два или на три. Шевалье, неизменно внимательный к жене, не мог допустить, чтобы
она чересчур уставала в дороге.
За эти дни Роже и Сильвандир побывали в церкви Богоматери Фурвьерской,
куда они ездили на поклонение к одной из самых прославленных французских мадонн,
чье предназначение - поддерживать любовь и согласие между супругами, ежели
таковые царят между ними, и возрождать согласие и любовь, ежели их больше нет.
Читатель, разумеется, понимает, что то была ненужная предосторожность,
поскольку дело касалось Роже и Сильвандир: ведь они страстно любили друг друга и
могли не опасаться, что их взаимная привязанность внезапно ослабеет.
После своего пребывания в Лионе, которое ничем не отличалось от их
пребывания в Шалоне, супруги покинули вторую столицу Франции; они продолжали
свое путешествие и ненадолго останавливались в Балансе, Оранже, а затем в
Авиньоне.
Как было не заехать в Авиньон?! Как было, попав туда, не посетить источник
в Воклюзе?! Да это было бы кощунственным преступлением против поэзии!
А ведь в те времена любовь была как нельзя более поэтичной и весьма
пасторальной, влюбленные той поры восторженно любовались холмами, долинами,
источниками... Читайте "Астрею" и "Клеопатру"!
Итак, наши супруги совершили паломничество к источнику в Воклюзе, подобно
тому как незадолго до того они совершили паломничество к Богоматери Фурвьерской
в местный собор; после этого Роже всю дорогу называл Сильвандир своей дорогой
Лаурой, а она называла его своим прекрасным Петраркой.
Нищие, которым они подавали милостыню, умилялись при виде этой образцовой
супружеской четы.
Продолжая свое путешествие, Сильвандир и Роже прибыли в Арль. Им хотелось
осмотреть знаменитые развалины - главную достопримечательность города, который
одно время оспаривал у Византии титул владыки мира. Если бы не мистраль, то, по
мнению ученых мужей, Арль ни в чем не уступал бы Константинополю.
Однако в это время жителей города куда меньше занимало то, что происходило
в древности, нежели то, что случилось всего две недели назад.
Некий почтенный буржуа из Арля, на беду, сочетался в свое время браком с
женщиной, чей нрав, судя по всему, сильно отличался от его собственного; он уже
не мог долее сносить тяготы, омрачавшие из-за такого несходства темпераментов
его семейную жизнь, и надумал сделаться вдовцом. Сделаться вдовцом - дело
нехитрое, главная трудность заключалась в том, как придумать для этого такой
способ, который уберег бы новоиспеченного вдовца от строгости законов.
И вот какой способ придумал сей достойный житель Арля, чтобы достичь своей
цели.
У него был на берегу Роны загородный дом, который очень нравился его
супруге, и она имела обыкновение ездить туда каждое воскресенье. Обычно эта дама
отправлялась туда не в карете, а верхом на прелестном маленьком муле, украшенном
необыкновенно красивой сбруей: о нем, как говорили в округе, все заботились
почти так же, как о муле самого папы Римского. Что же сделал убийца? Целых три
дня перед воскресной поездкой жены он не давал несчастному животному воды; в
воскресенье утром дама пустилась в дорогу в сопровождении мужа, на сей раз также
пожелавшего прокатиться за город; она, как всегда, ехала верхом на муле;
измученный жестокой жаждой, мул, едва завидев Рону, пустился галопом к воде: он
мчался так стремительно, что его невозможно было удержать, и бросился в реку
очертя голову - так бросается в озеро загнанный олень, которого преследует свора
собак. К несчастью или к счастью - в зависимости от того, на чью сторону станет
читатель или читательница: на сторону мужа или жены, - Рона в этом месте течет
очень быстро, поэтому мул и сидевшая на нем дама были подхвачены и унесены
течением, а так как река здесь - опять же к счастью или несчастью - не только
стремительна, но и глубока, то оба почти тотчас де исчезли в волнах, а
безутешный муж - горе, видимо, приковало его к берегу - испускал громкие вопли,
отчаянно размахивал руками и звал на помощь, втайне надеясь, что никто не придет
на его зов.
Его надежда исполнилась. И дама и мул утонули. Муж сильно убивался из-за
потери мула, однако в особых обстоятельствах надобно идти на жертвы.
Происшествие это наделало столько шуму, что правосудие заинтересовалось
случившимся, и мужа вызвали в суд; однако он, казалось, был так убит горем,
проливал столько слез, оплакивая смерть безвременно погибшей жены, что за полным
отсутствием улик его отпустили.
Сильвандир очень скорбела об участи несчастной женщины, а Роже пришел в
негодование и объявил, что, если бы муж погибшей не был простолюдином, он бы
заставил его заплатить за столь гнусный поступок.
Супруги д'Ангилем поспешили покинуть этот город, сулящий несчастье, и уже
на следующий день прибыли в Марсель.
Марсель был конечным пунктом их путешествия; Роже и Сильвандир, решившие
провести тут некоторое время, остановились в гостинице. С первого же дня по
приезде они стали прогуливаться по улице Каннебьер и по Мельянским аллеям;
ходили они нежно обнявшись, и прохожие принимали их за новобрачных, которые
проводят тут свой медовый месяц, и восхищались тем, как страстно эти молодые
люди любят друг друга.
В гостинице, где они жили, в обществе, где они бывали, - словом, везде
образцовую чету осыпали похвалами.
- До чего он красив, этот юный дворянин, и как его боготворит жена! -
восторгались дамы.
В городе только и говорили что о Роже и о Сильвандир.
Однажды шевалье - он утром уходил куда-то без жены, - возвратившись в
гостиницу, с
...Закладка в соц.сетях
