Жанр: Классика
Сальватор том 1-2.
...нравятся матросы, которые в нее садятся, но нельзя
же все делать в совершенстве! Ну-ка посмотрим, посмотрим...
И моряк стал разглядывать картину вблизи.
- А что вы скажете об этом бриге, что виден вон там на заднем плане?
- Сударь, не в обиду будь вам сказано, но это корвет а не бриг... Корвет,
который идет против ветра с левыми галсами под гротом, фоком и двумя марселями;
хотя это весьма скромно с его стороны. При таком бризе он мог бы поставить свои
брамсели и даже лисели. Я в такую погоду обычно приказывал- Поставить все
паруса!
Моряк по старой привычке выкрикнул эту команду в полный голос.
Все обернулись. Лишь несколько любителей продолжали осмотр мастерской,
однако большая их часть сгрудилась вокруг моряка; пользуясь термином,
позаимствованным у поэтов скажем, что толпа пошла с ним сообща.
Незнакомец, как видят читатели, был услышан.
Так, пожилой господин успел обменяться с ним несколькими словами,
подхватывая его ответы на лету.
- Ах, сударь, - заметил он, - вы, верно, командовали судном?
- Я имел эту честь, сударь, - отвечал незнакомец.
- Трехмачтовым судном, бригом, корветом?
- Корветом.
Словно не желая продолжать разговор на морскую тему моряк оставил волны,
лодку и корвет Гудена и перешел к картине Буше.
Однако старый любитель, желавший, без сомнения знать что такой большой
знаток искусства думает о придворном художнике графини Дюбарри, следовал за
моряком по пятам Как звезда привлекает к себе спутники, так моряк завладел
вниманием всех, кто его слышал, и те не отпускали его от себя ни на шаг.
- Хотя это полотно не подписано, - изрек наш незнакомец глядя на работу
последователя Карле Ванлоо, нет нужды спрашивать имя его автора: это Туалет
Венеры кисти Буше Художник из лести придал своей Венере черты несчастной
куртизанки, которая в те времена бесчестила французскую монархию... Плохая
живопись! Плохой художник! Не люблю Буше!
А вы, господа?
Не ожидая ответа тех, к кому он обращался, незнакомец продолжал попрежнему
в полный голос:
- Это прекрасный колорист, знаю! Но художник он претенциозный и манерный,
под стать персонажам его эпохи... Отвратительная эпоха! Жалкое подражание эпохе
Возрождения! Ни плоти, как у Тициана, ни мяса, как у Рубенса!
Он повернулся к слушателям:
- Именно поэтому, господа, я люблю Шардена: это единственный поистине
сильный художник, потому что он подлинно прост среди аффектации и условностей
своего времени... О, простота, господа, простота! Что бы вы ни говорили, к ней
всегда нужно возвращаться...
Никто не собирался оспаривать его мнение.
Более того, любитель, уже обменявшийся с моряком несколькими репликами,
огляделся по сторонам, будто прося слова, и, видя, что никто не возражает,
заметил:
- Вы абсолютно правы, сударь, абсолютно правы!
Любителя постепенно стал увлекать этот моряк, резкий, но искренний,
грубоватый, но философ.
- Если бы я мог дожить до того времени, как осуществится моя мечта, -
продолжал капитан задумчиво, - я умер бы счастливейшим из смертных, потому что
мое имя было бы связано с одним из величайших человеческих деяний.
- Не будет ли нескромностью спросить, сударь, о чем вы мечтаете? - спросил
старый любитель.
- Отчего же сударь, отнюдь нет! - отвечал капитан. - Я хочу основать
бесплатную школу рисования, где перед учителями будет стоять одна задача: учить
простоте в искусстве.
- Великая идея, сударь!
- Правда?
- Величайшая и филантропическая. Вы, сударь, живете в столице?
- Нет, но я намерен здесь поселиться. Что-то мне надоело мотаться по
свету.
- Неужели вы объездили весь свет? - в восхищении вскричал его собеседник.
- Шесть раз, сударь, - просто ответил моряк.
Любитель отпрянул.
- Да это же больше Лаперуза! - заметил он.
- Господин де Лаперуз совершил два кругосветных путешествия, - все так же
просто проговорил моряк.
- Я, может быть, имею честь беседовать с прославленным моряком? - поспешил
задать вопрос любитель.
- Пф! - только ичвымолвил скромный незнакомец.
- Могу ли я узнать, как вас зовут, сударь?
- Зовут меня Лазар-Пьер Берто по прозвищу МонтобаннВерхолаз.
- Не родственник ли вы знаменитого Берто де Монтобанана, племянника Карла
Великого?
- Вы хотели сказать - Рено де Монтобана?
- Да, верно: Рено... Берто...
- Ну да, обычно их часто путают Думаю, я не имею этой чести; если только
по материнской линии... Кроме того, в нашем имени есть непроизносимая буква,
которую представители семейства Рено де Монтобанов никогда не имели честь
носить.
Любитель, не понимавший, в каком месте своего имени капитан Монтобанн
вставляет непроизносимую букву, тщетно примерял ее мысленно со всех сторон.
Наконец он отказался от этой затеи и убедил себя, что просто-напросто не
расслышал и неправильно понял: видимо, моряк говорил о различии в гербах, а не в
именах.
Он вынул из кармана визитную карточку и передал ее капитану со словами:
- Капитан! Я бываю дома по понедельникам, средам и пятницам от трех до
пяти часов пополудни. В пять я обедаю, и если вы пожелаете иногда оказать мне
честь, разделив со мной скромную трапезу, я буду счастлив: моя жена без ума от
морских сражений, и вы нас обоих порадуете, рассказав что-нибудь из своего
прошлого.
- С удовольствием, сударь, - кивнул капитан, опуская карточку в карман. -
Сражения, на мой взгляд, и существуют для того, чтобы о них рассказывать.
- Совершенно справедливо, сударь, совершенно справедливо! - с поклоном
ответил любитель и удалился.
После этой своей победы капитан пуще прежнего стал расхваливать каждую
картину и завоевал сердца двух-трех других любителей, пораженных, как и первый,
справедливостью его суждений и его пылкой любовью с простой живописи.
Через два часа он завоевал всеобщее восхищение.
За ним ходили по пятам по мастерской и слушали его со вниманием и
сосредоточенностью прилежных учеников, внимающих прославленному профессору.
Это представление - в полном смысле этого слова - продолжалось до пяти
часов, то есть до того времени, когда, как мы уже упоминали, посетители
расходились.
В тот момент, как слуга Петруса отворил дверь, чтобы напомнить об
окончании осмотра, капитан повернул картину, прислоненную лицом к стене и словно
не предназначавшуюся для продажи.
Это был эскиз битвы Прекрасной Терезы с Калипсо, который Петрус набросал
однажды после оживленного рассказа отца.
Едва взглянув на картину, Пьер Берто восхищенно вскрикнул, заставив
остановиться тех, что уже потянулись к выходу.
- Клянусь морским богом, я не думал, что такое возможно! - вскричал он.
Несмотря на просьбу лакея, присутствовавшие столпились вокруг капитана -
Что вы хотите сказать, сударь? - в один голос спросили человек двадцать.
- Ах, господа, - не унимался капитан, вытирая глаза, - простите мое
волнение. Но когда я увидел, как точно передано одно из первых сражений, в
которых мне довелось принять участие и прославиться, должен сказать, что слезы
сами собой хлынули у меня из глаз.
- Плачьте, капитан, плачьте! - загомонили посетители.
- Только один человек, - прибавил капитан, - мог бы с такой невероятной
точностью передать бой Калипсо и Прекрасной Терезы, но этот человек никогда не
держал в руке кисти.
- Кто же этот человек? - спросили присутствовавшие; их внимание было
возбуждено до последней степени этим драматическим эпизодом.
- Я имею в виду капитана Прекрасной Терезы.
- А этим капитаном были вы, сударь, верно? - проговорили сразу несколько
голосов.
- Нет, не я, - величаво взмахнув рукой, возразил Монтобанн-Верхолаз, -
капитаном был мой верный друг Пьер Эрбель.
Что с ним сталось с тех пор, как мы расстались в Рошфоре после безуспешной
попытки спасти императора... я хотел сказать Бонапарта.
- Говорите император! - подхватили некоторые особенно отчаянные из
посетителей.
- Да, император! - вскричал капитан. - Сколько бы у него ни оспаривали
этот титул, он носил его с честью. Простите его старому слуге этот, возможно,
неразумный пыл.
- Да, да, - проговорили сразу несколько человек. - Однако вернемся к
капитану Эрбелю! ...
- Бог знает, где он теперь, несчастный старик, - продолжал капитан, подняв
глаза и простерев руку к небу.
- Сударь! - молвил лакей, которому эта трогательная сцена мешала
выпроводить посетителей. - Не знаю, где находится капитан Эрбель ныне, но неделю
назад он был здесь.
- Капитан Эрбель? - громовым голосом пророкотал посетитель.
- Он самый, - подтвердил лакей.
- И вы говорите, что не знаете, где он сейчас?
- Ну, я просто не так выразился: должно быть, он в СенМало.
- Я лечу к нему! - вскричал капитан, устремляясь к двери и увлекая за
собой других посетителей.
Вдруг он остановился, так что следовавшим за ним любопытным пришлось
отхлынуть назад.
- А вы не ошибаетесь? - спросил он слугу. - Точно ли вы видели капитана?
- Да, вот на этом самом месте.
- В этой мастерской?
- Да.
- Вы уверены в том, что говорите?
- Еще бы! Я сам провел его наверх, или, если быть точным, он сам спустил
меня вниз.
- За что?
- Я не хотел его сначала пропустить.
- А зачем бы моему старому другу приходить в мастерскую художника? -
спросил капитан.
- Да ведь этот художник - его сын, - пояснил лакей.
- Как? ! - вскричал капитан, делая два шага вперед. - Известный художник
Петрус - сын прославленного капитана Эрбеля?
- Да, сударь, его родной сын, - отвечал слуга, - а также племянник
генерала де Куртенея.
- Я - моряк и не знаю сухопутных генералов, особенно если они стали
генералами в армии Конде.
Он сейчас же спохватился и поправился:
- Простите, господа, простите! Возможно, моя резкая откровенность для
кого-то обидна. Однако, уверяю вас, я никого не хотел задеть.
- Нет, капитан, нет, не беспокойтесь, - проговорили несколько голосов.
- Значит, если этот юный Петрус... сын моего друга Эрбеля? ... - начал
капитан, и его лицо расплылось в улыбке.
- Что же? - подхватили заинтересованные посетители.
- Приведите ко мне этого молодца! - отрывисто бросил капитан.
- Прошу прощения, - отвечал лакей, - но хозяин никого не принимает.
Лицо капитана исказилось, словно вздыбившееся море.
- Ты за кого меня принимаешь? - проревел капитан и двинулся с кулаками на
несчастного малого, собираясь, по-видимому, схватить его за шиворот.
Лакей вспомнил, как в мастерскую вошел недавно капитан Эрбель, и, не имея
оснований полагать, что капитан МонтобаннВерхолаз сговорчивее своего собрата,
вежливо попросил посетителей выйти, чтобы капитан мог встретиться с глазу на
глаз с тем, кого он так жаждал увидеть.
К большому сожалению посетителей, им пришлось очистить комнату.
Они бы с удовольствием посмотрели на то, как храбрый капитан обнимет сына
своего старого друга.
- Как прикажете о вас доложить, сударь? - спросил лакей, когда они с
капитаном остались одни.
- Доложи, что пришел один из героев Прекрасной Терезы, - приказал капитан
и выпятил грудь.
Слуга вышел к Петрусу.
This file was created with
BookDesigner program
bookdesigner@the-ebook.org
22.12.2003
"* "
Александр ДЮМА
САЛЬВАТОР
ТОМ 2
Перевод с французского Т. Сикачевой
* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
* I
* Абордаж
Оставшись один, капитан Берто по прозвищу Монтобанн, или Верхолаз,
опустился на козетку, пригладил волосы, взбил бакенбарды. Потом положил ногу на
ногу, облокотился о колено и, глубоко задумавшись, сидел до тех пор, пока
Петрус, приподняв портьеру, не появился на пороге.
Очевидно, бесшумное появление Петруса осталось не замеченным капитаном,
так как тот по-прежнему сидел неподвижно, думая о своем.
Петрус с минуту смотрел на него, потом кашлянул, желая привлечь к себе
внимание.
Капитан вздрогнул, поднял голову, широко раскрыл глаза, будто со сна, и
посмотрел на Петруса, продолжая сидеть на козетке.
- Вы желаете со мной поговорить, сударь? - спросил Петрус.
- Голос! Голос точь-в-точь отцовский! - вскричал капитан, поднявшись и
двинувшись молодому человеку навстречу.
- Вы знали моего отца, сударь? - шагнув к нему, спросил Петрус.
- И походка отцовская! - снова закричал капитан. - Знал ли я твоего отца...
вашего отца? - прибавил он. - Еще бы, черт побери!
Капитан скрестил на груди руки.
- Ну-ка, посмотри на меня! - приказал он.
- Я и так на вас смотрю, сударь! - удивился Петрус.
- Вылитый отец в молодости, - продолжал капитан, с любовью разглядывая
молодого человека, буквально поедая его глазами. - Да, да, и если кто-нибудь
вздумает уверять меня в обратном, я скажу, что он лжец. Ты как две капли воды
похож на отца. Обними же меня, мой мальчик!
- С кем имею честь говорить? - спросил Петрус, все больше изумляясь виду,
тону и фамильярным манерам незнакомца.
- С кем ты говоришь, Петрус? - продолжал капитан, распахнув объятия. - Ты
на меня смотрел и так и не узнал? Правда, - печально прибавил он, - когда мы
виделись в последний раз, ты был вот такой!
И капитан показал, каким должен был быть Петрус лет в пять или шесть.
- Признаюсь вам, сударь, что понимаю не больше прежнего, несмотря на новые
сведения, которые вы только что сообщили... нет... я вас не узнаю...
- Это простительно, - добродушно промолвил капитан. - Однако я бы
предпочел, чтобы ты меня узнал, - прибавил он с грустью, - второго отца обычно
не забывают.
- Что вы имеете в виду? - пристально глядя на моряка и начиная
догадываться, с кем имеет дело, сказал Петрус.
- Я имею в виду, неблагодарный, - отвечал капитан, - что война и
тропическое солнце, должно быть, сделали свое дело, раз ты не узнаешь крестного
отца.
- Вы - друг моего отца, Берто по прозвищу Верхолаз, которого он потерял из
виду в Рошфоре и с тех пор никогда не видел?
- Ну да, черт возьми! Наконец-то догадались, тысяча чертей и преисподняя!
Не сразу вы сообразили! Обними же меня, Пьер, мальчик мой! Тебя, как и меня,
зовут Пьер, потому что имя тебе дал я.
Эта истина была неоспорима, хотя имя, полученное молодым человеком при
крещении, со временем несколько видоизменилось.
- С удовольствием, крестный! - улыбнулся Петрус.
Капитан распахнул объятия, и Петрус с юношеским пылом бросился ему на
грудь.
Капитан обнял его так крепко, что едва не задушил.
- Ах, черт побери, до чего хорошо! - воскликнул капитан.
Он отстранился, не выпуская, однако, Петруса из рук.
- Вылитый отец! - повторил он, с восхищением разглядывая молодого
человека. - Твоему отцу было столько же лет, сколько тебе сейчас, когда мы
познакомились... Нет, нет, я напрасно пытаюсь относиться к тебе с предубеждением,
нет, черт побери, он не был так красив, как ты. Твоя мать тоже внесла свою
лепту, милый Пьер, и этим ничуть тебе не напортила. Глядя на твое юное лицо, я и
сам чувствую себя лет на двадцать пять моложе, мальчик мой. Ну садись, дай на
тебя наглядеться.
Вытерев глаза рукавом, он усадил Петруса на канапе.
- Надеюсь, я тебя не стесняю, - сказал он, прежде чем сесть самому, - ты
сможешь уделить мне несколько минут?
- Да хоть весь день, сударь, а если бы я даже был занят, я отложил бы все
свои дела.
- Сударь! ... Что значит сударь? Да, культура, город, столица. В деревне ты
звал бы меня просто крестным Берто.
Вы - caballero "кавалер (итал.)", и называете меня сударем.
Капитан вздохнул.
- Ах, если бы твой отец, мой бедный старый Эрбель, знал, что его сын
говорит мне сударь...
- Обещайте, что не расскажете ему об этом, и я буду называть вас просто
крестным Берто.
- Вот это разговор! Ты должен меня понять, я же старый моряк. И потом, я
должен говорить тебе ты: так я обращался даже к твоему отцу, своему капитану.
Посуди сам: что будет, если такой мальчишка, как ты, - а ведь ты еще совсем
мальчишка! - заставит меня говорить ему вы.
- Да я вас и не заставляю! - рассмеялся Петрус.
- И правильно делаешь. Кстати, если бы мне пришлось обращаться к тебе на
вы, я не знаю, как бы я мог тебе сказать то, что должен сказать.
- А вы должны мне что-то сказать?
- Разумеется, дражайший крестник!
- Ну, крестный, я вас слушаю.
Пьер Берто с минуту смотрел на Петруса в упор.
Сделав над собой видимое усилие, он выдавил из себя:
- Что, мальчик, у нас авария?
Петрус вздрогнул и залился краской.
- Авария? Что вы имеете в виду? - спросил он. Вопрос застал его врасплох.
- Ну да, авария, - повторил капитан. - Иными словами, англичане набросили
абордажный крюк на нашу мебель?
- Увы, дорогой крестный, - приходя в себя и пытаясь улыбнуться, отозвался
Петрус. - Сухопутные англичане еще пострашнее морских!
- Я слышал обратное, - проговорил с притворным добродушием капитан, -
похоже, меня обманули.
- Тем не менее, - выпалил Петрус, - вы должны все знать:
я отнюдь не из нужды продаю все свои вещи.
Пьер Берто отрицательно помотал головой.
- Почему нет? - спросил Петрус.
- Нет, - повторил капитан.
- Уверяю вас...
- Послушай, крестник! Не пытайся заставить меня поверить в то, что если
молодой человек твоих лет собрал такую коллекцию, как у тебя, эти японские вазы,
голландские сундуки, севрский фарфор, саксонские статуэтки - я тоже любитель
антиквариата, - то он продает все это по доброй воле и от нечего делать!
- Я и не говорю, капитан, - возразил Петрус, избегая слова крестный,
казавшегося ему нелепым, - что продаю все по доброй воле или от нечего делать,
но никто меня не вынуждает, не заставляет, не обязывает это делать, во всяком
случае сейчас.
- Да, иными словами, мы еще не получили гербовой бумаги, суда еще не было.
Это полюбовная распродажа во избежание распродажи вынужденной: меня не
проведешь. Крестник Петрус - честный человек, который готов скорее переплатить
своим кредиторам, нежели облагодетельствовать судебных исполнителей. Но я
остаюсь при своем мнении: ты потерпел аварию.
- Если смотреть с вашей позиции, признаюсь, в ваших словах есть доля
истины, - произнес Петрус.
- В таком случае, - заметил Пьер Берто, - счастье, что меня занесло сюда
попутным ветром. И вела меня сама Пресвятая Дева Избавления.
- Не понимаю вас, сударь, - молвил Петрус.
- Сударь! Ну на что это похоже? ! - вскричал Пьер Берто, поднимаясь и
оглядываясь по сторонам. - Где тут сударь и кто его зовет?
- Садитесь, садитесь, крестный! Это просто lapsus linguoe "обмолвка,
оговорка (латин )".
- Ну вот, ты заговорил по-арабски, а я как раз этого-то языка и не знаю.
Черт побери! Говори со мной по-французски, по-английски, по-испански, а также на
нижнебретонском, и я тебе отвечу, но только не на этой абракадабре, я не знаю,
что это значит.
- Я вас всего-навсего попросил сесть, крестный.
Петрус подчеркнул последнее слово.
- Я готов, но при одном условии.
- Каком?
- Ты должен меня, выслушать.
- С благоговением!
- И ответить на мои вопросы.
- С твердостью.
- В таком случае я начинаю.
- А я слушаю.
Что бы ни говорил Петрус, капитан сумел разбудить его любопытство, и
теперь он приготовился слушать во все уши.
- Итак, - начал капитан, - у твоего отца, стало быть, ни гроша? Это и
неудивительно. Когда мы с ним расстались, он был на грани разорения, а его
преданность императору помогла ему лишиться состояния быстрее, чем рулетка.
- Да, верно, именно из-за преданности императору он и лишился пяти шестых
своего состояния.
- А последняя, шестая часть?
- Почти полностью ушла на мое образование.
- А ты, не желая окончательно разорять несчастного отца, но мечтая жить
барином, наделал долгов... Так? Отвечай!
- Увы! ...
- Прибавим к этому какую-нибудь любовь, желание блеснуть в глазах любимой
женщины, проехать перед ней в Булонском лесу на красивой лошади, явиться вслед
за ней на бал в изящном экипаже?
- Невероятно, крестный, какой у вас острый взгляд моряка!
- Чтобы стать моряком, друг мой, необходимо еще быть великодушным.
Мы поистине несчастны:
Мы рабы своей любви!
- Как, крестный? ! Вы знаете наизусть стихи Шенье?
- Почему нет? В молодости я приехал в Париж, потому что хотел увидеть
господина Тальма. Мне сказали: Вы прибыли вовремя, он играет в трагедии
господина Шенье Карл Девятый.
Я сказал: Посмотрим Карла Девятого. Во время представления происходит
стычка, появляется полицейский, меня уводят в участок, где я остаюсь до
следующего утра. Утром мне говорят, что ошиблись, и выставляют за дверь. В
результате я уезжаю, чтобы вернуться в Париж лишь тридцать лет спустя. Я
спрашиваю, как поживает господин Тальма: Умер! ... Я полюбопытствовал, где теперь
идет Карл Девятый: Запрещен начальством! ... Ах, дьявольщина! - сказал я. - А мне
бы так хотелось досмотреть конец Карла Девятого, ведь я успел увидеть только
первый акт. Невозможно, - отвечают мне. - Однако, если желаете прочесть, нет
ничего проще. - Что для этого необходимо? - Купите книгу! И действительно, это
оказалось несложно. Я вхожу к книготорговцу. У вас есть Шенье? - Да, сударь,
пожалуйста. - Ладно, - думаю я, - прочту это у себя на корабле. Возвращаюсь на
борт, открываю книгу, ищу: нет трагедии!
Одни стихи! Идиллии, мадригалы мадемуазель Камилле. Черт возьми, у меня на
борту библиотеки нет, я и прочел моего Шенье, потом перечитал - вот как вышло,
что у меня неосторожно вырвалась цитата. Только я оказался одурачен: я купил
Шенье, чтобы прочесть Карла Девятого, а у него такой пьесы, похоже, вообще не
было. Ах, эти книготорговцы! Вот флибустьеры!
- Бедный крестный! - рассмеялся Петрус. - Торговцы ни при чем.
- Как это - ни при чем?
- Это ваша ошибка.
- Моя?
- Да.
- Что ты хочешь сказать?
- Трагедию Карл Девятый написал Мари-Жозеф Шенье, член Конвента. А вы
купили книгу поэта Андре Шенье.
- Ага! Ага! Ага! - воскликнул капитан на все лады.
Вдруг он глубоко задумался, потом продолжал:
- Вот все и разъяснилось, но книготорговцы все равно флибустьеры!
Видя, что крестного не переубедить, и не имея оснований защищать эту
почтенную гильдию, Петрус решил не упорствовать и стал ждать, когда Пьер Берто
вернется к прежней занимавшей его теме разговора.
- Итак, мы остановились на том, - сказал моряк, - что ты наделал долгов.
Так, крестник Петрус?
- Мы действительно остановились на этом, - подтвердил молодой человек.
* II
* Крестный-американец
На мгновение воцарилась тишина. Пьер Берто пристально посмотрел на
крестника, словно хотел увидеть его насквозь. - И какие у нас долги... хотя бы
приблизительно?
- Приблизительно? - усмехнулся Петрус.
- Да. Долги, мой мальчик, все равно что грехи, - назидательно произнес
капитан, - никогда не знаешь точной цифры.
- Я тем не менее знаю, сколько задолжал, - возразил Петрус.
- Знаешь?
- Да.
- Это доказывает, что ты человек аккуратный, крестник.
Ну и сколько?
Пьер Берто откинулся в кресле и, помаргивая, стал вертеть большими
пальцами.
- Мои долги составляют тридцать три тысячи франков, - объявил Петрус.
- Тридцать три тысячи! - вскричал капитан.
- Ага! - хмыкнул Петрус, которого начинали забавлять оригинальные выходки
его второго отца, как величал себя моряк. - Вы полагаете, что сумма непомерно
огромная?
- Огромная? ! Да я не могу взять в толк, как ты до сих пор не умер с
голоду, бедный мальчик! ... Тридцать три тысячи франков! Да если бы мне было
столько же лет, сколько тебе, и я жил на суше, я задолжал бы в десять раз
больше. Да это сущая безделица по сравнению с долгами Цезаря!
- Ни вы, ни я - не Цезарь, дорогой мой крестный. Так что, если позволите,
я останусь при своем мнении: сумма огромная.
- Огромная! Да ведь у тебя по сотне тысяч франков в каждом волоске твоей
кисти! Ведь я видел твои картины, а я в живописи разбираюсь: я видел и
фламандцев, и итальянцев, и испанцев. Ты - художник, у тебя отличная школа.
- Не надо громких слов, крестный! - заскромничал Петрус.
- А я тебе говорю, что у тебя отличная школа, - продолжал настаивать
моряк. - А когда человек имеет честь быть великим художником, он не станет
писать хуже из-за долга в тридцать три тысячи франков. Это точная цифра. А сам
талант представляет собой миллионный капитал, какого черта! Кроме того, по
закону, введенному господином де Виллелем, тридцать три тысячи франков составили
бы как раз ренту с миллиона.
- Ну, крестный, я должен вам сказать нечто очень важное, - перебил его
Петрус.
- Говори, крестник!
- Вы чертовски остроумны!
- Пфф! - только и сказал Пьер Берто.
- Не морщитесь, я знаю весьма порядочных людей, которые были бы счастливы
такой оценкой.
- Писаки?
- Ого? Опять недурно!
- Ну, довольно пошутили! Вернемся к твоим долгам.
- Вы настаиваете?
- Да, потому что хочу сделать тебе предложение.
- Касательно моих долгов?
- Совершенно верно.
- Слушаю вас. Вы необыкновенный человек, крестный, от вас всего можно
ожидать.
- Вот мое предложение: я прямо сейчас становлюсь твоим единственным
кредитором.
- Как, простите? !
- Ты задолжал тридцать три тысячи франков, потому и продаешь мебель,
картины, дорогие безделушки, так?
- Увы! - смиренно проговорил Петрус. - Вернее не скажешь.
- Я плачу тридцать три тысячи, и ты оставляешь себе мебель, картины,
безделушки.
Петрус серьезно посмотрел на моряка.
- Что вы хотите этим сказать, сударь? - вскинулся он.
- Кажется, я погладил своего крестника против шерсти, - проворчал Пьер
Берто. - Прошу прощения, ваше сиятельство граф де Куртеней, я полагал, что
разговариваю с сыном своего старого друга Эрбеля.
- Да, да, да, - поспешил загладить свою резкость Петрус. - Да, дорогой
крестный, вы говорите с сыном своего доброго друга Эрбеля. А он вам отвечает:
занять тридцать три тысячи - еще не все, даже если берешь в долг у крестного;
надобно знать, чем будешь отдавать.
- Чем ты мне отдашь долг, крестник? Нет ничего проще:
напишешь мне картину вот по этому эскизу.
И он указал Петрусу на сражение Прекрасной Терезы
с Калипсо.
- Картина должна быть тридцати трех футов в -длину и шестнадцати с
половиной футов в высоту "Примерно 11 х 5, 5 метра", - продолжал он. - Ты
изобразишь меня на палубе рядом с твоим отцом в ту минуту, когда я ему говорю: Я
буду крестным твоего первенца, Эрбель, и мы будем квиты.
- Да куда же вы повесите этакую громадину?
- У себя в гостиной.
- Да вы ни за что не найдете дом с гостиной шириной в тридцать три фута.
- Я прикажу выстроить такой дом специально для твоей картины.
- Вы случаем не миллионер, крес
...Закладка в соц.сетях
