Жанр: Классика
Сальватор том 1-2.
...о своем возвращении.
Людовик покачал головой.
- Ты сомневаешься? - спросил Петрус.
- Все это представляется мне слишком невероятным.
- Мне тоже поначалу так показалось, я и сейчас иногда думаю, что все это
мне пригрезилось. Ущипни меня, Людовик.
Хотя просыпаться мне ой как страшно!
- Ничего, - успокоил его Людовик, более выдержанный, чем два его приятеля.
- Жаль только, что Сальватора сейчас нет с нами.
- Да, жалко, конечно, - согласился Петрус, положив Людовику руку на плечо,
- но знаешь, дорогой мой, трудно себе представить несчастье страшнее того, на
которое я был обречен.
Не знаю, куда заведут меня новые обстоятельства, уверен лишь в одном: они
помогут мне избежать падения. На дне пропасти меня ждало несчастье. Неужели я
сейчас еще быстрее скатываюсь в другую пропасть? Не знаю. Но сейчас я по крайней
мере качусь с закрытыми глазами, и если, очнувшись, окажусь на дне, то хотя бы
пережив перед тем надежду и счастье.
- Будь по-твоему! Помнишь, как Жан Робер вечером последнего дня карнавала
просил Сальватора о романе? Давай считать. Во-первых, Сальватор и Фрагола, у
обоих неизвестное прошлое, но роман продолжается и по сей день; Жюстен и Мина -
роман; Кармелита и Коломбан - роман, правда мрачный и тоскливый, но роман; Жан
Робер и госпожа де Маранд - самый веселый из всех роман с сапфировыми глазами и
розовыми губами, но и это роман; ты и...
- Людовик!
- Правильно... Роман таинственный, мрачный и в то же время блестящий -
роман, дорогой мой, настоящий роман! Наконец, я и Розочка - роман, в котором я -
жених найденной и вновь потерянной девочки, а Сальватор обещает ее отыскать -
чем не роман, дорогой мой! Даже принцесса Ванврская, прекрасная Шант-Лила, и та,
верно, плетет свой роман.
- С чего ты взял?
- Я видел ее третьего дня на бульваре в коляске, запряженной четверкой
лошадей; ими управляли два жокея в белых коротких штанах и бархатных куртках
вишневого цвета. Я не сразу ее узнал, как ты понимаешь, и сначала решил, что
обознался. Но она помахала мне рукой, затянутой в перчатку от Прива или Буавено
и сжимавшей трехсотфранковый платочек... роман, Петрус, роман! Теперь скажи: у
каких из этих романов будет счастливый конец? Бог знает! Прощай, Петрус. Мне
пора на репетицию к Жану Роберу.
- Приезжайте ко мне вдвоем.
- Я постараюсь его привезти. А почему бы тебе не отправиться вместе со
мной?
- Не могу! Мне нужно привести в порядок мастерскую.
В воскресенье у меня сеанс.
- Значит, в воскресенье? ...
- В воскресенье мои двери закрыты для всех, дорогой друг, от двенадцати до
четырех пополудни. В остальное время дверь, сердце, рука - все открыто для всех.
Молодые люди еще раз простились и расстались.
Петрус стал приводить в порядок мастерскую. Он готовился к встрече с
Региной. Она была у него всего однажды в сопровождении маркизы де Латурнель.
В тот день решилась судьба Петруса...
Спустя час все было готово. Петрус не только поставил холст на мольберт,
но и набросал портрет.
Пчелка сидела под банановым деревом против веерной пальмы, среди
тропической растительности, хорошо знакомой Петрусу, на зеленой травке в
оранжерее, и плела венок из необыкновенных цветов, какие дети собирают во сне, а
наполовину скрытая в листьях мимозы голубая птичка развлекала ее своим пением.
Петрус так увлекся, что если бы взялся сейчас за палитру, то через неделю
портрет был бы готов. Но он понял, что торопиться нельзя, иначе счастье слишком
быстро кончится, и все стер.
Потом он сел напротив белого полотна и представил себе уже законченный
портрет, как бывает с поэтом, когда, не написав еще ни строчки, он уже видит всю
свою драму от первой до последней сцены. Это по праву можно назвать так: мираж
таланта.
Капитан вернулся лишь в восемь часов вечера.
Он объехал все новые кварталы, подыскивая подходящий дом, и перечитал все
объявления, но так ничего и не нашел и намеревался продолжить поиски на
следующий день.
С этой минуты капитан Монтобанн, или Верхолаз, расположился у крестника
как у себя дома.
Петрус представил его Людовику и Жану Роберу.
Трое друзей провели в обществе капитана субботний вечер и сговорились
непременно сходиться всем вместе раз в неделю по вечерам, пока капитан будет
жить у крестника.
Что касается дневного времени, об этом не могло быть и речи.
Капитан уезжал с утра сразу после завтрака, а то и на рассвете, под тем
предлогом, что подыскивает квартиру или, вернее, дом.
Куда он ходил?
Бог или черт об этом, несомненно, знали, а Петрус даже не догадывался.
Впрочем, раз или два он попытался дознаться и стал расспрашивать
крестного. Но тот словно лишился дара речи, ограничившись таким ответом:
- Не спрашивай, мальчик мой, я не могу тебе сказать: это тайна. Однако
можешь не сомневаться, здесь замешана любовь.
Не волнуйся, если вдруг я исчезну на несколько дней кряду.
Я могу не появляться день, ночь, несколько дней или несколько ночей. Как
все морские волки, я остаюсь там, где мне хорошо.
Человек ищет где лучше, - как гласит пословица. Я хочу сказать, что если
случайно окажусь в один из ближайших вечеров у какой-нибудь знакомой, то вернусь
не раньше следующего утра.
- Отлично вас понимаю, - ответил на это Петрус. - Спасибо, что
предупредили.
- Договорились, мальчик мой. Мы не будем друг другу в тягость. Но,
напротив, вполне возможно, что я проведу несколько дней подряд дома. Мне иногда
нужно собраться с мыслями и подумать. С твоей стороны было бы очень любезно
передать мне с лакеем несколько книг по стратегии, если у тебя такие есть, или
хотя бы по истории и философии, присовокупив к ним дюжину бутылок твоего белого
бордоского.
- Все это будет у вас через час.
После того как все условия были оговорены, дело пошло как по маслу.
Однако в мнении о капитане трое молодых друзей не сошлись.
Людовику он был глубоко антипатичен, возможно, потому, что, будучи
приверженцем системы Галла и Лаватера, молодой врач не обнаружил в чертах его
лица и линиях лба прямой связи с его словами. А может быть, душа доктора была
переполнена чистыми чувствами и разговор капитана, бывалого, грубого моряка,
заставлял его спускаться с небес на землю. Словом, он с первой же встречи с
трудом выносил нового знакомого.
Жан Робер, предававшийся всякого рода фантазиям, страстный любитель всего
живописного, заявил, что капитан отмечен печатью своеобразия в характере; поэт
не пылал к новому знакомому любовью, но относился к нему с некоторой долей
интереса.
Петрус же был ему слишком многим обязан и не любить не мог.
Читатели согласятся, что с его стороны было бы нелепо разбирать по
косточкам, как это делал Людовик, человека, единственным желанием которого было
благодетельствовать крестнику.
Отметим, однако, что некоторые выражения капитана, особенно морской волк,
оскорбляли его слух.
В целом капитан не вызывал у молодых людей абсолютной симпатии, и даже
Жану Роберу и Петрусу оказалось не под силу по-настоящему подружиться с таким
необыкновенным, сложным персонажем, как капитан Пьер Берто по прозвищу Верхолаз,
внешне наивным, который всем восхищался, все любил и искренне отдавался первым
впечатлениям.
Однако по некоторым случайно вырывавшимся у него словам можно было судить
о том, что человек он пресыщенный, который не любит ничего и ни во что не верит.
Временами жизнерадостный, он в иные минуты вдруг напоминал распорядителя на
похоронах. Он состоял из самых противоречивых элементов, представляя собой
необъяснимую смесь самых блестящих качеств и гнусных пороков, благороднейших
чувств и низменных страстей; то он проявлял себя знатоком вплоть до педантизма,
то демонстрировал крайнее невежество. Он прекрасно рассуждал о живописи, но не
умел нарисовать даже уха; великолепно говорил о музыке, хотя не знал ни единой
ноты. Однажды утром он потребовал, чтобы вечером ему прочли Гвельфов и
гибеллинов, и после чтения указал Жану Роберу на главный недостаток драмы;
замечание его было настолько верно и точно, что тот спросил:
- Уж не с собратом ли по перу я имею честь говорить?
- Самое большее - с жаждущим им стать, - скромно ответил капитан, - хотя я
мог бы потребовать свою часть за соавторство в нескольких трагедиях,
поставленных в конце прошлого века; например, трагедия Женевьева Брабантская
написана мной в соавторстве с гражданином Сесилем и впервые поставлена в театре
Одеон четырнадцатого брюмера года четвертого.
Так прошла неделя. Капитана сводили во все театры Пари-.
жа, пригласили на прогулку в Булонский лес, где он показал себя умелым
наездником, придумывали для него всевозможные развлечения, и капитан, тронутый
до слез, намекнул Петрусу, что в ближайшее время двое его друзей получат кое-что
в знак его признательности и дружбы.
* VII
* Отдельные кабинеты
В воскресенье, когда должен был состояться первый сеанс маленькой Пчелки,
Петрус был в мастерской в восемь часов утра, хотя посетительницы ожидались к
полудню.
В десять часов он послал спросить у капитана, не хочет ли тот с ним
позавтракать. Но Жан с таинственным видом доложил, что капитан не возвращался со
вчерашнего вечера.
Петрус принял это сообщение с облегчением. Он боялся встречи Регины с
капитаном. Если такие натуры, как Людовик, Жан Робер и он сам, испытывали порой
отвращение к этому человеку, то как его восприняла бы аристократка Регина?
Теперь, казалось ему, он скорее признался бы в том, что разорен и вынужден
продать свои вещи, чем рассказал о том, что унаследовал четыре миллиона от
крестного.
И он приказал Жану: если вышеупомянутый крестный вернется, когда Регина
еще будет находиться в мастерской, сказать капитану, что у Петруса сеанс.
Приняв меры предосторожности, он принялся за завтрак, не сводя взгляда с
часов. В одиннадцать он как можно медленнее стал готовить палитру. В половине
двенадцатого стал набрасывать мелком композицию на полотне.
В полдень у дома остановилась карета. Петрус отложил палитру на стул и
выбежал на лестницу.
С первого же дня ему сопутствовала удача. Пчелка приехала в сопровождении
одной Регины.
Как мы уже говорили, Регина решила начать сеансы в воскресенье. Маркиза де
Латурнель сочла невозможным пропустить обедню с певчими в своей церкви в СенЖермен-де-Пре.
На этот раз Регина сопровождала Пчелку одна. Пчелка бросилась навстречу
своему другу Петрусу. Она давно его не видела. Регина подала художнику руку.
Петрус взял ее руку, отогнул губами край перчатки и с нежностью припал к
ней, в то же время шепча едва слышно слова любви, переполнявшие его душу. Потом
он показал гостьям свои приготовления.
Регина полностью одобрила композицию.
Пчелка была очарована цветами, которые она должна была держать в руках.
Накануне Петрус скупил редкие цветы в оранжереях Люксембургского дворца и
Ботанического сада. Сеанс начался.
Писать портрет с Регины было радостью. Работа над портретом Пчелки пьянила
его!
Тогда Регина была моделью. Теперь она выступала в роли советчицы.
На этом основании она могла подходить к Петрусу, касаться его плеча,
исчезать вместе с ним за полотном.
В эти короткие, но яркие, словно вспышки молнии, мгновения девушка
касалась своими волосами его лица, ее глаза говорили Петрусу о любви, губы почти
касались его губ; один ее вздох способен был в случае смертельной опасности
вернуть его к жизни, теперь же душа Петруса возносилась до небес.
После того как Регина высказывала ему свой совет, Петрус вновь принимался
за работу; рука его дрожала, он не сводил глаз с Регины.
Да и зачем ему было смотреть на Пчелку? Он мог бы нарисовать ее с
закрытыми глазами.
Кроме того, надо было что-то говорить, не потому, что влюбленные
испытывали в этом необходимость - они могли бы хоть целую вечность смотреть друг
на друга и улыбаться, их взгляды и улыбки были красноречивее слов. Но надо было
что-то говорить. И Петрус стал рассказывать об исчезновении Розочки, отчаянии
Людовика, обещании Сальватора отыскать девочку, а также о странной клятве
Людовика жениться на Розочке даже в том случае, если она окажется богата!
Регина рассказала, что Кармелиту прослушал в их особняке г-н Сотен де
Ларошфуко, она понравилась, и он похлопотал о ее дебюте в Опере.
Потом Петрус спросил, что нового у г-жи де Маранд. Та по-прежнему была
самой счастливой женщиной на земле. Правда, г-н де Маранд пускался на всякого
рода безумства ради новой любовницы, но в то же время с огромным почтением
обходился с супругой, предоставляя ей полную свободу действий, и г-жа де Маранд
могла ему быть только глубоко признательна.
Денежные и политические дела банкира шли прекрасно:
он собирался в Лондон, чтобы договориться о займе для Испании в шестьдесят
миллионов, и было очевидно, что при первом же повороте короля к либерализму г-н
Маранд получит пост министра.
Потом Регина спросила, что нового у Фраголы.
Сама она редко видела девушку. Как ягода, чье имя носила Фрагола, прячется
в траве, так и девушка прятала от всех свое счастье. Чтобы d ней повидаться,
Регине приходилось ездить к ней домой. Зато возвращалась она неизменно со
спокойной душой и улыбкой на лице, словно ундина или ангел, увидевшие свое
отражение в пруду или на небе. Петрус через Сальватора знал об этих встречах.
Ничего удивительного не было и в том, что теперь Регина справлялась о Фраголе у
Петруса.
Читатели понимают, как скоро за этими занятиями летело время. Писать
восхитительную девочку, любоваться прекрасным женским лицом, обмениваться с
девочкой улыбками, а с молодой женщиной - взглядами, словами, да чуть ли не
поцелуями!
Бой часов привлек внимание Регины.
- Четыре! - вскричала она.
Влюбленные переглянулись. Им казалось, что они пробыли рядом едва ли
больше четверти часа. Пора было расставаться.
Но через день был снова назначен сеанс, а уже на следующий вечер, то есть
с понедельника на вторник, Регина надеялась увидеться с Петрусом в оранжерее на
бульваре Инвалидов.
Регина вышла вместе с Пчелкой. Петрус провожал их взглядом, свесившись с
перил, до тех пор, пока они не исчезли за входной дверью. Потом он подбежал к
окну, чтобы еще раз увидеть их, перед тем как они сядут в карету. И не сводил с
кареты глаз, пока она не скрылась за поворотом.
Петрус запер дверь и затворил окно мастерской, словно боялся, как бы не
улетучился аромат, оставленный обворожительными посетительницами.
Он погладил предметы, которых успела коснуться Регина, и, наткнувшись на
ее батистовый платок с брюссельскими кружевами, который она то ли невзначай, то
ли нарочно оставила в мастерской, схватил его обеими руками и спрятал в него
лицо, вдыхая аромат ее духов.
Он с головой ушел в сладкие грезы, как вдруг в мастерскую, шумно радуясь,
ворвался капитан. Он нашел наконец в Новых Афинах подходящий дом.
Назавтра или, может быть, через день капитан должен был подписать купчую у
нотариуса и на следующей неделе устроить новоселье.
Петрус искренне поздравил капитана.
- Ах, крестник! Похоже, ты рад моему переезду? - заметил моряк.
- Я? Напротив! - возразил Петрус. - В доказательство предлагаю вам
оставить за собой квартиру в моем доме в качестве загородной резиденции.
- Не откажусь! - обрадовался капитан. - Но при одном условии: я сам буду
платить за эту квартиру и о цене тоже договорюсь сам.
Предложение было принято. Трое друзей собирались вместе поужинать. Жан
Робер и Людовик пришли в пять часов.
Людовик был печален: от Розочки не поступало никаких новостей. Сальватор
появился дома на минуту: успокоил Фраголу и сообщил, что его нужно ждать лишь на
следующий день к вечеру или даже через день.
Желая развлечь Людовика, в котором капитан принимал живейшее участие, он
предложил поужинать у Легриеля в СенКлу. Людовик и Петрус поедут туда в коляске,
а Жар Робер и капитан - верхом.
В шесть часов они отправились в путь. Без четверти семь четверо
посетителей заняли отдельный кабинет в заведении Легриеля.
В ресторане собралось много народу. В соседнем кабинете с тем, где
устроились наши герои, было особенно шумно: оттуда доносились громкая речь и
веселый смех.
Сначала четверо приятелей не обращали на это внимания.
Они были голодны, и звон посуды почти заглушал голоса и смех.
Но вскоре Людовик прислушался.
Вероятно, он и в самом деле был самым невеселым среди своих товарищей.
- Я узнаю голос, вернее, оба голоса! - сказал он.
- Уж не принадлежит ли один из них пленительной Розочке? -
полюбопытствовал капитан.
- К сожалению, нет, - вздохнул Людовик. - Этот голос веселее, но не такой
чистый.
- Кто же это? - спросил Петрус.
Взрыв хохота, прогремевший на все лады, ворвался в кабинет наших героев.
К слову сказать, стенки между кабинетами были не толще ширмы и убирались в
дни больших празднеств.
- Во всяком случае, смех искренний, за это я ручаюсь, - вставил Жан Робер.
- Ты ничем не рискуешь, дорогой друг, потому что женщины, сидящие в
соседнем кабинете, - это принцесса Ванврская и графиня Валек.
- Шант-Лила? - в один голос подхватили Жан Робер и Петрус.
- Она самая. Да вы послушайте!
- Господа! - смутился Жан Робер. - Разве прилично подслушивать, что
происходит в соседней комнате?
- Черт побери! - вскричал Петрус. - Раз там говорят достаточно громко,
чтобы мы услышали, значит, у тех, кто говорит, секретов нет.
- Справедливо, крестник, - одобрил Пьер Берто, - у меня на этот счет
существует теория, в точности совпадающая с твоей. Однако помимо двух женских
голосов мне почудился еще мужской.
- Как известно, дорогой капитан, - сказал Жан Робер, - у каждого голоса
есть эхо. И, как правило, женскому голосу эхом вторит мужской, а мужскому -
женский.
- Раз уж ты такой мастер распознавать голоса, может, ты знаешь, кто этот
мужчина? - спросил Петрус у Людовика.
- Кажется, я смогу так же безошибочно определить кавалера, как и дам, да и
у вас, если хорошенько прислушаетесь, не останется на этот счет сомнений, -
отозвался Людовик.
Молодые люди насторожились.
- Позволь с тобой не согласиться, но самым вежливым образом, каким только
можно, принцесса, - говорил один голос.
- Клянусь тебе, это чистая правда, накажи меня Бог!
- Какая мне разница, правда это или нет, если это совершенно
неправдоподобно! Пусть лучше будет ложь, но правдоподобная, и я тебе поверю.
- Спроси лучше у Пакерет, и сам увидишь.
- Подумаешь, ручательство! Софи Арну отвечает за графиню Дюбарри! Графиня
Валек отвечает за принцессу Ванврскую!
Пакерет - за Шант-Лила!
- Слышите? - обрадовался Людовик.
- Мы по-прежнему любим петарды, господин Камилл? - спросила Шант-Лила.
- Больше чем когда-либо, принцесса! На сей раз у меня была причина: я
устроил целый фейерверк в честь вашего особняка на улице Брюийер, четверки рыжих
лошадей с подпалинами и ваших вишневых жокеев, и все это - даром.
- И не говори! У меня такое впечатление, что он ищет девушек, получивших
награду за добродетель, и намерен увенчать меня короной.
- Нет, он тебя приберегает, возможно, для брака.
- Дурак! Он женат!
- Фи, принцесса! Жить с женатым мужчиной! Это безнравственно.
- А вы-то сами?
- Ну, я так немножечко женат! И потом, я с тобой не живу!
- Нет, вы со мной ужинаете, только и всего. Ах, господин Камилл, лучше бы
вы женились на бедняжке Кармелите или написали ей вовремя, что больше не любите
ее. Она вышла бы замуж за господина Коломбана и сегодня не ходила бы в трауре.
И Шант- Лила тяжело вздохнула.
- Какого черта! Как я мог это предвидеть? - возмутился легкомысленный
креолец. - Мужчина ухаживает за женщиной, становится ее любовником, но не обязан
на ней за это жениться!
- Чудовище! - ужаснулась графиня Валек.
- Я не брал Кармелиту силой, - продолжал молодой человек, - как, впрочем,
и тебя, Шант-Лила. Скажи откровенно, разве я взял тебя силой?
- Ах, господин Камилл, не сравнивайте нас: мадемуазель Кармелита -
порядочная девушка.
- А ты - нет?
- Я просто добрая девушка.
- Да, ты права: добрая, превосходная!
- Да если бы я тогда не упала со своего осла на траву и не лишилась
чувств, еще неизвестно, как все обернулось бы.
- А банкир?
- С банкиром вообще ничего не было.
- Опять ты за свое... Знаешь, мудрец Соломон сказал, что только три вещи в
мире не оставляют следов: птица в воздухе, змея на камне и...
- Знаю! - перебила его Шант-Лила. - При всем вашем уме вы дурак, господин
Камилл де Розан. Я гораздо больше люблю своего банкира, который дал мне сто
тысяч франков, чем вас, ничего мне не давшего.
- Как это - ничего, неблагодарная? ! ... А мое сердце? Это, по-твоему,
ничего не значит?
- О, ваше сердце! - сказала Шант-Лила и вскочила, оттолкнув стул. - Оно
похоже на картонного цыпленка, которого подают, как я видела третьего дня, в
театре у заставы Сен-Мартен:
цыпленка подают на всех спектаклях, но никто его не ест. Ну-ка спросите,
готов ли мой экипаж.
Камилл позвонил.
Прибежал лакей.
- Подайте счет, - приказал креолец, - и узнайте, готова ли карета ее
высочества.
- Экипаж подан.
- Подвезешь меня в Париж, принцесса?
- Почему же нет?
- А как же твой банкир?
- Он предоставляет мне полную свободу; кстати, сейчас он, должно быть, на
пути в Англию.
- Может, покажешь мне свой особняк на улице Брюийер?
- С удовольствием.
- Надеюсь, графиня Валек, пример подруги подает тебе надежду? - спросил
Камилл.
- Да, как же! - хмыкнула Пакерет. - Разве найдется во всем свете второй
такой Маранд!
- Как? ! - вскричали в один голос Петрус и Людовик. - Так это господин де
Маранд совершает безумства ради принцессы Ванврской? Это правда, Жан Робер?
- Я не хотел говорить, - рассмеялся тот. - Но раз уж Пакерет проболталась,
мне остается лишь подтвердить, что я слышал о том же от одного весьма
осведомленного человека.
В эту минуту принцесса Ванврская в сногсшибательном туалете прошла мимо
окна под руку с Камиллом де Розаном и в сопровождении Пакерет, так как дорога
была недостаточно широкой и на ней не могли поместиться обе женщины в пышных
юбках.
* VIII
* Катастрофа
На следующий вечер в десять часов Петрус устроился в засаде за самым
толстым деревом на бульваре Инвалидов неподалеку от садовой калитки особняка,
принадлежавшего маршалу де Ламот-Гудану. Он надеялся, что Регине удастся
сдержать обещание.
В пять минут одиннадцатого калитка неслышно отворилась, появилась старая
Нанон.
Петрус проскользнул в липовую аллею.
- Идите, идите! - шепнула кормилица.
- На круглую поляну, верно?
- О, вы не успеете до нее дойти!
И действительно, когда Петрус оказался в конце аллеи, его схватила за руку
Регина.
- Как вы добры, как прелестны, милая Регина! Благодарю, что сдержали
обещание! Я люблю вас! - воскликнул молодой человек.
- Надеюсь, вы не станете об этом кричать? - остановила его молодая
женщина.
Она прижала руку к его рту. Петрус горячо припал к ней губами.
- Ах, Боже мой! Да что с вами нынче такое? - удивилась Регина.
- Я без ума от любви, Регина. Я только и думаю о том, какое меня ждет
счастье: целый месяц открыто видеться с вами через день у меня во время сеансов,
а по вечерам - здесь...
- И не через день.
- ...А как можно чаще, Регина... Неужели вам хватит мужества, когда мое
счастье окажется в ваших руках, играть им?
- Ваше счастье, друг мой, - это мое счастье, - заметила молодая женщина.
- Вы спрашивали, что со мной.
- Да.
- Мне страшно, я трепещу! Я то и дело подходил вчера к двери и
прислушивался...
- Вам не пришлось слишком долго ждать.
- Нет, и я благодарю вас от всей души, Регина! ... Когда я вас ждал, меня
охватывала дрожь.
- Бедный друг!
- Я говорил себе: Застану ее в слезах, в отчаянии, она мне скажет: Петрус,
невозможно! Я приняла вас нынче вечером только затем, чтобы сообщить: Я не увижу
вас завтра!
- Как видите, друг мой, я не в слезах, не в отчаянии, я весело улыбаюсь.
Вместо того чтобы сказать: Я не увижу вас завтра! - я говорю вам: Завтра ровно в
полдень, Петрус, я буду у вас. Правда, завтра мы приедем не вдвоем с Пчелкой, а
еще и с тетей. Но она плохо видит без очков, зато так кокетлива, что надевает их
лишь в случае крайней нужды. Тетя время от времени засыпает и тогда видит еще
меньше. Мы будем обмениваться взглядами, касаться друг друга, вы будете слышать
шелест моего платья, я склонюсь над вашим плечом, проверяя сходство портрета с
оригиналом, - не в этом ли радость, счастье, опьянение, Петрус, особенно если
сравнивать со страданием, когда мы не можем видеться?
- Не видеться, Регина! Не произносите этого слова! Это моя извечная
душевная мука: в любую минуту может случиться так, что я вас больше не увижу.
Регина едва заметно пожала прекрасными плечами.
- Не увидите меня больше! - повторила она. - Да какая сила в мире может
помешать мне с вами видеться? Этот человек?
Но вы же знаете, что мне нечего его бояться. Вот если бы о нашей любви
узнал маршал... Однако кто может ему донести? Никто!
А если и донесут, я стану отрицать, я готова солгать, я скажу, что это
неправда. А ведь мне было бы непросто заявить, что я вас не люблю, дорогой
Петрус, не знаю, хватит ли у меня на это смелости.
- Дорогая Регина! Значит, в посольстве все по-старому?
- Да.
- И он уезжает в конце этой недели?
- Сейчас он получает в Тюильри последние указания.
- Хоть бы ничего не изменилось!
- Не изменится. Кажется, решение уже принято на Совете министров. О, если
бы мне не было так скучно говорить о политике, я передала бы вам разговор моего
отца с господином Раптом, что убедило бы вас окончательно.
- Расскажите, расскажите, дорогая Регина! С той минуты, как политика может
влиять на наши встречи, политика становится для меня объектом пристального
изучения, какому только может отдаваться человеческий разум.
- В настоящее время возможна смена министра.
- Ах, дьявольщина. Вот чем объясняется отсутствие моего друга Сальватора,
- заметил Петрус. - Он в этом замешан.
- Неужели?
- Да. Продолжайте, Регина.
- В кабинет министров входят господин де Мартиньяк, господин Порталис,
господин де Ко, господин Руа. Портфель министра финансов предложили господину де
Маранду, но он отказался. Еще туда войдут господин де ла Ферронней и, может
быть, мой отец... Но отец не х
...Закладка в соц.сетях
