Жанр: Классика
Сальватор том 1-2.
...я рад вас видеть.
- Знаешь, Петрус, - продолжал отец, приободрившись после жарких объятий
сына, - мне необходимо было приехать: мне нужно серьезно с тобой поговорить.
У Петруса отлегло от сердца.
- А-а, я догадываюсь, отец! - сказал он. - Вы не могли исполнить мою
просьбу и пожелали сказать мне об этом сами.
Не будем больше об этом говорить, я потерял голову, я был не прав. Дядя
все мне отлично объяснил перед вашим приездом, а теперь, когда вижу вас, я и сам
понимаю, как заблуждался.
Капитан по-отечески улыбнулся и покачал головой.
- Нет, ничего ты не понимаешь.
Он вынул из кармана бумажник и положил его на стол со словами:
- Вот твои десять тысяч!
Петрус был подавлен при виде неистощимой отцовской доброты.
- Отец! - вскричал он. - Нет, ни за что!
- Почему?
- Я одумался, отец.
- Одумался, Петрус? Не понимаю...
- Дело вот в чем, отец: вот уже полгода я злоупотребляю вашей добротой,
полгода вы делаете больше того, что в ваших силах; полгода я вас разоряю.
- Несчастный мальчик, ты меня разоряешь! ... Это не так уж трудно.
- Как видите, я прав, отец.
- Не ты меня разоряешь, бедный мой Петрус, а я тебя разорил!
- Отец!
- Да! - мысленно возвращаясь к прошлому, печально выговорил капитан. - Я
сколотил королевское состояние, или, вернее, это состояние сколотилось само
собой, потому что я никогда не думал о деньгах, и ты помнишь, как это состояние
рухнуло...
- Да, отец, и я горжусь нашей бедностью, когда вспоминаю о том, ради чего
мы лишились богатства.
- Отдай мне справедливость в том, Петрус, что, несмотря на бедность, я
никогда ничего не жалел ради твоего образования и счастья.
Петрус остановил отца.
- И даже ради моих капризов!
- Как же иначе? Я хотел, чтобы ты был счастлив, мой мальчик. Чтобы я
сказал твоей матери, если бы она явилась ко мне и спросила: Как там наш сын?
Петрус опустился перед отцом на колени и разрыдался.
- Перестань, иначе я не смогу с тобой говорить, - растерялся Пьер Эрбель.
- Отец! - воскликнул Петрус.
- Впрочем, все, что я хотел тебе сказать, я могу отложить до другого раза.
- Нет, нет, говорите теперь же, отец...
- Мальчик мой! - начал капитан, поднявшись, чтобы освободиться из объятий
Петруса. - Вот деньги, о которых ты просил. Надеюсь, ты извинишься за меня перед
моим братом, не правда ли? Скажи ему, что я боялся опоздать и потому вернулся
тем же дилижансом, который доставил меня сюда.
- Сядьте, отец! Дилижанс отправляется в семь часов вечера, а сейчас два
часа пополудни. У вас впереди пять часов.
- Ты думаешь? - проговорил капитан, не находя что ответить.
Он машинально достал из жилетного кармана серебряные часы на стальной
цепочке, доставшиеся ему от отца.
Петрус взял в руки часы и поцеловал. Много раз он еще маленьким мальчиком
прислушивался с детским изумлением к тому, как тикает эта семейная реликвия!
Он устыдился золотой цепочки на шее, часов с брильянтовым гербом,
подвешенных на этой цепочке и покоившихся в нагрудном кармане.
- Ах, любимые мои часы! - прошептал Петрус, целуя старые серебряные часы
отца.
Капитан не понял.
- Подарить их тебе? - предложил он.
- Часы, отмерявшие время ваших сражений и побед, часы, всегда стучавшие,
как и ваше сердце, одинаково ровно в минуты опасности и в минуты покоя! -
вскричал Петрус. - Нет, отец, я не могу их взять!
- Ты забыл упомянуть о том, что они отметили еще два важнейших момента
моей жизни, Петрус: твое рождение и смерть твоей матери.
- Они отметят сегодня и третий важнейший для меня и для вас момент, отец:
мою неблагодарность, в которой я сознаюсь и прошу меня простить.
- За что простить, дорогой?
- Отец! Признайтесь, что ради удовольствия привезти мне эти десять тысяч
франков вам пришлось пойти на огромные жертвы.
- Я продал ферму, и только, потому я и задержался.
- Продали ферму? - не поверил Петрус.
- Ну да... Знаешь, она была слишком велика для меня одного. Если бы твоя
бедная мать была жива или ты жил бы со мной, тогда другое дело.
- Вы продали ферму, принадлежавшую когда-то моей матери?
- Вот именно, Петрус. Она принадлежала твоей матери - значит, она твоя.
- Отец! - вскричал Петрус.
- Я-то свое добро пустил, как безумец, по ветру... Поэтому я и приехал!
Петрус, ты меня поймешь: я, старый эгоист, продал ферму за двадцать пять тысяч.
- Да она стоила все пятьдесят!
- Ты забываешь, что я уже заложил ее за двадцать пять тысяч, которые
выслал тебе до того.
Петрус закрыл лицо руками.
- Ну вот... Я приехал спросить, могу ли я оставить себе пятнадцать тысяч.
Петрус выглядел совершенно растерянным.
- На время, разумеется, - продолжал капитан. - Если позднее они тебе
понадобятся, ты вправе потребовать их у меня.
Петрус поднял голову.
- Продолжайте, отец, - попросил он.
А шепотом прибавил:
- Это мне в наказание!
- Вот каков мой план, - говорил тем временем капитан. - Я куплю или сниму
хижину в лесу... Ты же знаешь, как я живу, Петрус. Я старый охотник, привык к
своим ружьям, к собаке. Я стану охотиться с утра до ночи. Жаль, что ты не любишь
охоту! Ты бы меня навестил, мы бы вместе поохотились...
- Я вас навещу, отец, навещу, не беспокойтесь.
- Правда?
- Обещаю.
- Понимаешь ли, есть еще одна причина... Для меня охота важна, во-первых,
тем, что я получаю удовольствие, а во-вторых, ты даже не представляешь, скольких
людей я кормлю своим промыслом.
- До чего вы добры, отец! - восхитился Петрус.
А вполголоса прибавил:
- Как вы великодушны!
И воздел глаза и руки к небу.
- Погоди, - остановил его капитан. - Скоро наступит время, когда без твоей
помощи мне не обойтись.
- Говорите, говорите, отец.
- Мне пятьдесят семь лет. Взгляд у меня пока острый, рука твердая, я
крепко стою на ногах. Однако я уже вступил в такую пору, когда жизнь идет под
уклон. Через год, два, десять лет зрение мое может ослабеть, рука тоже, а ноги
будут подкашиваться. И вот в одно прекрасное утро к тебе придет старик и скажет:
Это я, Петрус, больше я ни на что не гожусь!
Не найдется ли у тебя места для старого отца? Он всю жизнь прожил вдали от
того, кого любил, и не хочет умереть так же, как жил.
- Ах, отец, отец! - разрыдался Петрус, - Неужели ферма в самом деле
продана?
- Да, дружок: утром третьего дня.
- Кому, о Господи?
- Господин Пейра, нотариус, мне этого не сказал. Понимаешь, мне важно было
получить деньги. Я взял десять тысяч франков и приехал.
- Отец! - поднимаясь, проговорил Петрус. - Мне необходимо знать, кому вы
продали ферму моей матери.
В эту минуту дверь в мастерскую отворилась и лакей Петруса с опаской
ступил на порог, держа в руке письмо.
- Оставь меня в покое! - крикнул Петрус, вырывая у него письмо. - Я никого
не принимаю.
Он собирался швырнуть письмо на стол, как вдруг в глаза ему бросился штамп
Сен-Мало.
Надпись на конверте гласила:
Господину виконту Петру су Эрбелю де Куртенею.
Он торопливо распечатал письмо.
Оно было от нотариуса, у которого капитан, как он сам только что сказал,
оформил продажу фермы.
Петрус покачал головой, пытаясь прийти в себя после услышанного, и стал
читать:
Господин виконт!
Ваш отец, делавший у меня различные заемы на общую сумму в двадцать пять
тысяч франков, пришел ко мне третьего дня, чтобы продать свою ферму за двадцать
пять тысяч, уже заложенную под вышеуказанную сумму.
Он сказал, что эти двадцать пять тысяч также предназначаются Вам, как и
предыдущая сумма.
Я подумал - простите меня, г-н виконт, если я ошибаюсь, - что Вы,
возможно, не знаете, на какие жертвы идет ради Вас отец и что эта последняя
жертва окончательно его разорила.
Я решил, что обязан как нотариус Вашей семьи и друг Вашего отца в течение
последних тридцати лет сделать следующее:
во- первых, передать ему двадцать пять тысяч, о которых он меня просит, но
не продавать пока ферму, во-вторых, предупредить Вас о том, как расстроены дела
Вашего отца; я уверен, что Вы об этом просто не знаете, а как только Вам станет
это известно, Вы, вместо того чтобы окончательно потерять отцовское состояние,
попытаетесь его восстановить.
Если Вы оставите себе двадцать пять тысяч франков, ферму придется продать.
Однако, если же Вы не испытываете в этой сумме настоятельной нужды и
можете повременить или вовсе отложить дело, на которое Вам понадобились эти
деньги, если Вы так или иначе можете в течение недели вернуть вышеозначенную
сумму мне, Ваш высокоуважаемый отец останется владельцем фермы и Вы избавите его
тем самым от большого, как мне представляется, горя.
Не знаю, как Вы расцените мою просьбу, однако сам я полагаю, что поступил
как честный человек и друг.
Примите, и так далее
Пейра,
нотариус Сен-Мало.
Письмо сопровождалось сложным росчерком, которые так любили провинциальные
нотариусы двадцать пять лет тому назад.
Петрус облегченно вздохнул и поднес к губам письмо достойнейшего
нотариуса, который, уж конечно, никак не рассчитывал на такую честь.
Обернувшись к капитану, Петрус сказал:
- Отец! Я отправляюсь с вами нынче вечером в Сен-Мало.
Капитан радостно вскрикнул, но сейчас же спохватился и обеспокоенно
спросил:
- Зачем тебе понадобилось ехать в Сен-Мало?
- Просто так... Хочу проводить вас, отец... Когда я вас увидел, то подумал,
что вы погостите у меня несколько дней.
Раз вы не можете остаться, значит, я сам съезжу ненадолго к вам.
И действительно, в тот же вечер, написав два письма - Регине и Сальватору
- и пригласив отца отужинать (не у генерала, чьи упреки или насмешки могли
ранить его измученную душу, а в ресторане, где, сидя за маленьким столом, они
провели несколько удивительных минут), Петрус сел вместе с отцом в карету и
отправился из Парижа в Сен-Мало, еще более укрепившись в принятом решении.
* XXXII
* Душевные невзгоды, отягощенные материальными трудностями
На что же решился Петрус?
Возможно, мы об этом узнаем из писем, которые он написал.
Начнем с того из них, что адресовано на бульвар Инвалидов.
Любимая Регина!
Простите, что я на несколько дней покидаю Париж, не увидевшись с Вами,
ничего Вам не сообщив ни в письме, ни лично о своем отъезде. Неожиданное
событие, в котором, впрочем, нет ничего страшного, уверяю Вас, вынуждает меня
сопроводить
отца в Сен-Мало.
Позвольте Вам сказать, дабы полностью Вас успокоить: то, что я гордо
назвал событием, в действительности всего-навсего денежное дело.
Но оно затрагивает интересы - простите мне это кощунство и извините, что я
так говорю! - человека, которого я люблю после Вас больше всех на свете: моего
отца.
Я говорю об этом шепотом, Регина, опасаясь, как бы меня не услыхал Господь
и не наказал за то, что я люблю Вас больше того, кому обязан своей первой
любовью.
Если Вам так же необходимо сказать мне о своей любви, как мне - о ней
услышать, и если Вы хотите не заставить меня забыть, но помочь мне пережить Ваше
отсутствие, написав одно из тех писем, в которые Вы так трогательно умеете
вкладывать часть своей души, напишите мне до востребования в Сен-Мало, но не
позднее завтрашнего дня. Я намерен отсутствовать ровно столько времени, сколько
необходимо на дорогу и призывающее меня туда дело - иными словами, не более
шести дней.
Постарайтесь сделать так, чтобы по возвращении я нашел ожидающее меня
письмо. Если бы Вы знали, как мне это необходимо!
До свидания, любимая! Вас покидает лишь моя земная оболочка, зато сердцем,
душой, мыслями - всем, чем человек способен любить, - я с Вами.
Петрус.
А вот что он сообщил Сальватору:
Друг мой!
Прошу Вас отнестись к моей просьбе так, словно это завещание Вашего
умирающего отца: исполните ее слепо, не рассуждая, умоляю Вас об этом.
По получении моего письма возьмите оценщика и отправляйтесь ко мне.
Прикажите описать моих лошадей, оружие, карету, картины, мебель, ковры - словом,
все, что у меня есть. Оставьте мне лишь самое необходимое.
Когда опись будет готова, оцените каждую вещь.
Затем прикажите расклеить объявления, а также дайте объявление в газеты -
думаю, это входит в компетенцию Жана Робера, - сообщите о распродаже мебели из
художественной мастерской.
Назначьте распродажу на шестнадцатое число текущего месяца, чтобы любители
успели осмотреть все на месте.
Постарайтесь найти такого оценщика, который бы разбирался в предметах
искусства и правильно их оценил.
Я бы хотел получить за движимое имущество не меньше тридцати пяти тысяч
франков.
Искренне Ваш, мой дорогой Салъватор.
Ex imo corde "Сердечно Ваш (латин.)".
Петрус.
P. S. - Расплатитесь с моим лакеем и отпустите его.
Петрус знал Сальватора: он не сомневался, что к его возвращению все будет
в точности исполнено.
И действительно, когда он приехал домой на шестой день после своего
отъезда, на двери он увидел объявление, а на лестнице - снующих вверх и вниз
любопытных.
У него сжалось сердце.
Ему не хватило смелости войти в мастерскую. Небольшой коридор вел прямо к
нему в спальню. Он отправился туда, заперся, тяжело вздохнул, сел и спрятал лицо
в ладонях.
Петрус был доволен собой и гордился принятым решением, но это далось ему
не без борьбы и сожалений.
Читатели догадались, зачем Петрус ездил в Сен-Мало и зачем он вернулся.
В Сен- Мало он побывал, дабы воспрепятствовать тому, чтобы ферма его
изумительного и самоотверженного отца не ушла из рук капитана; он хотел
обеспечить пристанище на закате дней тому, кому был обязан жизнью. Сделать это
оказалось нетрудно, так что старик ни о чем и не догадался: нотариус разорвал
составленный было акт, Петрус попрощался с отцом, и тот поспешил к постели
умирающего друга.
Потом Петрус прибыл в Париж, чтобы уладить вторую - более трудную и,
признаться, болезненную - часть дела; молодой человек решил, как мы видели,
продать лошадей, экипаж, мебель, картины, японские вазы, фландрские сундуки,
оружие и ковры, чтобы расплатиться с долгами, а потом так же прилежно снова
взяться за работу, как ученик школы изящных искусств готовится к Большому
римскому конкурсу.
Разумеется, отказываясь от безумных расходов и в особенности проводя за
работой время, которое раньше он тратил даже не на то, чтобы увидеть, а чтобы
попытаться увидеть Регину, Петрус надеялся скоро поправить свое положение. Тогда
он смог бы помогать отцу, а не отец был бы вынужден снимать с себя последнюю
рубашку, ради того чтобы оплатить безумную роскошь своего сына.
Несомненно, все это было правильно, честно, разумно.
Но нет ничего труднее, чем следовать правильному, честному и разумному
пути. Вот почему в большинстве случаев ему и не следуют. В самом деле, продать
все эти радующие глаз роскошные безделушки, к которым уже успел привязаться, и
вновь оказаться в четырех голых стенах - да разве такое сделаешь ради забавы?
Нет, положение казалось удручающим, и выйти из него возможно было лишь таким вот
мучительным способом.
Бедность сама по себе ничуть не пугала Петруса. Сдержанный от природы и
весьма бережливый, он вполне умел обходиться пятью франками в день. Не будь в
его жизни Регины, он и не думал бы о богатстве. Разве не был он наделен тремя
величайшими дарами: талантом, молодостью и любовью?
Но именно его любовь, то есть то, чем жила его душа, могла оказаться
раздавлена бедностью.
Увы! Женщина, готовая ради нашего удовольствия броситься в огонь,
поставить на карту свою жизнь и доброе имя и прийти - подобно Джульетте к Ромео,
ожидающему под балконом, в сад и одарить его ночным и мимолетным поцелуем, -
зачастую не согласится вложить свою аристократическую ручку в нашу руку в
дешевой перчатке.
И потом, попробуйте-ка побегать по грязной мостовой за каретой, увозящей
вашу возлюбленную, постойте на одной из аллей Булонского леса в ожидании встречи
с ней, если еще накануне видели, как она садилась на великолепного скакуна из
конюшен Дрейка или Кремье!
Кроме того, бедность наводит тоску, обесцвечивает даже самые свежие и
здоровые лица. Бедняк словно носит на лбу отпечаток вчерашних забот и бессонной
ночи.
Все, что мы сказали, философу могло бы показаться наивным, несерьезным,
смешным, но эта мучительная мысль, что нельзя отныне приехать в собственной
двухместной карете или легком двухколесном экипаже на вечер, куда Регина прибыла
в своей коляске; что невозможно встретиться с ней во время верховой прогулки по
внешним бульварам, где он увидел ее впервые, или на дорожках Булонского леса,
где она бывала ежедневно, - мысль эта, вопреки всем философам Земного шара,
наполняла сердце Петруса печалью. По правде говоря, философы не понимают любви,
а доказательством служит то, что, как только влюбляются, они перестают быть
философами.
Далее, как принять подобающий вид в гостиных Сен-Жерменского предместья:
там встречают колкостями бедных дворян, а Петрус был там принят не как
талантливый художник, а именно как дворянин старинного рода? Сен-Жерменское
предместье прощает дворянину талант при одном условии: если он не зарабатывает
талантом на жизнь.
Несомненно, помимо бульвара, где Петрус встречался с Региной, помимо
Булонского леса, где он видел ее мельком, он мог время от времени бывать у нее.
Но встречи в свете служили предлогом его визитов, и потом, у нее Петрус не
только не мог бывать часто, но и почти не оставался с ней наедине: они виделись
в присутствии то г-на де Ламот-Гудана, то маркизы де Латурнель, всегда - Пчелки,
изредка - г-на Рапта. Граф Рапт наблюдал за ним исподлобья, и взгляд его всякий
раз выражал следующее:
Я знаю, что вы мой смертельный враг; я знаю, что вы любите мою жену;
однако держите себя в руках, я слежу за вами обоими.
- Да, черт возьми! Да, ваш самый страшный, смертельный, беспощадный враг,
господин Рапт!
Целых полгода Петрусу сопутствовала удача, он наслаждался роскошью и
получал разнообразные удовольствия, предоставляемые богатством, как вдруг
приходилось от всего отказаться.
Повторяем: он оказался в удручающем положении.
О, Бедность, Бедность! Сколько готовых распуститься сердец ты скосила?
Сколько уже распустившихся цветов души ты сбила и разметала по ветру! О,
Бедность, мрачная богиня! У тебя дыхание и коса смерти!
Правда, Регина была необыкновенная женщина... Может быть! ...
Знаете, что происходит с путешественником, заблудившимся в катакомбах?
Разбитый усталостью, он садится на чье-то надгробие и, обливаясь потом, тревожно
всматривается и вслушивается, не мелькнет ли свет, не донесется ли какой-нибудь
звук: ему чудится свет, звук, он встает и говорит: Может быть!
Так было и с Петрусом: он только что заметил, как мелькнул огонек в конце
темного подземелья.
- Может быть! ... - в свою очередь, сказал он. - Отбросим ложный стыд! В
первый же раз, как я ее увижу, обо всем ей расскажу: и о своем глупом тщеславии,
и о взятом в долг богатстве. Довольно гордыни! Для меня теперь одна слава, одна
радость: трудиться ради нее и положить к ее ногам успех. Она женщина
необыкновенная и, может быть... может быть, полюбит меня за это еще сильнее.
О, прекрасная юность, в которую надежда входит, словно луч света сквозь
хрусталь! О, прелестная пташка, что поет о страдании, когда не может больше петь
о любви!
Очевидно, Петрус сказал себе, принимая это решение, еще много такого, чего
мы не станем здесь повторять. Скажем лишь, что, рассуждая таким вот образом
вслух, он сбросил дорожный костюм, выбрал элегантный костюм для утренних приемов
и поспешно оделся.
Потом, не заходя в мастерскую, откуда доносился топот сапог и разговор
посетителей, он спустился по лестнице, оставил у привратника ключ от спальни, а
тот протянул Петрусу небольшой конверт. Молодой человек с первого взгляда узнал
дядюшкин почерк.
Дядя приглашал Петруса поужинать, как только тот вернется в Париж.
Вероятно, генерал хотел знать, пошел ли его урок впрок.
Петрус сейчас же послал привратника в особняк Куртенеев передать дяде, что
племянник вернулся и будет иметь честь навестить генерала ровно в шесть часов
вечера.
* XXXIII
* Песнь радости
Мы не объяснили, ни зачем Петрус оделся, ни куда он направился, однако
читатель, должно быть, обо всем догадался.
Петрус спустился по лестнице, словно на крыльях, зашел, как мы сказали, к
привратнику, спросил, нет ли для него других писем, кроме дядиного, машинально
взглянул на несколько конвертов, которые ему были поданы, и, не увидев желанного
почерка, отмахнулся от писем. Потом вынул из кармана изящный надушенный конверт,
надписанный мелким почерком, поднес письмо к губам и шагнул за порог.
Это письмо он получил от Регины в Сен-Мало.
Двое влюбленных писали друг к другу ежедневно: Петрус посылал письма на
имя Манон, а Регина направляла свои послания непосредственно Петрусу.
Регина черпала в своем исключительном положении силы, помогавшие ей
переносить разлуку с любимым.
Однако Петрус сам предложил ей не писать к нему во время его отсутствия:
затерявшееся или перехваченное письмо могло погубить их обоих.
Молодой человек хранил письма Регины в небольшом металлическом сейфе
великолепной работы, запиравшемся в сундуке
Само собой разумеется, сундук был исключен из будущей распродажи: это была
святыня Петрус, как и положено в таких случаях, относился к нему с благоговением
и продавать его считал святотатством.
Если бы человек занимал одну и ту же квартиру с той же мебелью начиная с
двадцатилетнего возраста и до пятидесяти лет, он мог бы по этой мебели
восстановить историю своей жизни в мельчайших подробностях. К сожалению, человек
испытывает время от времени потребность сменить квартиру и обновить обстановку.
Заметим, что Петрус никогда не расставался с ключом от заветного сундука:
он носил его на шее, на золотой цепочке.
Кроме того, слесарь, чинивший однажды этот замок, утверждал, что даже
самый ловкий взломщик лишь понапрасну станет терять время, если попытается его
отпереть.
С этой стороны Петрус мог быть спокоен.
Но как французские короли ожидают на ступенях подвала Сен-Дени, когда их
наследник придет им на смену, так и письмо Регины ожидало на груди Петруса, пока
следующее послание займет его место. Тогда первое письмо отправлялось к своим
собратьям в железный сейф, открывавшийся, когда Петрус бывал в Париже,
ежедневно, получая новый вклад, то есть послание, пришедшее накануне.
Еще раз поцеловав и спрятав конверт в карман, Петрус проворно скакнул за
порог, поспешил на улицу НотрДам-де-Шан, потом на улицу Шеврез и вышел на
внешний бульвар.
Нужно ли говорить о цели его пути?
Петрус тем же пружинистым шагом пошел по бульвару Инвалидов и остановился
лишь за несколько шагов до решетки, за которой был расположен особняк маршала де
ЛамотГудана.
Окинув взглядом бульвар и убедившись, что гуляющих почти нет, Петрус
осмелился подойти к решетке поближе.
Он ничего не увидел, и его, как ему показалось, никто не заметил; он
прошелся немного назад и, прислонившись спиной к огромной липе, поднял глаза на
окна Регины.
Увы! Солнце било прямо в окна, и ставни были заперты; однако он был
уверен: прежде чем стемнеет, один или другой ставень непременно приподнимется и
за ним покажется возлюбленная, с которой он был разлучен целую вечность.
Однако ему не давали покоя разнообразные вопросы.
Что она делает в настоящую минуту? Она у себя? Думает ли она о нем, когда
он совсем рядом?
Обычно бульвар Инвалидов безлюден, но и по нему время от времени случается
пройти сбившемуся с пути прохожему.
Один из таких прохожих показался недалеко от Петруса.
Петрус оставил дерево и пошел дальше.
Он уже давно изучил все необходимые марши и контрмарши, чтобы избежать
взгляды прохожих или расспросы соседей.
Он снова двинулся пружинящей походкой навстречу прохожему, торопившемуся
по своим делам.
Иногда Регина не могла показаться в окне, предаваясь этой игре, этому
мимическому телеграфу, выдуманному влюбленными задолго до того, как
правительства догадались сделать из него средство политического сообщения; когда
она была почти уверена, что Петрус здесь, в окне мелькали то конец шарфа, то
локон; Регина роняла в щель между планками жалюзи либо веер, либо платок, а
иногда цветок.
Петрус бывал особенно рад цветку, ведь это означало: Приходи нынче
вечером, дорогой Петрус! Надеюсь, мы сможем увидеться ненадолго.
Случалось и так, что он не видел ни шарфа, ни волос, ни платка, ни веера,
ни цветка. Но, не видя Регину, он слышал ее голос: она отдавала приказание
слуге; иногда доносился звук поцелуя: она целовала в лоб малышку Пчелку - этот
сладкий поцелуй эхом отдавался в сердце молодого человека.
Но счастливейшие часы для Петруса наступали с приближением вечера, даже
когда у него не было надежды увидеться с Региной.
Независимо от того, роняла девушка цветок, означавший свидание, или нет, с
наступлением сумерек Петрус приходил и становился под деревом. У него было свое
любимое место, откуда видно было лучше, зато он сам не бросался в глаза.
Стоя там, он шарил взглядом по всему фасаду дома, предаваясь нежнейшим
мечтаниям и восхитительному созерцанию.
Регина даже не подозревала о его присутствии: если бы она знала, что
Петрус здесь, она бы придумала, как отворить окно и послать ему в свете луны или
мерцании звезды вполне им заслуженный поцелуй.
Но нет, в такие ночи, когда Петрусу ничто не было обещано, он не просил
даже поцелуя, слова, взгляда.
Когда он встречался с Региной, он ни в коем случае не говорил ей: Все свое
время, любимая, я провожу рядом с вами.
Нет, он боялся смутить покой молодой женщины во время ее целомудренного
сна.
И он хранил в сердце тайну о своих ночных прогулках и был счастлив тем,
что не спит в те часы, когда Регина отдыхает, сродни тому, как бывает счастлива
мать, глядя на спящее дитя.
Один Бог знает и мог бы сказать, что такое чистая радость, так как в
человеческом языке не хэатает слов, чтобы выразить тайное блаженство, - что
такое чистая радость, трепетные волнения в душе двадцатипятилетнего мужчины,
когда он предается мечтам и молчаливому созерцанию под окнами любимой. Тогда
небо, воздух, земля - все принадлежит влюбленному. И не только земля, которую он
попирает, но все миры, вращающиеся у него над головой, в его власти. Вырвавшись
из пут материи, его душа, словно белая звезда,
...Закладка в соц.сетях
