Жанр: Классика
Робин гуд
...м следует краснеть за него, тем более я
требую показать его мне; помимо прав, у меня есть обязанности, и одна из них -
помешать вам свалиться в пропасть, по краю которой вы ходите, или вытащить нас,
если вы туда уже упали. Еще раз, дочь моя, что за предмет вы спрятали у себя за
корсажем?
- Это портрет, милорд, - ответила девушка, задрожав и покраснев от
волнения.
- И чей же это портрет? .. Кристабель, не отвечая, опустила глаза.
- Не злоупотребляйте моим терпением... я сегодня терпелив, это правда, но
все же... отвечайте, чей это портрет?
- Я не могу сказать вам это, отец.
В голосе Кристабель послышались слезы, но она взяла себя в руки и
заговорила уже спокойнее:
- Да, отец, у вас есть право меня спрашивать, но я позволю себе взять
право вам не отвечать, потому что мне не в чем себя упрекнуть, я не нанесла
урона ни вашему, ни своему достоинству.
- Ну, ваша совесть спокойна, потому что она в согласии с вашими чувствами;
то, что вы говорите, очень красиво и добродетельно, дочь моя.
- Соблаговолите поверить мне, отец, я никогда не опозорю вашего имени,
слишком хорошо я помню свою бедную святую мать.
- Это значит, что я старый негодяй... Что ж, это давно уже всем известно, -
прорычал барон, - но я не желаю, чтобы мне такое говорили в лицо.
- Но я этого и не сказала, отец.
- Так, значит, подумали. Ну, короче говоря, меня мало волнует, что за
драгоценную реликвию вы от меня так упорно прячете; это портрет нечестивца,
которого вы любите вопреки моей воле, и я уже на его чертову физиономию
насмотрелся. А теперь послушайте и запомните, леди Кристабель: вы никогда не
выйдете замуж за Аллана Клера; скорее, я убью вас обоих своей собственной рукой,
чем соглашусь на такое. Я отдам вас замуж за сэра Тристрама Голдсборо... Он не
очень молод, это правда, однако он несколькими годами младше меня, а я еще не
стар; он не очень-то красив, и это тоже правда, но с каких это пор красота стала
залогом счастья в супружестве? Я вот тоже не был красив, и, тем не менее, леди
Фиц-Олвин не променяла меня на самого блестящего рыцаря двора Генриха Второго; к
тому же уродство Тристрама Голдсборо - это залог вашего будущего спокойствия... он
не будет вам изменять... Знайте также, что он очень богат и пользуется большим
влиянием при дворе, - словом, этот человек мне... вам подходит во всех отношениях;
завтра я извещу его о вашем согласии, через четыре дня он сам приедет
поблагодарить нас, и не пройдет и недели, как вы будете знатной замужней дамой,
миледи.
- Никогда я не выйду замуж за этого человека, милорд, - воскликнула
девушка, - никогда!
Барон расхохотался.
- А никто и не просит вашего согласия, миледи, но я сумею заставить вас
повиноваться.
Кристабель, которая до сих пор была бледна как смерть, покраснела,
судорожно сжала руки и, по всей видимости, приняла окончательное решение.
- Оставляю вас и даю вам время на размышления, если вы считаете, что вам
полезно поразмыслить. Но запомните хорошенько, дочь моя: я требую вашего
полного, смиренного и безоговорочного послушания.
- Боже мой, Боже мой! Сжалься надо мною! - горестно воскликнула
Кристабель.
Барон вышел, пожав плечами.
Целый час Фиц-Олвин ходил взад и вперед по своей комнате, размышляя о
событиях прошедшего вечера.
Угрозы Аллана Клера его устрашили, а воля дочери казалась неукротимой.
"Я, может быть, поступил бы правильнее, - говорил он себе, - если бы
заговорил об этой свадьбе поласковее. В конце концов, я эту девочку люблю: это
моя дочь, моя кровь; мне совсем не хочется, чтобы она чувствовала себя моей
жертвой; я хочу, чтобы она была счастлива, но я хочу также, чтоб она вышла замуж
за моего старого друга Тристрама, моего старого товарища по оружию. Хорошо,
попробую уговорить ее добром".
Когда барон опять подошел к дверям комнаты Кристабель, до него донеслись
душераздирающие рыдания.
"Бедная малышка", - подумал он, едва слышно отворяя двери.
Девушка что-то писала.
"А-а! - сказал про себя барон, так до сих пор и не понявший, зачем его
дочь научилась писать (этим умением в те времена владели только духовные лица).
- Это, верно, болван Аллан Клер внушил ей, чтобы она научилась выводить каракули
на бумаге".
Фиц-Олвин бесшумно подошел к столу.
- Кому же это вы пишете, сударыня? - крайне раздраженно спросил он.
Кристабель вскрикнула и хотела спрятать письмо там же, где она до этого
спрятала столь дорогой для нее портрет; но барон оказался проворнее и завладел
им. Растерявшись и забыв, что ее благородный родитель никогда не открыл ни одной
книги и не взял в руки пера, а следовательно, читать не умеет, девушка хотела
выскользнуть из комнаты, но барон схватил ее за руку и, приподняв, как перышко,
притянул к себе. Кристабель потеряла сознание. Сверкающим от ярости взглядом
барон попытался проникнуть в смысл знаков, начертанных рукой дочери, но, не
преуспев в этом, он взглянул на побелевшее лицо девушки, безжизненно лежавшей у
него на груди.
- Эй! Женщины, женщины! - громогласно закричал барон, перенеся Кристабель
на постель.
Уложив дочь, Фиц-Олвин отворил дверь и громко позвал;
- Мод! Мод! Горничная прибежала.
- Разденьте вашу хозяйку, - приказал барон и с ворчанием вышел.
- Мы одни, миледи, - сказала Мод, приведя Кристабель в чувство, - не
бойтесь ничего.
Кристабель открыла глаза и обвела комнату мутным взором, но увидев рядом с
постелью только свою верную служанку, обхватила руками ее шею и воскликнула:
- О Мод, я погибла!
- Миледи, расскажите мне, что за несчастье с вами случилось?
- Мой отец забрал письмо, которое я писала Аллану.
- Но ведь он читать не умеет, ваш благородный отец" миледи.
- Он заставит своего духовника прочесть его.
- Да, если мы ему дадим на это время; быстро дайте мне другой листок
бумаги, похожий по форме на тот, что он у вас взял.
- Вот тут отдельный листок, он немного похож...
- Будьте спокойны, миледи, вытрите ваши прекрасные глаза, а то от слез они
потускнеют.
Отважная Мод вошла в комнату барона как раз в ту миг нуту, когда тот
собрался слушать, как его почтенный духовник будет читать ему письмо Кристабель
к Аллану, которое тот уже держал в руках.
- Милорд, - живо воскликнула Мод, - миледи послала меня взять обратно
бумагу, которую вы, ваша светлость, забрали у нее со стола.
И с этими словами ловко, как кошка, Мод скользнула к духовнику.
- Клянусь святым Дунстаном, моя дочь с ума сошла! Она осмелилась дать тебе
подобное поручение?
- Да, милорд, и я его выполню! - воскликнула Мод, ловко выхватывая из рук
монаха бумагу, которую тот уже поднес к самому носу, чтобы лучше разобрать
почерк.
- Нахалка! - закричал барон и кинулся вдогонку за Мод.
Девушка ловче лани прыгнула к двери, но на пороге остановилась и позволила
себя поймать.
- Отдай бумагу или я тебя удушу!
Мод опустила голову и, будто трясясь от страха, дала барону возможность
вытащить из кармана своего передника, куда она опустила руки, бумагу, в точности
похожую на ту, которую собирался читать духовник.
- Стоило бы тебе влепить пару пощечин, проклятая тупица! - воскликнул
барон, одной рукой замахиваясь на Мод, а другой протягивая монаху письмо.
- Я только выполняла приказ миледи.
- Ну хорошо! Передай моей дочери, что она еще поплатится за твою наглость.
- Я почтительно приветствую милорда, - ответила Мод, сопровождая свои
слова насмешливым поклоном.
В восторге от того, что ее хитрость удалась, девушка радостно вернулась к
хозяйке.
- Ну что же, отец мой, нас оставили наконец-то в покое, - обратился барон
к своему духовнику, - прочтите мне, что моя дочь пишет этому язычнику Аллану
Клеру.
Монах начал читать гнусавым голосом:
Когда зима, смягчась, фиалкам позволяет цвесть,
Когда цветы бутоны раскрывают и о весне подснежник говорит,
Когда душа твоя, томясь, уж нежных взоров ждет и нежных слов.
Когда улыбка на устах твоих играет - ты помнишь обо мне, моя любовь?
- Что вы такое читаете, отец мой? - воскликнул барон. - Это же чушь,
разрази меня Господь!
- Я читаю слово в слово то, что написано на этом листке; вам угодно, чтобы
я продолжал?
- Конечно, мой отец, но мне казалось, что моя дочь слишком взволнована,
чтобы писать какую-то глупую песенку.
Монах продолжал:
Когда весна наряд из роз благоуханных на землю надевает, Когда смеется
солнце в небесах, Когда жасмина цвет белеет под окном - Любви мечты ко мне ты
посылаешь?
- К черту! - завопил барон. - Это, кажется, называется стихами; там еще
много, отец мой?
- Еще несколько строк, и все.
- Посмотрите, что на обороте.
- "Когда осень..."
- Довольно! Будет! - зарычал Фиц-Олвин. - Тут, вероятно, о всех временах
года говорится.
И все же старик продолжал:
Когда листва упавшая лужайку покрывает, Когда закрыто небо пеленою туч,
Когда кругом ложится иней и валит снег - Ты помнишь обо мне, любовь моя?
- "Любовь моя, любовь моя! " - повторил барон. - Это просто невозможно!
Когда я ее застал, Кристабель не писала стихов. Меня провели, и ловко провели,
но, клянусь святым Петром, ненадолго. Отец мой, я хотел бы остаться один,
прощайте и спокойной ночи.
- Да будет с вами мир, сын мой, - удаляясь, сказал монах.
Оставим барона строить планы мести и вернемся к Кристабель и хитроумной
Мод.
Девушка писала Аллану, что она готова покинуть отчий дом, потому что планы
барона выдать ее замуж за Тристрама Голдсборо вынудили ее принять это ужасное
решение.
- Я берусь отправить письмо сэру Аллану, - сказала Мод, взяв послание; с
этой целью девушка пошла и разыскала юношу лет шестнадцати-семнадцати, своего
молочного брата.
- Хэлберт, - сказала она ему, - хочешь оказать мне, вернее леди
Кристабель, большую услугу?
- С удовольствием, - ответил мальчик.
- Но я предупреждаю тебя, что это небезопасное поручение.
- Тем лучше, Мод.
- Значит, я могу тебе верить? - сказала Мод, обвивая рукой шею мальчика и
пристально глядя на него своими прекрасными черными глазами.
- Как Господу Богу, - наивно и напыщенно ответил мальчик, - как Господу
Богу, моя дорогая Мод.
- О, я знала, что могу на тебя рассчитывать, дорогой брат, спасибо тебе.
- А что нужно?
- Нужно встать, одеться и сесть на коня.
- Нет ничего легче.
- Но нужно взять на конюшне лучшего скакуна.
- И это тоже легко. Моя кобыла, которая названа в вашу честь, Мод, это
лучшая рысистая лошадь в графстве.
- Я это знаю, милый мальчик. Поспеши и, как только будешь готов, приходи
ко мне на тот двор, что перед подъемным мостом. Я тебя там буду ждать.
Через десять минут Хэлберт, держа на поводу лошадь, внимательно слушал
распоряжения ловкой горничной.
- Значит, - говорила она, - ты проедешь через город и немного лесом и
увидишь, несколько миль не доезжая до селения Мансфилд-Вудхауз, дом. В этом доме
живет сторож-лесник по имени Гилберт Хэд. Ты ему отдашь записку и попросишь
передать ее сэру Аллану Клеру, а сыну лесника, Робин Гуду, вернешь лук и стрелы,
которые ему принадлежат. Вот такие поручения. Ты все хорошо понял?
- Отлично понял, прекрасная Мод, - ответил мальчик. - Других распоряжений
у вас нет?
- Нет. Ах да, я совсем забыла... Ты скажешь Робин Гуду, владельцу этого лука
и стрел, что ему постараются дать знать, когда он сможет прийти в замок, не
подвергая себя опасности, потому что здесь кое-кто с нетерпением ждет его
возвращения... Ты понял, Хэл?
- Да, конечно, понял.
- И постарайся избежать встречи с солдатами барона.
- А почему, Мод?
- Я тебе это объясню, когда ты вернешься, но если уж тебя судьба с ними
сведет, придумай что-нибудь в оправдание своей ночной прогулки и ни в коем
случае не говори о цели своей поездки. Ну, ступай, отважное сердце мое.
Хэлберт уже поставил ногу в стремя, как Мод вдруг добавила:
- Но если ты встретишь троих путников, и один из них будет монах...
- Отец Тук, да?
- Да. Тогда ты дальше не поедешь; его спутники и есть Аллан Клер и Робин
Гуд; ты исполнишь поручение и немедленно вернешься обратно. Ну, в путь! И когда
мой отец спросит тебя на выезде из замка, куда ты направляешься, не премини
сказать ему, что ты едешь за доктором для леди Кристабель, поскольку она
заболела. Прощай, Хэл, прощай! Я скажу Грейс Мэй, что ты самый любезный и
храбрый из всех парней на всем белом свете.
- Правда, Мод, - спросил, садясь в седло, Хэлберт, - ты будешь так добра и
скажешь все это Грейс?
- Ну, конечно, и попрошу ее, чтобы она сама расплатилась с тобой
поцелуями, которые я должна тебе за твою услугу.
- Ура! Ура! - воскликнул мальчик, пришпоривая лошадь. - Ура Мод! Ура
Грейс!
Подъемный мост опустился. Хэл галопом спустился с холма, и Мод легче
ласточки вспорхнула и полетела сообщить леди Кристабель радостную весть о том,
что посланный уехал.
* XI
Ночь была ясная и спокойная, лес был залит лунным светом, и наши трое
беглецов шли то по светлым полянам, то по темным зарослям.
Робин беззаботно оглашал лес любовными балладами; Аллан Клер, печальный и
молчаливый, со слезами на глазах вспоминал свой неудачный визит в замок
Ноттингем; монах же невесело размышлял о причинах равнодушия к нему Мод и о
знаках внимания, выказанных ею молодому леснику.
- Клянусь святым псалмом, - негромко бормотал он, - мне-то казалось, что я
мужчина видный, крепкий в чреслах и лицом недурен, и мне не раз и не два об этом
говорили, почему же Мод изменила обо мне свое мнение? Ах, клянусь спасением
души, если маленькая кокетка забыла меня ради жалкого и слащавого мальчишки, это
доказывает, что у нее плохой вкус, и я не стану терять время на борьбу с таким
ничтожным соперником, и пусть она любит его, мне-то что за дело!
И бедный монах тяжело вздыхал.
- О! - снова воскликнул он, и на лице его расцвела горделивая улыбка. -
Это просто невозможно! Не может она любить этого недоноска, который только и
умеет, что ворковать баллады, она просто хотела, чтобы я ее приревновал, хотела
испытать мое доверие к ней и подхлестнуть мою любовь. Ах, женщины, женщины!
Водном их волоске больше хитрости, чем во всей нашей мужской бороде!
Читателю, может быть, покажется странным, чтобы обитатель монастыря
рассуждал подобным образом и был мужчиной, пользующимся успехом у женщин, и
любителем мирских утех. Но если читатель вспомнит, в какое время разворачивается
действие нашей истории, то он поймет, что мы отнюдь не имели намерения
оклеветать монашеские ордена.
- Ну, веселый Джилл, как называет вас красотка Мод, - воскликнул Робин, -
о чем это вы думаете? Мне кажется, вы печальны, как заупокойная молитва.
- Баловни... баловни судьбы имеют право веселиться, друг Робин, - ответил
монах, - но те, что стали жертвой ее прихотей, имеют право огорчаться.
- Если вы называете милостями судьбы приветливые взгляды, сияющие улыбки,
нежные слова и сладкие поцелуи девицы, - ответил Робин, - то я могу похвалиться
тем, что я очень богат; но вы, брат Тук, вы, принесший обет бедности, скажите
мне, на каких основаниях вы жалуетесь, что эта своенравная богиня обошла вас?
- А ты делаешь вид, что не понимаешь этого, мой мальчик?
- Я и вправду этого не понимаю. Но я думаю, уж не Мод ли причина вашей
печали? О нет, это невозможно, вы ее духовный отец, ее духовник, и не больше...
ведь так?
- Покажи нам дорогу в ваш дом, - сердито ответил монах, - и перестань без
толку трещать как сорока.
- Не будем сердиться, добрый Тук, - огорчившись, сказал Робин. - Если я
вас обидел, то невольно, а если Мод тому причиной, то тоже против моей воли,
поскольку, честью клянусь вам, я не люблю Мод и, прежде чем сегодня увидел ее,
уже отдал сердце другой девушке...
Монах повернулся к юному леснику, горячо пожал ему руку и с улыбкой
сказал:
- Ты ничем меня не обидел, милый Робин, я часто впадаю вдруг в печаль, и
без всякого повода. Мод не имеет никакого влияния ни на мой нрав, ни на мое
сердце; она веселая и очаровательная девочка, эта Мод; женись на ней, когда
войдешь в возраст, и будешь счастлив... Но ты уверен, что твое сердце больше тебе
не принадлежит?
- Уверен, совершенно уверен... я отдал его навеки. Монах снова улыбнулся.
- Если я веду вас к отцу не самой короткой дорогой, - снова заговорил
Робин после нескольких минут молчания, - то это для того, чтобы не натолкнуться
на солдат, которых барон не преминул послать за нами вслед, как только обнаружил
наш побег.
- Ты мыслишь, как мудрец, и действуешь, как лиса, друг Робин, - сказал
монах, - или я плохо знаю старого палестинского хвастуна, или и часу не пройдет,
как он повиснет у нас на хвосте со своими дурацкими арбалетчиками.
Трое спутников, уже весьма уставших, собирались пройти широкий перекресток
дорог, как вдруг в свете луны они увидели, что по крутому склону во весь опор
спускается всадник.
- Спрячьтесь за деревьями, друзья, - живо сказал Робин, - а я пойду
посмотрю, кто это.
Вооружившись палкой Тука, Робин встал таким образом, чтобы всадник
обязательно его увидел, но тот, казалось, не заметил его и продолжал галопом
скакать вперед.
- Стойте, стойте! - закричал Робин, увидев, что это едет мальчик.
- Стойте! - повторил монах зычным голосом. Всадник обернулся и крикнул:
- О, если у меня нее еще глаза, а не дна ореха, то передо мной отец Тук.
Доброй ночи, отец Тук.
- Прекрасно сказано, сын мой, - ответил монах. - Доброй ночи, и скажи нам,
кто ты.
- Как, отец мой, ваше преподобие не помнит Хэлберта, молочного брата Мод,
дочери Герберта Линдсея, привратника Ноттингемского замка?!
- А, это вы, друг Хэл, теперь я узнал вас. А зачем, позвольте спросить, вы
скачете на лошади так далеко за полночь по лесу?
- Могу сказать вам, потому что вы поможете мне справиться с поручением: я
должен передать сэру Аллану Клеру записку, написанную прелестной ручкой леди
Кристабель Фиц-Олвин.
- А мне отдать лук и стрелы, которые я вижу у вас за спиной, мой мальчик,
- добавил Робин.
- А где записка? - живо спросил Аллан.
- О, - улыбнулся мальчик, - теперь мне не нужно спрашивать у этих
джентльменов их имена. Мод, чтобы объяснить мне, как их различить, сказала: "Сэр
Аллан самый высокий из них, а сэр Робин - самый молодой, сэр Аллан хорош собой,
но сэр Робин еще красивее". Вижу, что Мод не ошиблась, вижу, хотя я не Бог весть
какой судья мужской красоты; про женскую я не говорю, и Грейс Мэй тому
свидетельница.
- Письмо, отдай мне письмо, болтун! - воскликнул Аллан.
Хэлберт бросил на молодого человека долгий удивленный взгляд и спокойно
сказал:
- Держите, сэр Робин, вот ваш лук, вот ваши стрелы; сестра просит вас...
- Черт возьми, мальчик, - снова воскликнул Аллан, - дай мне письмо, или я
вырву его у тебя силой!
- Как вам будет угодно, милорд, - спокойно ответил Хэлберт.
- Я нечаянно вышел из себя, мой мальчик, - уже мягче заговорил Аллан, - но
это такое важное письмо...
- Не сомневаюсь в этом, милорд, потому что Мод настоятельно наказывала мне
отдать его только в ваши собственные руки, если я встречу вас раньше, чем приеду
к Гилберту Хэду.
Говоря это, Хэлберт рылся у себя в карманах, выворачивая их наизнанку;
потом, минут пять притворно порывшись в них, лукавый мальчишка жалостно
воскликнул:
- Я потерял письмо, Боже мой! Я потерял его! Аллан в отчаянии и ярости
кинулся к Хэлу, выбил его из седла и бросил на землю. К счастью, мальчик не
ушибся.
- Поищи у себя в поясе! - крикнул ему Робин.
- Ах, да, о поясе я и забыл, - сказал мальчик, смеясь и взглядом упрекая
рыцаря за бессмысленную жестокость. - Ура! Ура! Клянусь моей возлюбленной Грейс
Мэй! Вот записка леди Кристабель.
И Хэл с криком "Ура! " поднял руку с письмом. Сэр Аллан вынужден был
подойти к нему и выхватить у него драгоценное послание.
- А весточку, которая была предназначена мне, вы тоже потеряли, друг? -
спросил Робин.
- Нет, ее мне поручено передать устно.
- Ну, передавайте, я слушаю.
- Вот она, слово в слово: "Мой дорогой Хэл, - так сказала Мод, - ты
скажешь сэру Робин Гуду, что ему постараются дать знать, когда он сможет прийти
в замок, не подвергая себя опасности, потому что здесь кое-кто с нетерпением
ждет его возвращения".
- А что она мне передала? - спросил монах.
- Ничего, преподобный отец.
- Ни слова?
- Ни слова.
- Спасибо.
И брат Тук в ярости посмотрел на Робина. Аллан же, не теряя ни минуты,
сломал печать на письме и в свете луны прочел следующее:
"Дражайший Аллан!
Когда ты так нежно и убедительно умолял меня покинуть отчий дом, я не
стала слушать и отвергла твои предложения, поскольку полагала, что мое
присутствие необходимо отцу для его счастья, и мне казалось, что он не сможет
без меня жить.
Но я жестоко ошиблась.
Меня как громом ударило, когда после твоего ухода он объявил мне, что в
конце недели я должна стать супругой другого человека, а не моего дорогого
Аллана.
Мои слезы и мольбы были бесполезны. Сэр Тристрам Голдсборо собирается
приехать сюда через четыре дня.
Ну что же! Раз мой отец хочет со мной расстаться, раз мое присутствие для
него тягостно, я его покидаю.
Дорогой Аллан, я отдала тебе свое сердце и предлагаю тебе свою руку. Мод
все подготовит для моего побега и сообщит тебе, как ты должен действовать.
Твоя Кристабель.
P.S. Мальчик, которому поручено передать это письмо, устроит тебе встречу
с Мод".
- Робин, - тут же сказал Аллан, - я возвращаюсь в Ноттингем.
- Вы что, серьезно?
- Кристабель ждет меня.
- Это другое дело.
- Барон Фиц-Олвин хочет выдать ее замуж за одного старого плута, своего
приятеля. Она может избежать этого, только уйдя из дома, и она ждет меня, чтобы
бежать... Вы согласны помочь мне в этом деле?
- От всего сердца, милорд.
- Ну что же, приходите завтра утром. Или Мод, или какой-нибудь ее
посланец, может быть этот мальчик, будут ждать вас у ворот города.
- Я думаю, милорд, что разумнее сначала отправиться к вашей сестре,
которую ваше долгое отсутствие, должно быть, изрядно беспокоит, а на рассвете мы
все вместе отправимся в замок и прихватим с собой нескольких крепких парней, за
чье мужество и преданность я вам ручаюсь. Но тихо! Я слышу, сюда скачут.
И Робин приложил ухо к земле.
- Скачут со стороны замка... это нас ищут солдаты барона. Милорд и вы, брат
Тук, спрячьтесь в кустах, а ты, Хэл, докажи, что ты достойный брат Мод.
- И достойный возлюбленный Грейс Мэй, - добавил мальчик.
- Да, мой мальчик; садись опять в седло, забудь о том, что ты нас
встретил, и постарайся убедить этих всадников, что барон приказывает им
немедленно вернуться в замок; понял?
- Понял, будьте покойны, и пусть Грейс Мэй не подарит мне больше никогда
ни одного ласкового взгляда, если я не сумею ловко выполнить ваше поручение!
Хэлберт пришпорил лошадь, но, едва он успел отъехать, как всадники
преградили ему путь.
- Кто идет? - спросил командир отряда.
- Хэлберт, новый помощник конюшего в Ноттингемском замке.
- Что вы делаете в лесу в такое время, когда все люди, если они не при
исполнении служебных обязанностей, должны спать?
- Да я именно вас и ищу; господин барон послал меня передать вам, чтобы вы
немедленно возвращались: уже час он в нетерпении ждет вас.
- А милорд был в плохом настроении, когда вы с ним расстались?
- Конечно, ведь поручение, которое он вам дал, не требовало столько
времени.
- Мы доехали до деревни Мансфилд-Вудхауз, так и не встретив беглецов. Но
когда мы возвращались, нам повезло, и мы сумели одного захватить.
- Правда? И кого же?
- Некоего Робин Гуда; вон он там, на лошади, крепко связанный, среди моих
солдат.
Робин, стоявший за деревом в нескольких шагах оттого места, осторожно
выглянул, чтобы рассмотреть человека, присвоившего себе его имя, но это ему не
удалось.
- Позвольте мне посмотреть на пленника, - сказал Хэлберт, приблизившись к
солдатам, - я видел Робин Гуда.
- Приведите пленника, - приказал командир. Настоящий Робин Гуд увидел
юношу, одетого, как и он, в костюм лесника; ноги его были связаны под брюхом
лошади, а руки - за спиной; в эту минуту луч луны осветил его лицо и Робин узнал
младшего из сыновей сэра Гая Гэмвелла, веселого Уильяма, или, точнее, Красного
Уилла.
- Но это же не Робин Гуд! - со смехом воскликнул Хэлберт.
- А кто же это? - в растерянности спросил командир.
- Как вы можете знать, что я не Робин Гуд? Вас глаза подводят, мой юный
друг, - сказал Красный Уилл, - я Робин Гуд, понимаете?
- Пусть будет так, значит, в Шервудском лесу двое лучников носят это имя,
- ответил Хэлберт. - А где вы его встретили, сержант?
- В нескольких шагах от дома, где живет человек по имени Гилберт Хэд.
- Он был один?
- Один.
- С ним должны были быть еще двое, потому что Робин убежал из замка с
двумя другими пленниками; впрочем, у него не было ни оружия, ни лошади, он бежал
пешим, и не мог уйти так далеко за такое малое время, если под ним не было
рысака вроде наших.
- Будьте любезны, юный помощник конюшего, - сказал сержант Хэлберту, -
объяснить мне, откуда вам известно, что беглецов было трое? И я снова требую,
чтобы ты немедленно ответил мне, почему ты бродишь посреди ночи в глухом лесу? И
еще скажи мне, как давно ты знаешь Робин Гуда?
- Сержант, сдается мне, вы хотите сменить солдатскую куртку на рясу
исповедника.
- Без шуток, негодяй; отвечай категорично на мои вопросы.
- А я и не шучу, сержант, и в доказательство отвечу на наши вопросы кате...
Как это? Ах, да! Категорично. Начну с последнего, вас это устроит, сержант?
- Начинай, - вскричал выведенный из себя сержант, - иначе я на тебя ручные
кандалы надену!
- Хорошо, начинаю. Я знаю Робин Гуда, потому что видел его, когда он
сегодня утром входил в замок.
- Дальше.
- А по лесу я еду, во-первых, по приказу барона Фиц-Олвина, нашего с вами
господина, и этот приказ вы уже знаете, а во-вторых, еще и по приказу его нежно
любимой дочери, леди Кристабель. Теперь вы удовлетворены, сержант?
- Дальше.
- Я знаю, что бежало трое пленников, потому что Герберт Линдсей,
привратник замка и отец моей молочной сестры красавицы Мод, мне об этом
рассказал; вы удовлетворены, сержант?
Насмешливое хладнокровие мальчика взбесило сержанта, и, не зная, что еще
сказать, он закричал:
- Какой приказ дала тебе леди Кристабель?
- Ах, вот что! - смеясь, ответил мальчик. - Ник
...Закладка в соц.сетях
