Жанр: Классика
Парижане и провинциалы
...ри надеялся, что хотя бы
два-три слова, вырвавшиеся у крестного, помогут раскрыть его планы.
Но Мадлен слишком сильно проголодался, чтобы вести разговор о своих
намерениях, каковы бы они ни были. Он сел за стол, из-за которого недавно встали
оба молодых человека, и прикончил остатки завтрака.
Однако в этом не было ничего, что могло бы подсказать Анри хоть чтонибудь.
Мадлен всегда отличался превосходным аппетитом. В этот день его аппетит
разыгрался сильнее, чем обычно; вот и все.
Тем не менее Анри показалось странным, что Фигаро, обычно евший на кухне и
довольствовавшийся тем, что мог раздобыть сам, был введен лично Мадленом в
столовую и накормлен прямо из хозяйских рук сытной похлебкой.
С чем была связана эта милость, полученная Фигаро из рук хозяина, хоть и
справедливого, но не слишком склонного нежничать со своими собаками?
Без сомнения, это была одна из тех тайн, какими окружил себя Мадлен. После
завтрака Мадлен оделся, сам запряг лошадь в двуколку и
поинтересовался у Анри, готов ли тот немедленно приступить к своим
обязанностям его старшего приказчика.
И, получив утвердительный ответ, он сказал:
- Садись верхом, поезжай в деревню Суси и попроси папашу Огюстена прийти к
нам на ферму завтра утром. Если ты его не застанешь у господина Жибера, то
найдешь его в карьерах.
Папаша Огюстен, управляющий работами у г-на Жибера, кому помимо двух или
трех тысяч арпанов земли принадлежали два карьера, слыл в департаменте
человеком, лучше всех разбирающимся в различных породах камня. Однако оба
карьера, разрабатываемые г-ном Жибером, почти истощились, и можно было
надеяться, что папаша Огюстен согласится отдать свой богатый опыт для разработки
новых залежей камня.
Не говоря ни слова, Анри оседлал лошадь и тронулся в путь.
До Данплё двуколка и верховая лошадь ехали по одной и той же дороге, но
при въезде в деревню Мадлен и Анри расстались.
Анри свернул вправо и направился в Суси.
Мадлен же продолжал свой путь в том же направлении, то есть в сторону
Виллер-Котре.
Три часа спустя каждый из них уже вернулся на ферму.
Анри привез обещание папаши Огюстена быть на следующий день в шесть часов
утра у Мадлена.
Мадлен же вытряхнул все из своих карманов и бумажника на стол.
Он привез тридцать тысяч франков! И вдобавок к этому большую зеленую книгу
с медными застежками.
- Господин приказчик, - обратился он к Анри, - вы окажете мне услугу,
внеся тридцать тысяч франков в статью доходов.
Анри без единого возражения взял перо и чернила и занес тридцать тысяч
франков в статью доходов Мадлена.
- Поистине, - сказал ему тот, - у тебя великолепный почерк.
- Что вы хотите? - отвечал Анри, пытаясь шутить. - Теперь, когда вы мне за
это платите, я стараюсь.
- Возьми эти тридцать тысяч франков.
- Я?
- Да, ты.
- Зачем?
- Чтобы заплатить.
- Заплатить кому?
- Людям, которым мы должны будем выплачивать деньги, и тебе первому, в
конце месяца.
Анри сложил золото и банкноты в сумку и по приказу Мадлена отнес ее в свою
комнату. На следующий день в шесть часов утра, когда Анри еще спал, пришел
папаша Огюстен. Мадлен, вставший с рассветом, ожидал его у ворот фермы. Они были
старые приятели.
Мадлен пошел навстречу папаше Огюстену, и бывший торговец игрушками и
каменолом обменялись сердечным дружеским рукопожатием.
Папаша Огюстен, старик лет шестидесяти, жилистый и худой, как жердь, но
еще полный сил, несмотря на свой возраст, пришел пешком. На нем был его обычный
наряд: тиковые брюки, такие же гетры, серая полотняная блуза в белую крапинку и
картуз с козырьком, из-под которого выбивались несколько седых прядей.
В руках он держал свой метр: тот всегда был при нем, так как служил заодно
и тростью.
Чтобы не задерживаться слишком надолго, Мадлен, подумав, что папаша
Огюстен после своей утренней прогулки охотно пропустил бы стаканчик белого вина,
принес на скамейку около ворот бутылку и два стакана.
Они дважды наполнили стаканы и осушили их.
- Так что же? - спросил папаша Огюстен, поставив стакан на скамейку и
прищелкнув языком в знак одобрения напитка, который имел два преимущества -
освежать, когда жарко, и согревать, когда холодно. - Значит, есть кое-что
новенькое, раз вы прислали ко мне господина Анри с просьбой быть здесь в шесть
часов утра?
- Возможно, да... возможно, нет, папаша Огюстен. И я поджидаю вас, чтобы
узнать ваше мнение. Пойдемте со мной, вы мне скажете, каково ваше суждение о
том, что я вам покажу.
- А! Охотно, господин Мадлен, вы знаете, что я ваш преданный слуга.
- Я знаю, что вы честный и достойный человек, папаша Огюстен, поэтому мой
выбор пал на вас. Еще стаканчик этого винца?
- Нет, благодарю вас, господин Мадлен; честное слово, хватит.
- Ба! А за здоровье Анри?!
- Право, если это за здоровье господина Анри, то я не в силах устоять.
Затем, пока Мадлен наливал ему вина, мастер-каменолом прибавил:
- Бедный господин Анри! Значит, он окончательно разорился?
- Полностью, мой дорогой друг, дотла. В данный момент у него осталось
только его место.
- Так у него есть место... по крайней мере оно хоть не такое уж плохое?
- Пятьсот франков в месяц.
- Шесть тысяч франков в год не идут в сравнение с двадцатью тысячами.
- Что вы хотите, папаша Огюстен! Жизнь состоит из взлетов и падений.
Приступим к нашим делам.
- Да, приступим, - ответил Огюстен.
И, сделав старику знак следовать за ним, Мадлен направился к выработке,
которую он обнаружил благодаря падению Фигаро и обследовал накануне.
Поскольку Мадлен оставил лестницу там, куда опустил ее, он по тропинке,
наполовину уже протоптанной среди колючек и шипов, привел папашу Огюстена к
отверстию колодца, ухватился за две боковые опоры лестницы и первым начал
спускаться под землю.
Мастер-каменолом последовал за ним.
Оба добрались до самой нижней ступеньки лестницы и встали на твердую
землю.
- О-о! - воскликнул папаша Огюстен, оглядываясь вокруг. - И что же это
такое?
- Вы же видите, это чертовски напоминает каменоломню.
Папаша Огюстен постучал по камню медным наконечником своего метра.
- Гм-гм! Надо бы взглянуть на это при свете дня.
- А разве свет фонаря не даст вам ту же картину? - спросил Мадлен.
- О! Разумеется, - ответил мастер-каменолом., Мадлен высек огонь, как это
делал уже вчера; только на этот раз свеча, зажженная им, была не обычной, а
очень большой и толстой - из тех, что вставляют в фонари карет: такие свечи
горят вдвое ярче.
Затем он передал фонарь папаше Огюстену.
Тот левой рукой поднял его так высоко, как только мог, желая осмотреть
стены колодца, и одновременно с этим царапнул их углом своего метра.
- Я попрошу вас, господин Мадлен, пожалуйста, перенесите мне сюда
лестницу, чтобы я мог рассмотреть все вблизи.
Мадлен подвинул лестницу.
- Подержите мой метр, - сказал ему папаша Огюстен. Мадлен взял метр;
папаша Огюстен вытащил из кармана нож, поднялся по лестнице на три четверти ее
высоты и осветил стену.
Затем кончиком ножа он поковырял ее.
- Мягкий камень, - произнес он. - Это уж как водится, ведь почти всегда
пласт, ближе всего после бутовых пород расположенный к перегною, это мягкий
камень. Дайте мне мой метр, чтобы я мог проверить, какова толщина этого пласта.
Он сжал нож зубами, измерил толщину слоя и, передав метр Мадлену,
воскликнул:
- Метр пятьдесят отличнейшего камня! Я буду очень удивлен, если под ним мы
не найдем желтый известняк или даже королевский известняк.
Спустившись на несколько ступенек и исследовав нижний слой, он
пробормотал:
- Как я и говорил! Вот он, королевский известняк, да еще какой! Пласт
толщиной два метра, не меньше. Послушайте, дорогой господин Мадлен, этот камень,
доставленный в парижскую ратушу, будет стоить сорок пять франков за кубометр, ни
на лиард меньше, и это не считая того, что нам будет очень легко перевозить его
в Париж: если я не ошибаюсь, то Урк течет в двух шагах отсюда. За вычетом всех
расходов, и тут уж я считаю с избытком, прибыль составит десять франков с одного
кубометра. Предположите теперь, что владелец карьера заключил с парижской мэрией
договор о поставке пятидесяти тысяч кубометров, - чистая прибыль составит
пятьсот тысяч франков.
- Черт! Ну вы и считаете, папаша Огюстен!
- Я считаю согласно тарифам. Смотрите, вот этот камень, - продолжил
Огюстен, спустившись еще на четыре или пять ступенек и исследуя лезвием ножа
третий пласт, - это настоящий твердый камень, который идет на строительство
оборонительных сооружений. Шестьдесят франков за кубометр, ни одним су меньше.
- Вы насчитываете двадцать франков разницы между мягким и твердым камнем,
папаша Огюстен?
- Я насчитываю между мягким и твердым камнем такую же разницу, какая
существует между сосной и дубом. Мягкий камень режется пилой, как дерево, но
твердый не поддается распиливанию, его необходимо обтесывать. Отсюда и разница в
цене.
- Короче, папаша Огюстен, - сказал Мадлен, - что вы скажете обо всем этом?
- Я скажу, что вы мне сейчас показали настоящий клад, господин Мадлен,
особенно если можно открыть галерею, выходящую на гору, в чем я не сомневаюсь.
- Проход в нее свободен, папаша Огюстен.
- Хорошо; если она открыта, то я взглянул бы на нее.
- Идемте, мой старый друг.
И Мадлен, положив кирку на плечо и ориентируясь по отверстию колодца,
направился к галерее, ведущей на поверхность, и привел папашу Огюстена к стене
из бута.
Оказавшись там, он с ожесточением принялся долбить стену; через десять
минут преграда рухнула и образовался проход, через который мог пробраться
человек.
Мадлен пролез внутрь первым и, увлекая вслед за собой своего спутника,
радостно сказал ему:
- Посмотрите вот на это, папаша Огюстен. Огюстен в свою очередь выступил
вперед, поднес руки к глазам, чтобы защитить их от слишком яркого света, и,
посмеиваясь характерным беззвучным смешком, пробормотал:
- Ну-ну! Тот, кому принадлежит эта каменоломня, вполне может утверждать,
что он родился в рубашке.
Мадлен поклонился папаше Огюстену.
- Как, она ваша?! - вскричал тот.
- Да, папаша Огюстен, и поскольку этим должен заниматься молодой человек,
то я поручил Анри следить за ее разработкой.
- Но господин Анри в этом ничего не смыслит.
- Поэтому-то я и хотел дать ему в помощь кого-нибудь, кто разбирается в
этом, и пригласил вас сюда именно с этой целью. Я положу три тысячи франков
руководителю работ.
- Это хорошая плата, господин Мадлен. У господина Жибера я имел всего
полторы тысячи, а я могу с полным правом сказать, что знаю толк в руководстве
подобными работами.
- Так значит, вы имеете всего полторы тысячи франков у господина Жибера?
- Я сказал, что имел всего полторы тысячи франков, потому что больше не
служу у него.
- И с какого времени?
- Со вчерашнего дня.
- Ну, что же, папаша Огюстен, мне известно, что вы не любите напрасно
терять ваше время, поэтому считайте, что служите у меня с сегодняшнего дня:
начиная с этого утра вам уже идет ваше жалованье.
- Мое жалованье... в три тысячи франков?
- В три тысячи франков... Получайте их и считайте, что мы договорились.
Мадлен протянул руку старому каменолому.
- Господин Мадлен, - сказал папаша Огюстен, пожимая протянутую руку, -
когда человек ведет дела так, как это делаете вы, то он заслуживает, чтобы ему
хорошо служили, и вам не придется жаловаться.
- Не сомневаюсь в этом, - заметил Мадлен. - Теперь же поведем разговор
кратко, но по существу. Сколько хороший рабочий может в день добыть камня в
такой каменоломне под открытым небом, как эта?
- Один метр мягкого камня и пятьдесят сантиметров твердого камня - это
можно сделать нормой для сдельной платы.
- Сколько местных рабочих вы сможете нанять за две недели?
- Около шестидесяти.
- Это годится для начала, но мало для продолжения работ.
- Хорошо, мы объявим набор в других департаментах. Это всего лишь вопрос
денег, и ничего больше.
- Будьте спокойны, деньги будут. Но только необходимо, чтобы ежедневно,
день за днем, из этой каменоломни мне извлекали сотню метров камня.
- Имея двести пятьдесят рабочих рук, вы достигнете этого.
- А когда начнутся работы?
- Ну, это достаточно просто: сегодня у нас четверг; в следующий
понедельник начнем разработку. Это вас устраивает?
- Вполне.
- Теперь замечу, что помимо этой галереи я видел еще три другие, идущие в
трех совершенно противоположных направлениях.
- Их пробили, чтобы убедиться, что по всему плато камень одного и того же
сорта.
- А это так?
- Именно так.
Папаша Огюстен вполне доверял словам Мадлена; но еще больше он верил своим
глазам, поэтому он вернулся в каменоломню, зажег свечу и быстро осмотрел три
другие галереи, изучая различные пласты камня с той же добросовестностью, что и
прежде.
- Теперь, - произнес папаша Огюстен, - господин де
Рамбюто может разрушить Париж до самого основания: у нас достаточно камня,
чтобы отстроить его заново.
- Пусть он его разрушит, а мы быстро сделаем на этом состояние. Мне
необходимо иметь пятьсот тысяч франков в год.
- Доверьте мне вести работы, господин Мадлен, и вы получите не пятьсот
тысяч франков в год, вы получите миллион.
- В тот день, когда я заработаю миллион, если это случится за один год,
папаша Огюстен получит сто тысяч франков из этой суммы.
- Отлично! - воскликнул папаша Огюстен, засмеявшись. - Значит, я могу
жениться, и у моих детей будет пять тысяч ливров ренты.
Мадлен и папаша Огюстен вернулись на ферму. Анри уже встал и ждал их.
- Извините, дорогой крестный, - вместо приветствия сказал Анри, - это мой
последний день безделья.
Мадлен наклонил его голову и поцеловал юношу в лоб, как делал это, когда
тот был ребенком, а затем произнес:
- Анри, из своих тридцати тысяч франков я открываю кредит в десять тысяч
франков папаше Огюстену.
И, повернувшись к каменолому, спросил:
- Этого достаточно, чтобы дело двигалось?
- Не только двигалось, но и мчалось со всех ног.
* XLII
ЧТО МАДЛЕН СОБИРАЛСЯ ДЕЛАТЬ В ПАРИЖЕ
В тот же вечер Мадлен, взяв у папаши Огюстена опись различных сортов
камня, который они могли поставлять, уехал в Париж.
Первое, что он сделал, прибыв в столицу современных франков, это
отправился к своему портному и заказал черный сюртук, черный редингот и такого
же цвета панталоны, но уже не широкие и мешковатые, какие он носил в прошлом,
отправляясь в "Три короны" или в "Сиреневый хуторок", а такие, какие
соответствовали его новому положению владельца каменоломни стоимостью в
несколько миллионов, прибывшего предложить мягкий камень, королевский известняк
и твердый строительный камень виднейшим архитекторам Парижа.
Но Мадлен не счел уместным ждать выполнения своего заказа, чтобы нанести
визит своему другу Пелюшу. Он только взял с собой внушительных размеров корзину
с дичью - с двумя кроликами, двумя куропатками и двумя фазанами, а также не
менее внушительных размеров корзину с рыбой - двумя карпами, угрем, уловом
голавлей и полусотней превосходных раков.
И вот в одно прекрасное утро с высоты своего табурета, на котором он
восседал около супруги, г-н Пелюш, как и в самом начале этой истории, когда
события, описанные нами на этих страницах, еще не омрачили заботами его
величественный лоб, увидел через стекло витрины "Королевы цветов" Мадлена,
одетого в свой деревенский наряд, с корзинами в обеих руках.
Надо сказать, что первым порывом г-на Пелюша было закричать: "Мадлен! О,
этот несчастный Мадлен! " и броситься ему навстречу.
- Держите себя в руках, господин Пелюш, - язвительным тоном заметила ему
супруга. - Не забывайте о том оскорблении, которое нанес этот человек вашей
дочери, а следовательно, и вам.
- Нет, - ответил г-н Пелюш, - в этом нет ничего оскорбительного. Господин
Анри - прекрасный молодой человек, и если его и можно в чем-то упрекнуть, так
лишь в том, что он слишком деликатно обошелся с этим разбойником-американцем,
как нарочно явившимся из своего Монтевидео, чтобы разрушить наши надежды.
- И к счастью, - еще более язвительно продолжила г-жа Пелюш, - прибывшим
как нельзя более кстати, чтобы расстроить эту свадьбу, которая могла бы лишить
нас всего состояния.
- Замолчи! - произнес г-н Пелюш тем повелительным тоном, к которому он
прибегал в особо торжественных случаях. - Вот и Мадлен.
Госпожа Пелюш поджала губы, но ничего не ответила. Мадлен как раз открывал
дверь.
- Здравствуйте, друзья, - приветствовал он их, - здравствуйте! Я сегодня
вечером пригласил сам себя к вам на обед и принес вам закуски и жаркое.
И он опустил обе корзины на пол.
- Ты же знаешь, что и без этого ты для нас всегда желанный гость, дорогой
Мадлен, - произнес г-н Пелюш, уже на расстоянии четырех шагов от него разводя
руки, как это делают в театре.
Но раньше чем Мадлен обнял своего друга, Камилла, находившаяся на
антресоли, где она обитала, и оттуда увидевшая Мадлена, спустилась вниз и
бросилась на шею своему крестному.
Мадлен воспользовался этим долгим объятием, чтобы опустить в карман
шелкового передника девушки письмо, которое он предложил написать своему
крестнику и которое взялся доставить в руки адресату.
Хотя Камилла боялась щекотки не меньше Эльмиры, она даже не вздрогнула,
почувствовав руку Мадлена, мнущую шелк ее одежды, и, напротив, лишь сильнее
прижалась губами к его щеке, повторяя:
- Крестный, дорогой крестный!
Объятия г-на Пелюша, который за это время успел несколько остыть под
разгневанным взглядом Атенаис, были менее восторженными, чем объятия Камиллы, но
тем не менее подобающими для друга, чье общественное положение обязывает
проявлять некоторую сдержанность.
После настала очередь г-жи Пелюш; она удовольствовалась реверансом в ответ
на почтительный и натянутый поклон Мадлена.
Затем открыли обе корзины.
Мадлен, надо признать, немного рассчитывал на то, что этот подарок
позволит ему вновь завоевать сердце г-жи Пелюш, поскольку он знал, что она
прежде всего экономная хозяйка.
И в самом деле, когда г-жа Пелюш увидела, как из первой корзины
вытаскивают двух кроликов с их серым мехом, двух куропаток в их красных сапожках
и с пестрой грудкой, фазана с шеей красновато-коричневого цвета с золотистым
отливом и с длинным хвостом, острым, словно кинжал; а из другой - карпов с
позолоченным круглым брюхом, угря, тут же поползшего, точно он только что вылез
из реки, и раков, которые, не заботясь об оставшихся на дне корзины голавлях,
взбирались по ее стенкам, падали на пол и разбегались во всех направлениях, -
глаза ее оживились. Одним взглядом, каким хозяйка окидывает сразу всю плиту,
какой бы большой та ни была, она представила себе, как кролики тушатся в белом
вине в сотейнике, угорь и один из карпов варятся в винном соусе в котле,
куропатки жарятся на вертеле, раки краснеют в кастрюле и, несмотря на это
потрясающее изобилие, на следующий день остаются еще самый большой карп и фазан,
лежащие на полках кладовой!
- Барышни, - сказала она, - помогите-ка мне поймать этого угря и собрать
раков.
В магазине г-на Пелюша развлечения были редкостью, поэтому девушки,
несмотря на страх перед этим угрем, походившим своей величиной еще больше, чем
формой, на змею, и перед этими раками, опирающимися на хвосты и выставляющими
против их изящных белых пальчиков свои уродливые черные клешни, а возможно, как
раз из-за этого страха - женщины не всегда ненавидят то, что внушает им страх, -
они немедленно выступили против беглецов в шумный крестовый поход, в котором
мадемуазель Пелюш стала Готфридом Бульонским.
Сила осталась за законом, как говаривал г-н Пелюш: угорь и раки были
водворены обратно в корзину, где ожидали теперь того часа, когда им придется
переселиться в котел и кастрюлю.
Вот только вполне возможно, что закон этот показался им несправедливым.
Господин Пелюш, в отличие от своей супруги, с грустью следил за
распаковкой дичи и рыбы. Он думал о своем прекрасном украшенном резьбой
ружье, бившем так метко, когда Мадлен стрелял одновременно с ним; он думал о тех
блестящих охотах на землях Норуа, которые полагал уже своими или, по крайней
мере, землями своего зятя; он думал о том высоком благоухающем клевере, который
он беспечно топтал ногами в своем пренебрежении к живым цветам и растениям; он
думал о тех лежащих на земле охапках соломы, откуда, если приподнять их носком
башмака, порой вылетала куропатка, отставшая от стаи; он думал о зарослях
кустарника, которые раздвигал дулом ружья, в то время как с другой стороны из
них выскакивал кролик, причем г-н Пелюш успевал заметить лишь белый хвост
зверька: тот скрывался в другом кустарнике, прежде чем наш охотник вскидывал
ружье к плечу; он думал, наконец, о том славном лесном массиве Вути где, подобно
Геркулесу в Немейском лесу, ему пришлось сражаться с чудовищем, шкуру которого
он привез с собой в качестве трофея, - и, мечтая обо всем этом, он тяжело
вздохнул.
Этот вздох заставил Мадлена поднять глаза.
- О чем ты думаешь? - спросил он своего друга.
- Я вспоминаю о тех прекрасных днях, которые более никогда не вернутся, -
ответил г-н Пелюш, пытаясь придать своему голосу и лицу меланхолическое
выражение.
- Но почему же эти прекрасные дни больше не вернутся?
- Ведь земли, где мы совершали наши подвиги, перешли в чужие руки.
- Как видишь, у нас осталось их еще достаточно, чтобы наполнить дом дичью
и поделиться ею с нашими друзьями.
- Но ведь там мы встретимся с людьми, которых не должны более видеть.
- А почему ты больше не должен видеть этих людей или, точнее, этого
человека?
- После того, что произошло?
- А что произошло? - спросил Мадлен. - Молодой человек, красивый,
добропорядочный, безупречного поведения, считавший себя богатым, полюбил твою
дочь и был любим ею. В тот час, когда ему предстояло жениться на ней, то есть
когда должно было исполниться его самое заветное желание, он узнал, что
состояние, которое, по его мнению и мнению всех кругом, было его собственностью,
принадлежит другому. Ему было достаточно сказать одно слово, чтобы сохранить его
целиком, подать один знак, чтобы у него осталось хотя бы половина. Однако он не
сказал этого слова, не подал этого знака и принес свое счастье в жертву
чрезмерной щепетильности. Но где, черт возьми, ты видел, чтобы чрезмерная
щепетильность служила поводом, чтобы не встречаться с людьми?
- О! Я не отрицаю, что господин Анри - человек достойный во всех
отношениях. И в ту минуту, когда ты входил в эту дверь, я как раз говорил
госпоже Пелюш... Что я говорил тебе, Атенаис?
- Такое, что излишне повторять в присутствии вашей дочери.
- Почему же, - возразил Мадлен, - излишне повторять в присутствии Камиллы,
что она подарила любовь человеку, достойному ее во всех отношениях? Ну так я вам
говорю, что вы встретитесь вновь и что вы будете несказанно рады этой встрече.
- Я, разумеется, со своей стороны... Я не имею ничего против господина
Анри, и если только случай сведет нас...
- Да, - заметила Атенаис, - но пускай он не слишком рассчитывает на
подобный случай.
- Хорошо, - сказал Мадлен, - я приглашаю вас всех через полгода на
открытие сезона охоты ко мне на ферму.
- Но, - произнес г-н Пелюш, - ведь земли больше не принадлежат господину
Анри. Где же мы будем охотиться?
- Сначала на плоскогорье, где я убил всех этих куропаток, этих кроликов и
этого фазана, а потом и на всех других землях. Они совсем не обязательно должны
принадлежать господину Анри, чтобы я и мои друзья имели возможность охотиться на
них.
- Я надеюсь, господин Пелюш, - произнесла Атенаис самым язвительным тоном,
- что вы не позволите вашей дочери вновь встретиться с этим молодым человеком.
- О отец... - прошептала Камилла, умоляюще складывая руки.
- Пусть время само рассудит, госпожа Пелюш, - заметил Мадлен. -
Благоразумный человек никогда не связывает себя обязательствами ни за, ни
против, если речь идет о будущем. А сейчас, - продолжил он, - мне надо сделать
кое-какие покупки, не ждите меня раньше ужина.
Затем, обращаясь к г-ну Пелюшу, он спросил:
- Станция наемных кабриолетов по-прежнему находится в арке ворот на улице
Сент-Оноре?
- Прекрасно! - пробормотал Пелюш. - Он собирается взять наемный кабриолет,
когда вполне можно довольствоваться экипажем за двадцать пять су, и это
разорившийся человек!
- Во-первых, дорогой мой Пелюш, разорен Анри, а вовсе не я. Я вернул себе
двадцать тысяч франков, которые мне были должны и на которые я уже не
рассчитывал; ты видишь, что мое состояние, напротив, увеличилось на треть. Кроме
того, в наемном кабриолете я сделаю все свои покупки за один день, в то время
как в экипаже за двадцать пять су на это потребовалось бы три дня: как видишь -
твои расчеты неудачны. И наконец, мой дорогой Пелюш, - добавил Мадлен, взяв в
кармане пригоршню золота, - даю тебе слово, что, как я приехал в Париж с моими
деньгами, так и вернусь домой с ними же, поскольку, вероятно, не потрачу того,
что взял с собой.
И, сказав это, Мадлен раскрыл под самым носом у г-на Пелюша ладонь, на
которой лежало пятнадцать или восемнадцать сотен франков наполеондорами и
луидорами.
Странное дело! Какими бы богатыми ни были люди, работающие с бумагами,
даже если через их руки проходит в день простых векселей на сто тысяч франков,
вид золота всегда производит на них впечатление.
Господин Пелюш склонился перед золотом Мадлена и замолчал.
Однако, когда Мадлен вышел, он, повернувшись к г-же Пелюш, сделал головой
и плечами движение, как бы говорившее: "Ты видишь! "
- Разумеется, - поняв мужа, ответила Атенаис. - Он проматывает свой
капитал, а когда он его промотает, то прибежит к вам за помощью.
- О сударыня! - пробормотала Камилла. - Мне думается, мой крестный слишком
горд, чтобы просить милостыню у кого-либо.
- Сударыня, - в свою очередь заявил г-н Пелюш, - я не знаю, проматывает ли
мой друг Мадлен свой капитал или свои доходы, но одно я знаю точно: если бы не
он, то вы, весьма вероятно, лишились бы супруга, а Камилла - отца. Он спас мне
жизнь, и в этот день я сказал ему: "Мадлен, касса "Королевы цветов" отныне твоя
касса". И если он пожелает взять оттуда разумную, понятное дело, сумму, то под
расписку он ее получит.
- О отец, мой добрый отец!
...Закладка в соц.сетях
