Жанр: Классика
Парижане и провинциалы
.... И весьма странно, сударь, что это я,
вовсе не будучи матерью Камиллы, тем не менее сочла необходимым принять все меры
предосторожности в этом деле, в котором на карту поставлено ее будущее. Я
провела в Виллер-Котре всего лишь полчаса, но этого времени оказалось
достаточно, чтобы я подержала в своих руках акт, о котором идет речь.
- Вы правы, мой милый друг, - вскричал г-н Пелюш. - Мадлену следует
объясниться, и я знаю...
Произнося эти слова, он поднес руку к шпингалету, собираясь открыть окно,
но Атенаис удержала его.
- Для чего? - сказала она. - Послушайте меня. Я имею право чувствовать
себя оскорбленной вашим поведением. Когда вы женились на мне, Камилле было три
года; выйдя из церкви, вы подвели меня к колыбельке, где она спала, взяли ее на
руки и сказали мне: "Вы будете ей хорошей матерью, не правда ли? " Я дала вам
это обещание и, полагаю, имею право утверждать, что я неукоснительно следовала
своему слову. Разве могла я ожидать, что ко мне отнесутся как к чужой в таких
серьезных обстоятельствах? Тем не менее клянусь вам, я готова поступиться моим
достоинством супруги и приемной матери, если буду знать, что эта жертва
обеспечит счастье той, которую я так долго считала своей дочерью. К несчастью, я
опасаюсь, что дело обстоит вовсе не так. Выгоды, картину которых вы мне
обрисовали, выглядят в моих глазах сильно омраченными тайной рождения и тайной
происхождения состояния. У меня с трудом укладывается в голове, как вы, Анатоль,
чья честность и порядочность никогда не вызывали ни малейших сомнений, как вы
решились впутаться в такое темное дело.
- Все, что ты говоришь, весьма справедливо, и именно поэтому я хотел бы
узнать у Мадлена...
- Ради чего? Более ловкий, чем вы, господин Мадлен сумеет внушить вам все
что пожелает. Стоит ли добавлять к его триумфу скромное удовольствие видеть вас
смиренно вымаливающим запоздалые объяснения?
Господин Пелюш в досаде кусал губы. Атенаис, заметив, что ей удалось
нащупать его больное место, продолжала:
- А впрочем, к чему приведут его объяснения? Разве они дадут этому так
называемому виконту недостающую запись в книге актов гражданского состояния?
Сделают ли менее двусмысленным происхождение его богатства? Нет. Если в мое
отсутствие вы были достаточно неосторожны, позволив делу зайти так далеко, что
разрыв уже невозможен, то лучше всего нам не показывать наших сожалений и
промолчать. Если, напротив, - продолжала г-жа Пелюш, понизив голос, - вы не
считаете себя безусловно обязанным...
- Черт возьми! - сказал г-н Пелюш. - Слава Богу, до нотариуса дело еще не
дошло, и я в любой момент могу...
- Что?
- Откланяться Мадлену и вернуться на улицу Бур-л'Аббе.
- И поверьте мне, Анатоль, чем быстрее мы это сделаем, тем будет лучше.
Господин Пелюш ходил по комнате, почесывая голову и выказывая все признаки
сильнейшей растерянности. Разумеется, он был далек от того, чтобы решиться на
отказ от этой свадьбы, которая в конце концов стала вызывать в нем такой
восторг, и тем не менее этот его восторг все же был достаточно сильно подорван;
г-жа Атенаис, заметив это, испытывала сильное желание покончить с его
колебаниями. Свою нелюбовь к Мадлену она неминуемо должна была перенести на
жениха Камиллы, которому он покровительствовал. Однако недоброжелательность
Атенаис, возможно, не повлекла бы никаких действий с ее стороны, если бы не
отягчающие обстоятельства, сопровождавшие решение г-на Пелюша. Привыкшая, что с
ней советуются как с оракулом, привыкшая деспотически царить как в доме, так и в
магазине, Атенаис расценила молчание мужа как самую кровную обиду. Ни объяснения
Мадлена, ни протест, на который он отважился, не смогли успокоить ее возмущение,
и она, вероятно, в конце концов настояла бы на своем, если бы в то время, когда
она собиралась заговорить, не постучали в дверь комнаты.
Мадлен, уже с давних пор знавший слабости старого друга, испытывал
определенное беспокойство насчет последствий супружеских переговоров. Он отыскал
Камиллу, и та, едва переводя дыхание, побежала к родителям.
Войдя в комнату, она бросилась мачехе на шею и горячо расцеловала ее.
Госпожа Пелюш столь же нежно ответила ей с большим волнением, толи, искренним,
то ли притворным.
- Как хорошо, что вы приехали, матушка! Теперь наше счастье будет полным.
Лоб г-на Пелюша нахмурился. Несколько слезинок скатились между ресниц
Атенаис.
- Дорогое дитя! - ласково произнесла она. - Я никогда не утешусь, если ты
будешь несчастна!
- Несчастна?! - подхватила Камилла с ангельской улыбкой. - Вот то слово,
которое никогда не придет вам на ум, как только вы увидите Анри.
- Бедное дитя! - продолжила г-жа Пелюш все тем же слезливо-жалостливым
тоном. - Увы! В твоем возрасте, в тех обстоятельствах, в каких ты находишься,
эти заблуждения вполне извинительны, но мы не можем разделить их.
- Что вы хотите сказать, матушка? - с беспокойством вскричала Камилла.
- Не отчаивайся, дитя! Твоя мать, ты это знаешь, воплощенная мудрость и
благоразумие; она находит, что мы оба несколько поторопились, и, возможно, она в
чем-то права, - промолвил г-н Пелюш.
- О! По крайней мере, пусть она хотя бы познакомится с Анри, прежде чем
осуждать нас, отец!
- Дитя, - нравоучительно продолжил г-н Пелюш, - я не сомневаюсь в его
совершенствах, однако я продолжаю отстаивать свое мнение. Наряду с личными
мотивами есть и другие, судить о которых могут одни лишь родители, и если эти
мотивы, на их взгляд, несовместимы с первыми, то их долг потребовать от дочери,
чтобы она пожертвовала своими привязанностями.
При этих словах Камилла побледнела, и ее глаза наполнились слезами.
- Да, - сказала она нетвердым голосом, - и в равной степени долг дочери
уважать волю своих родителей. Мой отец всегда находил во мне сколь нежное, столь
и покорное дитя, пусть он только скажет...
- Та-та-та! - вскричал г-н Пелюш, уже потрясенный волнением дочери. - Дело
еще не зашло так далеко. Мы слишком поторопились, это очевидно, теперь надо
посмотреть, надо подумать.
- Ты совершишь большую ошибку, если будешь так отчаиваться, - добавила гжа
Пелюш. - Если твой отец решит, что этот союз тебе не подходит, обещаю, что я
сама примусь на поиски и найду тебе мужа, который через неделю покажется тебе не
менее очаровательным, чем тот, кого ты потеряешь.
- О матушка, - сказала Камилла, печально улыбнувшись, - это было бы
бесполезной заботой.
- Почему?
- Потому что если я не буду принадлежать Анри, то я не буду принадлежать
никому более.
Камилла произнесла эти слова с твердостью и необычной решительностью; г-жа
Пелюш ответила ей взрывом нервного и резкого смеха. Тогда девушка простерла руку
к небольшому распятию из слоновой кости, висевшему над кроватью и видневшемуся
сквозь занавески алькова, и воскликнула:
- Клянусь в этом перед Господом!
Клятва, произнесенная Камиллой без малейшей выспренности, несла на себе
отпечаток такой холодной, такой обдуманной решимости, что она ужаснула г-на
Пелюша.
- Камилла! Камилла! - вскричал он голосом, в котором одновременно
слышались мольба и угроза.
- Мой добрый отец, - сказала девушка, поворачивая к нему свое лицо,
залитое слезами. - Я повторяю вам, что, какова бы ни была ваша воля, я
подчиняюсь ей с уважением и моя нежная привязанность к вам не станет от этого
меньше; но я не думаю, что в вашей власти потребовать больше, чем это отречение,
а оно будет полным; отныне прошу вас никогда более не заговаривать со мной о
других партиях и еще об одной милости - не сообщать мне те причины, по которым
вы отказались от союза, еще вчера вами одобренного. Я не знаю, но мне кажется,
что я не переживу этого удара, такого жестокого, и если я должна... вас
оставить, то я хочу умереть с утешительным для меня убеждением, что Анри достоин
меня; я хочу умереть, любя его.
Волнение Камиллы было таким глубоким, что она принуждена была сесть; малопомалу
ее бледность усиливалась; девушка делала заметные усилия, чтобы
продолжать говорить, и ей это удавалось лишь благодаря крайнему напряжению всей
ее воли.
В то время, когда последнее слово слетело с ее губ, ее голова откинулась
назад, глаза наполовину закрылись, дрожь в последний раз пробежала по губам, и
она безжизненно застыла.
При виде дочери, потерявшей сознание, г-н Пелюш утратил рассудок: пока
Атенаис, несколько растерянная подобным исходом, давала девушке вдыхать
нюхательную соль, он бросился к ногам дочери, взял ее руки, покрыл их поцелуями,
говоря при этом с ней так, будто она могла его слышать.
- Ты выйдешь за него, девочка! - говорил он. - Ты выйдешь за него! Разве
же мог я знать, что он так глубоко пустил корни в твоем сердце? И раз я говорю
тебе, что ты выйдешь за него замуж, приди же в себя! Ах, Боже мой! Как мне
больно видеть ее такою! Боже, не умерла ли она? Я согласен, дитя мое, я
согласен, и какая нам, впрочем, разница, не правда ли, Атенаис, откуда к нему
пришли пятьсот тысяч франков? Я прошу тебя, скажи ей сама, что она выйдет за
него... Открой глаза, Камилла, умоляю тебя, заговори.
Причитания бедного отца услышал Мадлен. Он тут же прибежал. Увидев Камиллу
без чувств, он не мог удержаться, чтобы не бросить на г-жу Пелюш гневный взгляд,
но, занявшись прежде всего Камиллой, он распахнул окно и, подняв кресло вместе с
сидевшей в нем девушкой, поднес его поближе к потоку свежего воздуха,
благотворное воздействие которого не замедлило сказаться.
Едва г-н Пелюш увидел, что в тусклом взгляде Камиллы появляется какой-то
блеск, а ее губы вновь приобретают алый оттенок, он с восторгом обнял и
поцеловал ее, возобновив свои заверения, что не станет препятствовать ее
свадьбе, но Мадлен закрыл ему рот рукой.
- Минуту! - сказал он. - Не подслушивая возле двери, я все же догадался, о
чем тут только что шла речь, и я больше не признаю за тобой права говорить об
этой свадьбе, прежде чем ты не выслушаешь меня. Твоя дочь приходит в себя,
остается лишь дать ей выпить стакан подслащенной воды, и госпожа Пелюш займется
этим. Мы же с тобой пройдем в сад, так как тебе, и только тебе одному, я хочу
сделать признание.
Госпожа Пелюш кусала от досады губы: она понимала, что этот разговор
завершит то, чему положили начало слезы и обморок Камиллы, и что она
окончательно утратила то небольшое преимущество, которое завоевала в начале
своего разговора с супругом. Эта двойная неудача не внушила ей более
благожелательных чувств к будущему зятю, совсем наоборот; но Атенаис была
женщина; она, ни минуты не колеблясь, притворилась покорной, дав себе твердое
обещание отплатить за это поражение, если только представится случай.
Когда Камилла вновь обрела силы, она выразила желание подняться к себе в
комнату. Бедная девушка ни слова не слышала из заверений отца; ее мачеха не
сочла нужным сообщить ей о перемене, происшедшей в уме г-на Пелюша, и,
уверенная, что ей предстоит навсегда расстаться с тем, кого она любила, Камилла
испытывала необходимость остаться в одиночестве, чтобы вдоволь выплакать свое
горе.
Атенаис помогла Камилле лечь на кровать, и в ту минуту, когда она уже
готовилась сойти вниз по лестнице, на первых ее ступеньках послышалась тяжелая
поступь: это возвращался г-н Пелюш; лицо достойного торговца цветами сияло.
- Ах, Атенаис, - закричал он, даже не дав себе времени войти в комнату, -
Атенаис, как ты ошибалась, наш друг Кассий не просто порядочный человек, это
человек такой честности... такой честности... античной честности, как и его имя!
- Я никогда в этом не сомневалась, - с насмешкой в голосе произнесла г-жа
Пелюш. - И я была заранее убеждена, что вы поверите всему, что ему вздумается
рассказать вам.
- И главное, - продолжал г-н Пелюш, - главное то, что ты можешь успокоить
свои опасения, моя козочка. Состояние молодого человека принадлежит
действительно ему самому, оно пришло к нему из рук того, от кого Никогда не
бывает оскорбительно получать дар, из рук отца: Мадлен владел им лишь на
основании фидеикомисса. Каково! Помнишь ли ты его в этом длинном рединготе из
облезлого кастора, когда он приходил ко мне занять сто су, а ты утверждала, что
я кончу свои дни в нищете, если одолжу их ему? Могла ли ты подозревать, что у
него в кармане этого редингота лежат пятьсот тысяч франков?
- В самом деле, это так невероятно, - сказала г-жа Пелюш с едва заметной
насмешливой улыбкой.
- Славный Мадлен, мне кажется, что я полюбил его еще больше, когда узнал,
что он способен жить в нищете и позволять опротестовывать свои векселя, имея под
рукой целую кучу золота, не принадлежавшую ему.
- Конечно, это все в самом деле прекрасно, - согласилась Атенаис, - но
рассказал ли он вам, как, в силу каких обстоятельств такая значительная сумма
была доверена именно ему, почему ему было отдано предпочтение перед другими?
Господин Пелюш ответил не сразу, и проступившая на его лице краска, а
также его колебания свидетельствовали о его затруднении.
- Нет, - ответил он. - Впрочем, это его тайна, и я не считаю себя вправе
спрашивать его об этом.
С проницательностью женщины г-жа Пелюш отлично поняла, что Мадлен ничего
не утаил от г-на Пелюша, но потребовал от него держать в полном секрете
некоторые подробности этой исповеди.
- Пойдем, - продолжал торговец цветами. - Идем же скорее сообщим нашей
девочке, что она будет виконтессой, ибо она ею будет: ведь я видел выдержку из
акта гражданского состояния, - добавил он, наклоняясь к уху супруги и понижая
голос. - Он является надлежащим образом признанным сыном, если и не законным
ребенком господина Адемара Себастьена Луи, виконта де Норуа; у нас недостает
лишь сведений о матери, и, черт возьми, нам придется обойтись без них.
Госпожа Пелюш последовала за мужем. Убежденная в бесполезности
немедленного сопротивления, но по-прежнему исполненная решимости отомстить либо
до свадьбы, либо после нее за то первое поражение, которое потерпела ее
супружеская верховная власть, она поступила лучше, чем просто смирилась: она
казалась вполне довольной.
Какое бы общественное положение ни занимала женщина, под ее личиной всегда
таится дипломат. Несговорчивая, упрямая торговка с улицы Бур-л'Аббе сразу же
овладела искусством притворства; уязвленная в своей гордыне, она от всего сердца
возненавидела Мадлена и Анри, главных, хотя и косвенных виновников испытанного
ею унижения, и именно с ними она вела себя любезнее всего.
Однако под предлогом того, что ей необходимо блюсти интересы торгового
дома, она отвергла все настойчивые просьбы погостить подольше и, после того как
было условлено, что свадьба состоится через две недели, уехала на следующее же
утро.
* XXXI
НЕЖДАННАЯ ВСТРЕЧА
Подписание контракта должно было состояться в следующую субботу. В
ожидании этого дня г-н Пелюш и его дочь вернулись в Париж. Камилла, не
придававшая особого значения кокетству, предпочла бы остаться в Норуа, но г-н
Пелюш был другого мнения.
Анри как-то обмолвился о свадебных подарках, какие он собирался
преподнести своей нареченной невесте, и самолюбие достойного фабриканта, уже
сверх меры страдавшее, решило отомстить за себя и не дать себя превзойти в
великолепии приданого. Отныне охота отошла для г-на Пелюша на второй план, и
если бы кто-либо послушал, как. он интересуется чисто женскими вопросами,
определяет рисунок кружевной прошивки, обсуждает достоинства венецианских,
валансьенских, брюссельских или английских кружев, то он вполне мог был
заподозрить, что невестой является сам цветочник.
Чрезмерные траты, которым он предавался, не могли никоим образом примирить
г-жу Пелюш с этой свадьбой. Покупки выявили те глубочайшие различия, какие
существовали между этими двумя натурами, чье сходство было лишь чисто внешним.
Разумеется, г-н Пелюш не был бездумным расточителем, но его бережливость была
относительной. Достаточно было задеть его тщеславие, как он тут же развязал свой
кошелек, скупость же Атенаис никогда не шла ни на какие уступки, какое бы
чувство не двигало г-жой Пелюш в это время.
Она вынесла из своей провинции культ белья и относилась к полотну с
нежностью коллекционера; Атенаис любила белье ради него самого, исходя из своей
привязанности, из своего темперамента, если можно так сказать о ней, а не за то,
сколько оно стоило. Методично складывать стопки простынь, с библиофильским
интересом сортировать дюжины салфеток, рубашек и платков, ароматизировать их с
помощью кусочков корневища ириса, нанизанных в виде четок, - вот что служило ей
наилучшим отдыхом, тогда как такое важное событие, как стирка, было самой
серьезной ее заботой. Многие и не подозревают, что жавелевая вода, скребница из
ростков пырея и все другие средства, которые парижане используют для быстрого
отбеливания белья, нимало не заботясь о том, что оно становится от этого тоньше,
могут стать причиной бессонницы и страданий у женщин, разделяющих невинную
страсть Атенаис.
Поэтому невозможно себе представить, чтобы г-жа Пелюш упустила столь
законную возможность удовлетворить свои желания под предлогом того, что она
заблаговременно готовит приданое для Камиллы. Та была еще ребенком, когда ее
мачеха, якобы благодаря какой-то совершенно невероятной случайности - женщины
никогда не употребляют другого прилагательного для характеристики подобного рода
покупок, - уже снабдила ее рядом важнейших принадлежностей, необходимых при
вступлении в семейную жизнь.
Эти первые предметы были торжественно уложены в шкаф. Постепенно и другие
не замедлили присоединиться к ним, а поскольку подобных случайностей с каждым
днем становилось все больше и больше, то белья очень быстро собралось такое
количество, что дубовые полки, служившие ему храмом, грозили не выдержать
тяжесть этого сокровища. Там эти вещи лежали в ожидании дня, о котором еще никто
и не помышлял, и перебирать их было излюбленным развлечением г-жи Пелюш; они
были призваны вызывать умиление у некоторых соседок, пользующихся особым доверим
жены цветочника, свидетельствуя о ее привязанности и нежной заботе о дочери
мужа.
Естественно, что при первых же произнесенных г-ном Пелюшем словах о
приданом его провели к шкафу, деревянные створки которого распахнулись не без
торжественности. Однако впечатление, произведенное этим показом на хозяина
"Королевы цветов", оказалось далеко от ожидаемого.
Правда, Камилла нашла все прелестным; она бросилась на шею своей мачехе и
горячо расцеловала ее; но г-н Пелюш при виде этих пирамид белья, от времени
несколько пожелтевшего и напоминавшего цветом прогорклое сало, многозначительно
поморщился и заявил, покачивая головой, что, будучи красивым и выглядя весьма
богато, это приданое тем не менее не соответствует тому положению, которое его
дочь призвана занять в обществе.
Достойный фабрикант даже и не подозревал, что этими словами наносит
сильнейший удар одновременно и гордости, и скаредности своей супруги: гордости -
отнесясь пренебрежительно к ее выбору, а скаредности - сделав необходимым
приобретение нового приданого, то есть заставляя ее примириться со значительными
расходами.
Как все те, кто скользит по наклонной поверхности в пропасть и кого
собственные усилия лишь подталкивают к бездне, г-н Пелюш, желая излечить только
что нанесенную им рану, смертельно растравил ее: простодушие цветочника
заставило его совершить бестактность - предложить своей жене взять в подарок то,
что он только что счел недостойным для своей дочери.
Госпожа Пелюш сделала попытку улыбнуться, кусая губы, и ничего не
ответила; но зародыш ненависти поселился и стал расти в ее душе, которую
природная посредственность до тех пор делала неспособной ни на добро, ни назло и
которую с нравственной точки зрения можно было определить одним словом:
"холодная".
Она упорно отказывалась участвовать во всех покупках, задуманных ее
супругом; между тем она вовсе не собиралась отказываться от своего права
осуждать и, когда г-н Пелюш с триумфом раскладывал перед ней дорогостоящие
тряпки, выбранные им самим, доставляла себе удовольствие со злорадством
доказывать ему, что его просто обворовали.
Это противодействие, которое он впервые встречал в собственной семье,
вызывало сильнейший гнев г-на Пелюша, испытывавшего врожденный страх перед
всякими противодействиями. Но его гнев быстро проходил: он убеждался, что
колкости супруги объясняются легким разочарованием, которое ей доставляла его
твердость. Он возлагал надежды на то, что время, благоразумие, а главное -
счастье Камиллы помогут все расставить по местам. Но Камилла, напротив,
чувствовала, что происходит в сердце Атенаис; она угадала враждебное отношение
мачехи к предстоящей свадьбе. Это ее опечалило и испугало. Девушка удвоила
предупредительность и ласки, чтобы рассеять предубеждение, которое она
подозревала в г-же Пелюш, и смягчить ее враждебность, которая, как она
чувствовала, все возрастала. Бедное дитя не подозревало, что легче приручить
тигра, чем женщину, считающую себя оскорбленной.
Тем временем Анри последовал за своей невестой в Париж; он ежедневно
приходил в магазин на улице Бур-л'Аббе, и его присутствие, его ухаживания
заставили девушку немного забыть то огорчение и беспокойство, которое причиняло
ей поведение мачехи.
Накануне дня, назначенного для подписания контракта, семья Пелюш вернулась
в Виллер-Котре.
Мадлен и Анри доставили ее в Норуа в экипаже молодого человека. Местные
жители встречали их, собравшись у въезда в деревню. Молоденькие девушки
преподнесли Камилле цветы, а старый фермер поздравил будущую чету от лица всех
этих славных людей. Камилла расплакалась от волнения; при всей юношеской
твердости своего характера Анри с трудом скрывал, как его глубоко тронули эти
искренние знаки любви жителей селения; однако г-н Пелюш, казалось, не
расчувствовался при виде этой торжественной встречи, которая вследствие
нашептываний его мелкого тщеславия мыслилась ему более пышной.
Быть может, продавца цветов задело то, что его будущий зять получал
поздравления и приветствия прежде него; быть может также, что, уступая, сам того
не замечая, всемогуществу тайного и продолжительного воздействия, он стал уже не
так восторгаться Анри и начал разделять неприятные впечатления, о которых
Атенаис, едва супруги оставались наедине, без конца давала ему знать с
несгибаемым упорством, присущим ее полу. Однако, испытывая некоторую досаду, он
ограничился строгим внушением Мадлену за то, что тот не предупредил его об
ожидавшем их изъявлении чувств народа и тем самым лишил его возможности надеть
совершенно новый мундир, в котором он хотел вести дочь к алтарю, и не дал ему
времени приготовить речь, способную воодушевить этих добрых крестьян.
Что касается г-жи Пелюш, то она немедленно нашла хитроумный способ
положить конец радостным возгласам, увеличивавшим ее досаду. Юноши селения не
упустили случая дать слово своим ружьям; и при первом же оружейном салюте г-жа
Пелюш сочла уместным упасть в обморок, что, впрочем, не особо нарушило программу
этого семейного торжества.
В тот миг, когда Анри сдерживал лошадей, чтобы заставить их повернуть к
воротам поместья и въехать в парк, он заметил человека, сидящего на одной из
каменных тумб ограды. Внешний вид и лицо его столь сильно поразили юношу, что
среди важнейших забот этого дня он замедлил бег своей упряжки, чтобы получше
изучить эту личность, равно примечательную как своей физической красотой, так и
необычностью своей одежды.
Этот человек был в возрасте примерно двадцати четырех-двадцати пяти лет,
хотя из-за преждевременных морщин, избороздивших его лоб и красноречиво
свидетельствующих о тяжелом труде или жестоких тяготах, ему можно было дать и
гораздо больше. Он был высок и строен, но эта стройность не шла в ущерб его
силе: все его члены даже в состоянии покоя говорили о необыкновенной мощи мышц.
Его лицо несло на себе характерный отпечаток испанского происхождения:
орлиный нос с горбинкой, тонко очерченный рот, борода, глаза, брови, волосы
цвета воронова крыла, сверкающий пламенный взгляд. Однако цвет его кожи был еще
более смуглым, чем цвет кожи европейцев, проживающих на юге: лишь тропическое
солнце могло усилить эти теплые коричневатые тона флорентийской бронзы. Он носил
одно из тех бурых одеяний причудливой формы, какие служат одновременно одеялом,
укрытием или подстилкой для наездников в пампасах Южной Америки и известны под
названием "пончо".
Под складками этого одеяния виднелась рубашка из грубой красной шерсти,
служившая незнакомцу одновременно жилетом и сюртуком. Единственная уступка,
которую он сделал европейским обычаям, касалась его брюк из серого драпа в
красную полоску, ниспадающих на гетры из замши. Голову его покрывала мягкая
фетровая шляпа черного цвета с широкими полями.
Этот наряд, казавшийся еще более странным в провинции, чем в Париже,
незнакомец носил с такой непринужденностью, словно находился на берегах РиоГранде
или Ла-Платы. Он был спокоен и невозмутим посреди тройного круга молодых
бездельников, которые несколько мгновений колебались, не зная, что предпочесть -
зрелище, какое он собой представлял, или въезд будущей новобрачной, и в конце
концов решили наслаждаться этими двумя развлечениями поочередно и созерцать их с
изумленным любопытством.
Человек в пончо, казалось, не замечал их присутствия. Он заворачивал
немного табаку в лист маиса и с совершенно непроницаемым лицом курил свою
сигарету, повторяя все снова, после того как ветерок уносил последнее облачко
ароматного дыма.
Однако при виде приближавшегося экипажа на лице его отразилось весьма
заметное волнение. Сдвинутые брови свидетельствовали о некоторой его
озабоченности. И хотя молодость и красота Камиллы должны были бы привлечь к себе
взгляд молодого человека его возраста с той же неизбежностью, с какой магнит
притягивает железо, все же глаза незнакомца искали не ее, а Анри; и поскольку
тот, как уже было сказано, с удивлением рассматривал чужака, их взгляды
встретились и ни один из них не решился первым опустить глаза.
Едва экипаж въехал в парк, Анри живо повернулся к Мадлену, сидящему за его
спиной и ниже его.
- Кто этот человек? - спросил он у
...Закладка в соц.сетях
