Жанр: Классика
Парижане и провинциалы
... какая
тайная связь существует между ним и моим сердцем, но именно на его лице следует
искать разгадку того, что происходит в моей душе; если я вижу, что он доволен,
то мое сердце расцветает, бьется сильнее и я испытываю нечто вроде опьянения,
приводящего меня в восторг; если я вижу, что он грустит, озабочен, моя грудь
сжимается, и глаза мои невольно наполняются слезами. Ах! Он питает ко мне такую
нежную привязанность, так торопится предупредить все мои желания, так жертвует
собой ради моего будущего, что моя любовь к нему проистекает, в конечном счете,
из чувства благодарности. Не правда ли, сударь, вы, разумеется, считаете, что я
веду себя совершенно по-детски, наивно поучая вас, как отец может заслужить
любовь?
- Я понимаю чувство, которое вы описываете с такой душевной теплотой,
мадемуазель, но увы, мне никогда не доводилось испытать его, и я могу лишь
завидовать другим и вам.
- Но, - произнесла нерешительно девушка, сожалея, что затронула эту рану,
видимо все еще кровоточившую в сердце молодого человека, - но ведь у вас
осталась ваша досточтимая мать и...
- Небо не всегда столь милостиво, мадемуазель. Мне было отказано в ласках
матери, точно так же как и в нежной любви отца.
Камилла замолчала, и ее глаза взглянули на Анри с симпатией и сочувствием.
Быть может, Анри с презрением относился к этому избитому способу возбудить к
себе интерес, быть может, ему было неприятно дальше развивать с крестницей
Мадлена эту тему, но он поторопился сменить предмет разговора.
- Если моему старому другу удастся сообщить то, что он называет "священным
огнем", вашему уважаемому отцу, я очень боюсь, мадемуазель, как бы вам не
пришлось довольно часто взывать к дочерней беспристрастности - я могу лишь
восхищаться ею, - чтобы развеять скуку одиночества, на которое вас обрекут
длительные прогулки этих господ.
- Одиночество! Скука! Что вы такое говорите, сударь? - вскричала Камилла,
звонко рассмеявшись. - Одиночество... Я не провела здесь и трех часов, как уже
нашла себе целую толпу друзей.
Анри с удивлением посмотрел на девушку: он не понимал, что она хотела
сказать этим. В самом деле, беседуя с ним, Камилла раскрошила кусок хлеба,
взятый ею со стола, и принялась бросать крошки птицам, старательно отыскивавшим
себе корм на навозной куче. Сначала к ней подбежала одна курица и радостно
воздала должное этому неожиданному подношению, за ней с нахальством,
свойственным этому народцу, подошли еще две, затем десять, и скоро со всех
сторон к крыльцу посыпало пернатое население двора: куры стремглав летели на
своих голенастых ногах, гуси и утки переваливались на коротких лапах, важно
выступали индюки, - все они слали приветственные крики этой руке, осыпавшей их
неожиданными дарами; даже голуби покинули крышу, где их опаловое оперение
переливалось на солнце, и, приземлившись, стали крутиться у ног девушки.
Камилла на несколько минут погрузилась в созерцание этой сутолоки; она
находила своеобразное удовольствие, следя за трагикомическими поворотами борьбы,
развернувшейся между птицами за обладание крошкой хлеба; ее возмущала тирания
огромного петуха, безжалостно изгнавшего всю чернь, чтобы со спесивым видом
распределить отвоеванный кусочек хлеба между своими фаворитками; она, как
ребенок, смеялась над глупостью индюков, которые столь долго раздумывали, прежде
чем решиться опустить свой клюв, что нахальная курица всякий раз выхватывала изпод
самой их красной бороды желанную добычу; особенно забавляло девушку упорство
уток, постоянно отталкиваемых, но никогда не теряющих присутствия духа,
стряхивающих движением хвоста стыд поражения и с новым пылом бросающихся в
атаку; она прониклась сочувствием к тем, кого слабость удерживала в стороне, и
все время бросала им несколько крошек, радостно вскрикивая, если им удавалось их
схватить, и возмущаясь, когда насилие в очередной раз отнимало у них то, что им
предназначалось, но смеялась как безумная, когда дерзкий воробей с черной
манишкой на шее и бархатной спинкой внезапно пикировал в середину этой
колышущейся массы, исчезал в ней на секунду, затем с той же стремительностью
появлялся вновь и, победно взмыв вверх, садился на крышу соседнего сарая, где
радостно поглощал свою долю пиршества.
- Вот они, те друзья, о каких я вам говорила, господин Анри, - сказала
девушка молодому человеку. - Но наше знакомство едва только наметилось, и если
только мы пробудем здесь неделю, то я хочу, чтобы не осталось ни одного петуха,
гуся и индюка, ни одной курицы и утки, которые не прибежали бы ко мне, увидев
меня издалека, и не было бы ни одного воробья, который не слетал бы со своей
ветки, когда я прохожу мимо. Я сделаю своими подданными всех жителей птичьего
двора и сегодня же вечером объявлю моему крестному, что не желаю, чтобы кто-либо
другой, кроме меня, отныне раздавал им пищу.
- Согласен, - улыбнулся Анри, - что таким образом вы с удовольствием
проведете примерно десятую часть вашего свободного времени. Но, мадемуазель,
меня, с вашего позволения, все же несколько беспокоит, как вы распорядитесь
остатком вашего досуга.
- Ну что же! Если я о чем и сожалею, сударь, то лишь о том, что нельзя
удвоить те часы, какие я проведу здесь. Мне надо столько, ну, просто столько
сделать, что мне кажется, на это не хватит дней.
- Будет ли нескромным с моей стороны поинтересоваться, что за серьезные
труды предстоят вам?
- Во-первых, гулять, смотреть, восхищаться. Вы, наверное, будете смеяться
над моим изумлением и насмехаться над моими восторгами, но мне это все равно,
сударь, меня не заденут ваши шутки, и я вам смиренно признаюсь, что начиная со
вчерашнего вечера я пребываю в постоянном восхищении, которое с каждой минутой
становится все сильнее и сильнее, и открываю для себя сюрприз за сюрпризом;
привычка сделала вас равнодушным к тому великолепию, что открывается вашим
глазам, но я не могу насмотреться на эту картину как в целом, так и на каждую ее
подробность, и мне кажется, что я никогда не смогу насытиться этим видом; я хочу
обойти все эти поля, все эти леса, поприветствовать каждое дерево, которое
встретится на моем пути, чтобы вновь видеть их, по крайней мере в своих
воспоминаниях, когда я вернусь на нашу бедную улицу Бур-л'Аббе!
Затем, вздохнув, она добавила:
- Ах! Вы не знаете, что это такое, улица Бур-л'Аббе...
- Для меня было бы большим счастьем, мадемуазель, - сказал Анри с
некоторым волнением, - если бы все персонажи, оживлявшие этот чудный пейзаж,
могли бы получить свой уголок в ваших воспоминаниях.
Камилла покраснела и опустила глаза.
- Без сомнения, сударь, - пробормотала она в смущении, - я не смогу забыть
друзей моего крестного. Но, - с живостью добавила девушка, - вас ведь
интересовало, как я собираюсь проводить свое свободное время? О! Я еще не
закончила. Колокольня, которую вы видите там среди тополей, станет еще одной
целью моих ежедневных прогулок, и, разумеется, именно с нее я и начну их. Мне
кажется, что молитва, возносимая мною к Господу за всех, кого я люблю, будет
скорее услышана в этой скромной деревенской церкви, чем в наших парижских
соборах, где в величественных громадах, слишком явно дающих нам почувствовать
нашу малость и наше ничтожество, шум и многолюдье отвлекает нас от молитвы. А
вот и еще: я гуляю всего четверть часа, а за это время нашла более полудюжины
растений, неизвестных в магазине "Королева цветов", и я хочу зарисовать их.
- Так вы рисуете, мадемуазель? - спросил Анри.
- О! Как торговка, а вовсе не как художница: я стараюсь воспроизводить
форму и окраску цветка, и несколько раз отец использовал мои наброски для своей
коммерции. Когда же я оставляю свою область пестиков и лепестков, то похожа на
школьницу, прогуливающую уроки в школе.
- Вы сочтете мое любопытство невыносимым, но у меня возникло огромное
желание составить собственное мнение о ваших рисунках, которые вы так невысоко
цените, и я не могу утаить его от вас.
Камилла тут же встала, быстро поднялась в свою комнату и вернулась через
мгновение, держа в своих объятиях газель и в ладонях - альбом. Нисколько не
манерничая и не заставляя себя упрашивать, она вручила Анри альбом, а сама стала
ласкать и поддразнивать прелестную маленькую газель, пока молодой человек
просматривал ее рисунки с непритворным удивлением и восхищением.
- Вы слишком скромны, мадемуазель, - сказал он, пролистав почти половину
альбома. - У вас настоящий талант. Я вижу здесь акварели, по замыслу и силе
исполнения приближающиеся к картинам; тонкая проработка деталей не мешает
гармоничному восприятию всего ансамбля в целом; цвета столь же насыщенны, сколь
тверда линия и искусна рука; это скорее шедевры истинного мастера, нежели
развлечение юной девушки, и если вы мне позволите сказать, то мне кажется, что,
когда вы рисуете, вас вдохновляет истинная любовь к тому, что вы изображаете.
- Действительно, сударь, я очень люблю цветы, - просто ответила Камилла, -
но, вовсе не считая эти рисунки достойными тех восторженных отзывов, какими ваша
безграничная снисходительность пожелала наградить их, я тем не менее хочу, чтобы
вы приняли один из них взамен прелестной Блиды, которой вы пожелали лишиться
ради меня.
И, несмотря на протесты Анри, Камилла вырвала страницу из альбома и
вручила ему рисунок букета хризантем, на котором дольше всего останавливался его
взгляд.
- Теперь я стал вашим должником, мадемуазель, - сказал Анри. - Вы с такой
любезностью сделали мне этот подарок, что, должен признаться вам, отныне он
станет мне очень дорог.
Девушку, казалось, взволновало выражение, с каким Анри произнес эти
последние слова; она продолжала играть с Блидой, но румянец ее щек и учащенно
вздымавшаяся грудь свидетельствовали о том, что не все ее мысли заняты Блидой.
- У меня в оранжерее растут цветы, - произнес Анри. - О них говорят, что
они прекрасны; не стоит говорить, мадемуазель, что я передаю их в полное ваше
распоряжение.
- Я благодарю вас, сударь, - отозвалась Камилла, вновь обретя
жизнерадостность. - Но ваши оранжерейные цветы - важные дамы, и к ним я не
осмелилась бы подступиться. Им присущи величие и блеск бархата и атласа, но они
слишком чопорны, они скорее ослепляют, нежели чаруют. Я предпочитаю этому
великолепию не только цветочки с клумбы, но и полевые цветы. Посмотрите, сударь,
- продолжила она, вынимая из-за корсажа маленькую веточку диких колокольчиков, -
посмотрите на эту крестьянку: она скромна, непритязательна, однако какая
легкость, какое изящество в ее колокольчиках! Как свежи ее лепестки! Как мягко
их нежный сиреневый цвет переходит в сверкающе-белый этой зубчатой каймы!
Анри взял маленький цветок из рук Камиллы, казалось вполне разделяя ее
восхищение.
- Я признаю, - сказал он, - что при таком количестве дел часы будут для
вас коротки. Но больше всего меня, однако, огорчит, если вы не сможете выкроить
еще несколько мгновений из вашей дневной программы.
- Ради чего?
- Я хочу вам предложить одно развлечение.
- Развлечение! Какое же?
- Охоту.
В ответ Камилла от души весело и звонко рассмеялась.
- Охоту, - повторила она. - Так, значит, в Норуа эпидемия охоты? Мой
крестный превратил моего отца в Нимрода, а вы хотите сделать из его дочери
Диану?! Но я не чувствую призвания к этому. Один или два раза я хотела украсить
мои цветы бабочками; отец купил мне чудесный сачок из зеленого газа, и мы
отправились в Венсенский лес; всякий раз, когда я ловила одну из них и надо было
булавкой прикрепить ее к картонке, я так вскрикивала, что бедный отец,
потрясенный, разжимал пальцы и машинально возвращал свободу жертве, так что,
поймав за утро около ста бабочек, мы вернулись... Боже мой, как же мой крестный
называет это?
- С пустыми руками, - подсказал Анри, взгляд которого следил за всеми
движениями и мимикой очаровательного личика Камиллы со все более и более
красноречивым выражением.
- Да, с пустыми руками. Но, - продолжала девушка после минутного раздумья,
- мне казалось, сударь, что мой крестный сказал отцу, что вы никогда не
охотитесь.
- Мадлен преувеличил. Я просто никогда не убиваю дичь, когда сталкиваюсь с
ней, а порой... я помогаю ей выжить. Сейчас я хочу вам предложить "охоту на
бедных".
Инстинктивным движением, более быстрым, чем мысль, рука Камиллы отыскала
руку Анри и пожала ее.
- О! Вот это развлечение! Я ни за что не откажусь от него, господин Анри,
- сказала девушка взволнованным голосом, а глаза ее увлажнились. - Я только
возьму шляпку и присоединюсь к вам.
И легкая, как газель, которую она прижимала к себе, Камилла опять скрылась
в коридоре.
Почувствовав, как чистосердечно пожала ему руку Камилла, Анри вздрогнул;
его глаза сопровождали молодую девушку до тех пор, пока он мог различить ее
силуэт, а потом юноша предался мечтам.
Несмотря на свою почтительную любовь к Мадлену, Анри не слишком доверял
вкусу бывшего торговца игрушками, когда речь шла о женщинах; поэтому он всегда с
недоверием воспринимал все новые и новые портреты крестницы Мадлена, с каждым
разом все более соблазнительные, которые тому нравилось набрасывать долгими
зимними вечерами.
Он готов был поверить в красоту девушки, однако делая некоторую скидку на
восторги своего старого друга; но когда он слышал, как тот расхваливал
очарование и в особенности благородство Камиллы, то не мог сдержать улыбку; он
считал Мадлена весьма неважным знатоком женской красоты. Анри питал к буржуа
двойное предубеждение - дворянина и художника; ему представлялось недопустимым,
чтобы тот самый г-н Пелюш, чьи превосходные и одновременно смешные качества
описывал ему Мадлен, был избран Провидением, чтобы стать творцом земного идеала,
и еще более невозможным, чтобы юная особа не пропиталась бы запахами лавки,
среди которых она жила. И со вчерашнего вечера, как и Камилла, молодой человек
шел от удивления к удивлению; ему уже казалось, что Мадлен не только ничего не
преувеличил, но что он был недостаточно красноречив и действительность
превосходит его рассказы. Реакция была стремительной: вначале Анри
довольствовался созерцанием красоты и восхищался грацией и нежностью розы с
улицы Бур-л'Аббе; затем, когда одно за другим ему постепенно открылись более
значительные ее качества, когда он оценил ее редкий здравый смысл, возвышенность
мыслей и чувств и очаровательную простоту, у него промелькнула мысль, что
счастлив будет тот, кто проведет свою жизнь рядом с ней. Затем, внезапно подойдя
к этой мысли, он спросил себя, а почему бы ему ни оказаться на этом месте? С
этого мгновения он больше уже не владел своим сердцем и, с тех пор как Камилла
покинула его, со страхом размышлял о препятствиях, которые могли помешать ему
осуществить свои замыслы в отношении той, которая еще накануне оставалась совсем
неизвестной ему.
* XXV
"ОХОТА НА БЕДНЫХ"
Шум шагов Камиллы на лестнице прервал раздумья Анри, и, в тот же миг
заметив, что девушка не забрала веточку с колокольчиками, молодой человек поднес
к губам эти цветы, касавшиеся груди той, которую он уже называл про себя своей
возлюбленной, и с почтительной нежностью положил эту первую реликвию в небольшой
бумажник. Как бы возрадовалось сердце Мадлена, если бы он присутствовал при
этом!
- Надеюсь, я не слишком заставила вас ждать, - сказала Камилла, завязывая
под подбородком розовые ленточки своей шляпки. - Но прежде чем мы отправимся в
деревню, я должна поделиться с вами одним сомнением, пришедшим мне на ум, когда
я спускалась по лестнице. Полагаете ли вы, что милосердие достаточное оправдание
для прогулки девушки в обществе молодого человека?
Камилла произнесла это с недовольной гримаской на лице,
свидетельствовавшей о том, что она против воли выдвигает это возражение.
- А что вы думаете об этом сами? - улыбаясь, ответил Анри.
- Я не смогла ничего решить, ведь я и судья и заинтересованная сторона. К
тому же, признаюсь вам с безыскусной откровенностью и прямотой, странными для
парижанки: наверное, я не права, что столь серьезно воспринимаю своего рода
родственную близость, возникшую между нами благодаря общему крестному отцу, но в
качестве сестры я не вижу препятствий, мешающих мне принять руку брата.
- Спасибо! - воскликнул Анри, с восторгом целуя руку, протянутую ему
девушкой. - Но нам даже не стоит беспокоиться из-за этой неловкости, вот и наш
телохранитель.
В самом деле, во двор вошел высокий и крепкий слуга. В руках он нес две
корзинки, с верхом наполненные провизией. Казалось, он лишь ждал приказаний
своего хозяина.
- А куда мы отправимся испытывать судьбу? - спросила Камилла, спускаясь по
ступеням крыльца. - Посчастливится ли нам в нашей охоте?
- Увы, мадемуазель, - ответил Анри. - Наши поиски не будут ни долгими, ни
трудными: к сожалению, я знаю достаточно нищих и убогих, так что у нас возникнут
лишь трудности с выбором.
- Да, слово "нищий", прозвучавшее среди этого изобилия, среди этих полей,
переполненных земными благами, производит на меня странное впечатление, - со
вздохом сказала Камилла. - Видя, как великодушна, как расточительна природа,
можно предположить, будто она не желает видеть ни одного человека, который не
получил бы своей доли от ее щедрот, ведь людям всего только и надо, что
протянуть руку и взять необходимую им пищу, а в каком-то смысле и одежду. Мне
кажется, что бедность должна оставаться грустной привилегией больших городов;
можно понять, когда с голоду умирают посреди этих бесконечных улиц, мощенных
камнем, но здесь? ..
- Здесь умирают от голода так же, как в городе, мадемуазель, потому что
пословица "Каждый за себя" вследствие людского себялюбия соблюдается в деревне
не менее неукоснительно, чем в городе. Однако должен признать, что, хотя в
деревнях нищета еще глубже, еще сильнее, чем в больших центрах проживания
населения, все же здесь она менее жестока и легче переносится. В самом деле, в
наших деревнях мансарда бедняка - это маленький домик, оживляющий деревенский
пейзаж, веселые гирлянды виноградной лозы, что вьется по потрескавшемуся фасаду,
и ирисы, устремляющие вверх свои зеленые клинки и розовые цветки на гребне
крыши. Каким бы прозаичным, каким бы заурядным ни был человек, эта столь
красочная, столь пленительная поэзия, которая недоступна его пониманию, все же
поражает и утешает его; у него есть клочок земли, плоды которой служат ему более
ощутимым вознаграждением; у него есть валежник, который щедрость государства и
крупных землевладельцев позволяет ему собирать в лесах; наконец, у него есть
солнце, лучи которого люди еще не додумались поделить.
- Но благотворительность, о которой вы забываете, сударь! - живо
воскликнула Камилла.
- Нет, я не забываю о ней, - ответил молодой человек. - Да,
благотворительность, как вы говорите, существует; однако, хотя она здесь чуть
более действенная, чем в Париже, поскольку местный богач находится в
непосредственном соприкосновении с несчастными, чья назойливость его утомляет и
чей вид оскорбляет тонкость его чувств, здесь она нисколько не менее беспомощна,
чем там.
- Позвольте вам заметить, сударь, что в этот миг вы несправедливы по
отношению к самому себе, - сказала Камилла, непроизвольно приближаясь к своему
спутнику и идя рядом с ним.
- Нет, я вовсе не несправедлив, даже по отношению к себе, мадемуазель,
ибо, раздавая милостыню, я всегда испытывал не столько чувство гордости, сколько
чувство унижения при мысли о том, как мало пользы она может принести. Вы очень
удивитесь, если я вам скажу, что эта проблема нищеты доставила мне немало
бессонных ночей, хотя, хвастаясь этим перед вами, я не являюсь ни экономистом,
ни политическим деятелем.
Теперь настала очередь Камиллы посмотреть на Анри с восхищенным умилением.
- Я испытываю к вашей скромности ничуть не больше почтения, чем вы
испытываете к моей, сударь, - сказала она ему. - Вы пожелали назвать шедеврами
мое маранье, а я считаю себя вправе объявить вас если и не самым большим
филантропом, то по крайней мере человеком с благородным сердцем.
- Я нисколько не лучше, чем мои ближние, мадемуазель; быть может, у меня
просто чуть более развита чувствительность, и душа моя возмущается при виде
страданий, вот и все; мои добрые дела скорее являются следствием инстинкта, а не
каких-либо продуманных решений. Вид бедняка производит на меня впечатление, от
которого я долго не могу освободиться. Когда во время верховой прогулки я
встречаю на дороге нищего, сгорбленного как усталостью, так и прожитыми годами,
и идущего, опираясь на палку - единственное его достояние, - туда, куда
указывает ему перст Божий; когда мой взгляд останавливается на его бесформенных,
уже не имеющих ни цвета, ни названия лохмотьях, неспособных прикрыть наготу
того, кто в них облачен, и на этом землистого цвета лице, осунувшемся от голода;
когда я вижу, как униженно он протягивает ко мне свою шляпу; когда я слышу, как
губы его бормочут призыв к моему милосердию, заученная монотонность которого
придает ему еще более печали, - что-то необъяснимое происходит во мне: мое
сердце сжимается, глаза увлажняются, дрожащие пальцы тянутся к кошельку; какойто
таинственный голос велит мне встать на колени, чтобы поднести мой дар этому
человеку и сказать ему: "Брат, прости меня! Прости мне эти мои одежды,
отличающиеся от тех, что носишь ты. Прости мне мое благосостояние, прости мне
эту роскошь, которую я заслужил не более, чем ты заслужил свою нищету". Увы,
мадемуазель, я человек, и не стоит вам говорить, что этот голос остается без
ответа, монета скользит из моей ладони в ладонь бедняка, и я мчусь прочь,
нахлестывая лошадь, чтобы не слышать его благословений, так мало мною
заслуженных. Но напрасно я убегаю, призрак нищеты преследует меня в течение
многих дней. И тогда я подаю чуть больше: но что представляют собой эти мои
подаяния, мадемуазель? На них едва ли уходят мои излишки, а милосердие только
тогда действительно достойно своего имени, когда вследствие его ты идешь на
какие-либо лишения! Ах, - продолжал Анри, тяжело вздохнув, - если бы Господу
было угодно послать мне подругу жизни, которая понимала бы меня! ..
Пока Анри говорил все это, им попалось на дороге грязное, усеянное
рытвинами место, и молодой человек, не прерывая свое речи, предложил руку
спутнице, чтобы помочь ей преодолеть возникшее препятствие. Девушка слушала Анри
с неослабным вниманием и, по-видимому, заметила, что она продолжает держать
молодого человека за руку, лишь тогда, когда он закончил последнюю фразу. Она
осторожно высвободила руку и отстранилась от него.
Анри с беспокойством повернулся к своей новой подруге: она шла медленно,
опустив глаза, но тем не менее он заметил крупные слезы, катившиеся по ее
свежим, атласным щечкам, и тогда в его взгляде мелькнула молния радости, так как
ему почудилось, что высказанное им пожелание осуществимо. Они продолжали идти в
полном молчании, на некотором расстоянии друг от друга; однако, хотя их губы
были сомкнуты, было очевидно, что их души слились в едином порыве.
Они вошли в деревню и посетили несколько домов один за другим; и тогда
Камилла смогла оценить, насколько это милосердие, о котором Анри говорил с таким
пренебрежением, было разумным и мудрым.
Преисполненные заботы и нежности к детям, сельские жители мало внимания
уделяют старикам и больным. Их равнодушие в этом отношении расценивается как
душевная черствость. Но они заслуживают такое упрек не больше, чем заслуживает
его солдат, у которого при виде товарища, упавшего на поле битвы, не дрогнул от
волнения ни один мускул на лице. Крестьянин - это тот же солдат, только
вооруженный лемехом плуга. Он сражается с нищетой, своим вечным врагом, которого
никак не может победить его труд. Став бесчувственным к страданиям других из-за
своих собственных страданий, он ведет счет тем, кто пал, сокрушенный ужасным
гнетом, и сознание, что он, точно так же как те, кто опередил его, не избежит
своей участи, делает из него стоика; он говорит себе: "Сегодня он, завтра я".
Многие возмущаются алчной скаредностью, с которой он отказывается от помощи
врача и от лекарств как для себя, так и для своих близких; при этом забывают,
что если крестьянин придает столько значения деньгам, так это только потому, что
он единственный, для кого эти деньги действительно связаны с тяжелейшим трудом.
Разве не один только рок подсказывает тем, кто умирает от голода на спасательном
плоту, страшные слова: "бесполезные рты", и разве можно, будучи справедливым,
возлагать за это ответственность на потерпевших крушение? Они делят оставшийся у
них кусок хлеба между теми, чьи руки еще в силах направлять обломки судна к
берегу; что касается остальных, да примет их Господь в своем милосердии! И, по
правде говоря, стоит ли их жалеть больше всего?
Анри не терял времени, вступая в спор с бесчувственностью, смягчить
которую может только достаток и благополучие, он шел прямо туда, где видел горе,
помогал страждущим, выступая в роли Провидения для всех обездоленных.
Дважды или трижды в неделю он навещал тех, кого называл "инвалидами
мотыги", то есть окрестных стариков и больных; приходя к ним, Анри следил, чтобы
предписания врача строго выполнялись, записывал, в каких лекарствах они
нуждались, и обеспечивал их этими лекарствами из аптеки, которую он устроил в
своем замке; он беседовал с несчастными, утешал, ободрял их, посылал им в период
выздоравливания питательные продукты, вино, действовавшее на эти организмы,
ослабленные лишениями, эффективнее любого лекарства; он добивался того, чтобы
больные и старики получали в свои домах уход, который требовало их состояние; он
заботился об их нуждах, шел навстречу их скромным желаниям, беспокоился о том,
чтобы зимой в очаге у них всегда был огонь и чтобы все его подопечные имели
теплую одежду. Впрочем, молодой человек соизмерял свои благодеяния с теми
заботами, которыми окружали этих несчастных их ближние, так что присутствие
старика в семье не только не являлось тяжелым бременем, а становилось источником
достатка в доме.
Вот почему Камилла видела, как под каждой крышей, куда бы они ни захо
...Закладка в соц.сетях
