Жанр: Классика
Парижане и провинциалы
....
И Жюль Кретон, подобрав вожжи, которые он небрежно забросил в коляску,
вложил их в пасть собаки, оказавшейся как бы впряженной впереди лошади.
- На конюшню, Вальден! На конюшню, умная собачка! - приказал он. - Пошла,
Оленуха!
Вальден направился к ферме; следом за ним тащила за собой коляску Оленуха.
Вся троица - собака, лошадь и коляска - миновала ворота на двор фермы, ничего
нигде не задев.
- Говорю тебе, - в восторге воскликнул Жюль, - если бы не этот разбойник
Фигаро, Вальден был бы первой собакой во всем департаменте!
- Да, ему лишь не хватает дара речи, - подхватил Жиродо.
- Ему его предлагали, - серьезно произнес Жюль, - но он отказался.
- Почему же? - простодушно поинтересовался сборщик налогов.
- Чтобы не говорить глупостей. Затем он повернулся к Мадлену:
- Спорю, что ты ждал не меня?
- Я ждал тебя, потому что я тебя пригласил.
- Хорошо, я спрошу иначе: спорю, что ты здесь не ради меня.
- Да, это так, я здесь некоторым образом из-за Анри.
- Я выехал из Виллер-Котре в семь часов, карета приходит только в восемь,
сейчас девять; здесь он появится не раньше чем через двадцать минут.
- Не знаешь, папаша Жиро составит нам компанию?
- Он ни за что не упустит такой возможности. Я пообещал ему требуховую
колбасу от Баке, кстати, она лежит в багажном ящике моей коляски, и зельц тоже;
ради этого он отправится на другой конец света.
- Почему же ты его не привез?
- Посадив к себе на колени? Они слишком коротки для этого. На колени к
Жиродо? Они слишком остры. Нет, он прибудет на лошади Флобера, это именно то,
что ему надо. Она не взбрыкнет. А! Смотрите, смотрите, вот и он показался -
пиано, пиано, как говорит моя дочь, которая учится итальянской музыке и весь
день терзает мой слух одной восьмой и одной шестнадцатой господина Верди.
- Очаровательная молодая особа... - пробормотал сборщик налогов.
- Да, но она не для вас, Жиродо.
- Но почему же? Почему? ..
- Потому что она выйдет замуж лишь за того, кого полюбит, а вас она не
полюбит никогда...
- Этот господин Жюль всегда такой насмешник.
Между тем папаша Жиро подъехал к Мадлену и его гостям, сам того не
заметив, так как, воспользовавшись спокойным нравом своей лошади, он читал
газету. Лошадь остановилась; удивленный этой заминкой, он поднял голову и
увидел, что оказался лицом к лицу со своим хозяином и двумя своими согражданами.
- Надо же! Надо же! Как, это вы, вы? - воскликнул он.
- Конечно, это мы, - ответил Мадлен.
- Так, значит, я приехал?
- Мне так кажется.
- Удивительно, удивительно, - сказал папаша Жиро, тщательно складывая свою
газету и убирая ее в карман.
- Как?! - изумленно произнес Жиродо. - Вы читаете "Век", господин Жиро?!
Значит, вы принадлежите к оппозиции?
- Я! К оппозиции? Я, как Базиль, учитель музыки и органист. И я читаю
вовсе не "Век".
- А что же вы читаете?
- Опубликованный в нем роман-продолжение. Его автор - Дюма, один из моих
учеников.
- Один из ваших учеников? - произнес Кассий.
- Охотно верю, - заметил Жюль. - Ведь я тоже ваш ученик, папаша Жиро.
- Вы учили Дюма игре на скрипке?
- Правильнее сказать, я пытался; однако у меня никогда не было более
неспособного к музыке ученика. Но я упорствовал и делал это не ради заработка.
Его мать, получавшая дрова как вдова генерала, платила мне стружками; но это за
уже преодоленную трудность [Моя мать, как вдова генерала, действительно
пользовалась правом на получение бесплатных дров в лесу Виллер-Котре. В течение
трех лет она отдавала часть причитающихся ей дров моему учителю музыки за то,
чтобы он учил меня играть на скрипке. (Примеч. автора.)]. В конце концов я
отказался. Проучившись три года, он так и не приладился к своей скрипке. Однажды
утром я ему сказал: "Проваливай к черту и делай что хочешь". Он поехал в Париж и
стал писать романы.
- Я полагаю, что он поступил правильно, - заметил Жюль. - Но раз мы
выяснили, что ждем Анри, мы можем присесть, вместо того чтобы стоять.
И, подкрепив слово примером, Жюль Кретон не только сел, но и прилег;
Кассий сел рядом с ним, Жиродо упорно продолжал стоять, а папаша Жиро повел
лошадь к Луизон, пообещав вернуться, как только убедится, что его четвероногий
спутник должным образом устроен по соседству со своей подругой Оленухой.
* XIX
ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГОСПОДИН ПЕЛЮШ
И ФИГАРО ТОРЖЕСТВЕННО ВЪЕЗЖАЮТ
ВО ДВОР ФЕРМЫ
Папаша Жиро, которого все его земляки, несомненно, узнают, несмотря на то
что, повинуясь долгу приличия, я несколько изменил его фамилию, был самым
оригинальным человеком, которого я когда-либо знавал. Родившийся в 1774 году и
наслаждавшийся превосходной старостью, которую обеспечивали ему ясное сознание и
здоровое тело, он был живым образцом восемнадцатого века, перенесенным в век
девятнадцатый; это был крепкий старик семидесяти - семидесяти двух лет с прямой
и твердой походкой, способный дать отпор кому бы то ни было, держать вилку и
стакан в руке, с наслаждением завтракавший требуховой колбасой и зельцем: такого
рода пища произвела бы несварение в большинстве желудков двадцатилетних молодых
людей из нашего окружения. Он играл на скрипке каждый день для своего
удовольствия, на органе - каждое воскресенье для наставления верующих, чествуя
руками и ногами на своем инструменте все крещения и все свадьбы, исполняя
одинаковое количество нот как для бедных, плативших ему простой благодарностью,
так и для богатых, клавших ему два луидора в руку. Это был одновременно веселый
сотрапезник и прекрасный рассказчик; он был племянник приора монастыря
премонстрантов, жительствовавших в обители Бур-Фонтен, которая располагалась в
одном льё от Виллер-Котре, и именно от него я услышал, как в этом убедится тот,
кто возьмет на себя труд перелистать мои "Мемуары", все те монастырские и
раблезианские истории, что приведены там мною. Благодаря своему превосходному
характеру он становился героем всех провинциальных розыгрышей, на которые не
скупятся сельские жители и обитатели замков. То ему в постель клали ежа или
угря; то в его комнате в шкафу закрывали петуха, и тот пел ночью каждый час; то,
наконец, его дверь распахивалась в полночь, хотя он тщательно запирал ее
накануне вечером изнутри, и призрак, облаченный в длинную простыню и влачивший
цепи, раздвигал полог его алькова. При виде всех этих напастей старик испытывал
или притворялся, что испытывает, такой комичный ужас, что все эти истории,
обрастая при пересказе все новыми и новыми подробностями и множась по мере того,
как они все дальше отходили в прошлое, в конце концов превратили папашу Жиро в
легендарный персонаж, который, возможно, под рукой Гофмана стал бы вторым
Коппелиусом или Повелителем блох.
Помимо прочего, внешность Жиро могла бы подарить волшебнику, создавшему
"Майорат" и "Кремонскую скрипку", одного из новых персонажей, которые тот
создавал с помощью пера, превращавшегося в его руках в кисть. Лысый, как
коленка, Жиро носил небольшой парик из коротко подстриженных светло-коричневых
волос, скорее прикрывавший его голову в целях гигиены, нежели служивший
украшением. На этот парик сверху надевался колпак черного шелка, и парик
прилегал к нему гораздо плотнее, чем к черепу. И зимой и летом органист упорно
не расставался с этим двойным головным убором, поверх которого в торжественных
обстоятельствах, то есть когда речь шла о визите, ужине в городе или поездке в
деревню, он надевал еще широкополую шляпу. Ее никто никогда не знавал ни новой,
ни старой, она всегда выглядела совершенно одинаково.
Лицо, постоянно защищенное этими тремя плодами человеческого мастерства,
худое, костистое, с яркими красками, обычно имело добродушное выражение. Но
когда Жиро щекой упирался в основание своей скрипки, левую руку выгибал с
легкостью, характерной для умелого исполнителя, а мизинец клал на квинту таким
образом, что между пальцем и кобылкой едва оставалось место для смычка, на этом
лице появлялось выражение блаженства, а во взгляде поэтическая отрешенность, и
можно было подумать, что те земные звуки, какие старик извлекал из своего
инструмента, соединяли его с небесными хорами, пением ангелов и архангелов.
Его платье походило на одеяние квакера. Он носил галстук, жилет, белые
рубашку и жабо, коричневый редингот, ратиновые панталоны и чулки черной шерсти,
засовывая их в ботинки с серебряными пряжками, всегда до блеска вычищенные.
Папаша Жиро не был ни бедным, ни богатым; он не дошел до золотой середины
Горация, но и не бедствовал. Его место органиста, несколько уроков, которые он
давал городским подросткам, а также пять или шесть тысячефранковых банкнот,
доход с которых ему выплачивал нотариус Ниге, приносили ему тысячу двести ливров
ренты, и он жил на них счастливый, как Эпикур, и пользующийся всеобщим
уважением, как Нестор.
В ту минуту, когда он вышел с фермы, стряхивая светлые волоски своей
лошади, приставшие к его коричневому рединготу, и направился к пригорку, где
Жюль лежал, Мадлен сидел, а Жиродо стоял, хозяин дома вскрикнул от радости. Он
заметил тильбюри своего крестника, Анри де Норуа, выезжавшее из леса Вути.
В одно мгновение Мадлен был на ногах, и в ту же минуту молодой человек в
свою очередь заметил Мадлена. Резко прищелкнув языком, он подстегнул свою
лошадь, и та за какие-то секунды преодолела те несколько сот шагов, что отделяли
двух друзей, и остановилась у подножия пригорка, где уже ждал Мадлен.
Анри бросил поводья Тому, спрыгнул на землю с ловкостью и проворством
умелого гимнаста и оказался в объятиях Мадлена.
- А! Ну вот, наконец, и ты, злой мальчишка! - сказал ему Кассий, утирая
слезу. - Ну, что?
- Я отвечу вам, но иначе, чем дон Родриго ответил дону Диего после
убийства дона Гормаса. Он сказал: "Ешьте, отец! " Я же говорю: "Охотьтесь,
крестный! "
- Значит, Генский лес наш? - спросил Мадлен.
- Со вчерашнего дня в полном нашем распоряжении на правах собственности:
продан, куплен, оплачен. Вы можете стрелять в нем всех, кто там есть: зайцев,
кроликов, косуль - и никто больше вам не скажет ни слова.
- Тогда трубите в фанфары, - закричал Мадлен, - мы сегодня же обновим нашу
покупку, слышишь, Жюль!
- Да, слышу; но ты же отлично понимаешь, что я не полезу ради забавы в
этакую чащобу; это годится для тебя, похожего на лезвие ножа, или для такого
угря, как Жиродо. Вы вступите в лес с наветренной стороны, а я устроюсь с
противоположной его стороны, с удобством сидя на межевом столбе, и всех, кого вы
спугнете, буду встречать так: "Паф! Паф! "
- Вы их убьете? - спросил Жиродо.
- Или промажу, - ответил Жюль. - Я не притязаю, как Мадлен, на то, чтобы
убивать семнадцатью выстрелами семнадцать бекасов. Если стреляешь так, то
пропадает всякое удовольствие... Здравствуйте, господин Анри, вы чувствуете себя
хорошо, я тоже. Вот две вещи, которые доставляют мне громадное удовольствие. А
вот и я! Вот и я!
И, как образно выражаются местные жители, скатившись с вершины пригорка
вниз к Мадлену и Анри, он упал прямо в их объятия; оба, широко расставив руки,
преградили ему путь.
- Вы хорошо сделали, что остановили меня, - произнес Жюль, весело
улыбаясь, всегда готовый в первую очередь посмеяться над собой, что ему
позволяло смеяться над другими. - Если бы не это, я бы мог катиться прямо до
самого Данплё.
Анри сердечно пожал руку Жюлю, ибо испытывал к нему не только глубокое
уважение как к порядочному человеку и честному торговцу, но еще и искреннюю
дружбу как к славному малому.
- Ну вот вы и прибыли, - продолжал Жюль. - Теперь можно серьезно заняться
завтраком, не правда ли, Кассий? Но это вовсе не ради того, чтобы я мог поесть.
Я теперь лишь пью: говорят, что это даже заметно по моему носу.
- Дело в том, что ваш нос превращается в маленькую розочку, господин Жюль,
- сказал Жиродо.
- Ничего, ему еще далеко до того, какого цвета был нос у моего отца. Ты не
знал, Кассий, моего бедного отца, вот он бы заставил тебя посмеяться! .. Нет,
это вовсе не ради того, чтобы я мог поесть, а ради того, чтобы посидеть за
столом с друзьями. Вас утомила поездка, господин Анри?
- Нет, я доехал под парусиновым навесом, положив пальто под голову и
охапку соломы под бок.
- Послушайте, а ведь это мысль. Во время моей последней поездки я думал,
что мы задохнемся... Нет, не я, а мои соседи. Представьте себе, я велел
рассыльному в гостинице пойти и заказать мне, как обычно, два места на дилижанс,
ведь, имея два места, я еще кое-как выкручиваюсь из положения. Мой посыльный
возвращается и говорит мне: "Все в порядке. Ваша просьба выполнена". Я даю ему
чаевые. В восемь утра я заявляюсь в "Оловянное блюдо", подаю квитанцию, которую
я даже не раскрывал, и требую от Левассёра мои два места... Идиот-рассыльный
забронировал мне одно место в купе, а другое - в ротонде.
- Больше всего мне хочется как можно скорее сесть за стол, - сказал
Мадлен, - но это зависит от Анри. Когда ты будешь готов, мой мальчик?
- Мне нужно время лишь чтобы переодеться и принять ванну, которая, должно
быть, меня уже ждет.
- Мы даем тебе час, этого достаточно?
- Вполне.
- Ну что ж, тогда по коням! Сейчас половина десятого, ровно в половине
одиннадцатого мы тебя ждем.
Анри еще раз обнял Мадлена, пожал руки Жюлю и папаше Жиро, попрощался с
Жиродо, вскочил в тильбюри, и лошадь крупной рысью покатила коляску к замку
Норуа.
Поскольку Мадлен не ждал больше никого, кроме своих соседей, которые,
подобно Анри, должны были прибыть в условленный час, то все отправились на
ферму, где, к большому удовольствию папаши Мьета, с утра не бравшего в рот ни
крошки, чтобы не испортить себе предстоящую трапезу, в тот же миг был отдан
приказ насадить на вертел большие куски мяса.
Прошло около получаса среди раблезианских рассказов Жиро, шуток Жюля
Кретона над другими и над самим собой и обид Жиродо, всякий раз готового
рассердиться, но всякий раз вновь обретающего свое хорошее настроение благодаря
искренней, заразительной веселости Жюля, как вдруг послышались торопливые,
частые и звонкие удары кнута, возвещающие прибытие гостей, уверенных в добром
приеме.
Почти сразу же вслед за этим в проеме ворот показалась коляска. Мадлен,
который жарил на сильном огне фрикасе из кролика, удерживая одной рукой кастрюлю
за ручку, вскрикнул, поставил кастрюлю на плиту, бросился к двери, выходящей во
двор, перепрыгнул через три ступени и побежал навстречу вновь прибывшим, ведь
это были не кто иные, как его друг Пелюш и его крестница Камилла.
Остальные гости, привлеченные радостным криком Мадлена, высыпали на порог
дома, чтобы присутствовать при высадке из экипажа этих двух приезжих, совершенно
им незнакомых.
Было очевидно, что путешественники с таким же нетерпением хотели обнять
Мадлена, с каким Мадлен хотел обнять их, но высадка, хотя и казалась самым
простым и обычным делом как приехавшим, так и зрителям, не обошлась без
трудностей и даже без происшествия.
Кроме Бастьена, сидевшего на облучке и спрыгнувшего на землю, как только
шарабан въехал во двор фермы, а также г-на Пелюша и Камиллы, расположившихся на
сиденье, в шарабане находился еще один пассажир, о ком за последние две трети
пути все забыли, но кто, как только они остановились, напомнил о своем
присутствии суматошным лаем.
Это был Фигаро, которого, напомним, г-н Пелюш после приключения с папашей
Лажёнесом привязал к ноге повыше лодыжки, но пониже колена, веревкой, одолженной
ему Бастьеном, и который, с тех пор как он увидел кур, возившихся в навозной
куче, и заметил уток, барахтавшихся в луже, казалось, был одержим желанием или,
скорее, даже страстью как можно быстрее выбраться из экипажа.
Увидев горящие глаза Фигаро, г-н Пелюш испугался за кур и уток своего
друга Мадлена и старался усмирить пыл собаки, удерживая ее за ошейник.
Фигаро рвался вперед, г-н Пелюш тянул его назад, и потому Камилла тщетно
протягивала руки своему крестному через эту пару борцов.
К несчастью, г-н Пелюш, полностью снаряженный для охоты, был лишен свободы
движений. В тот миг, когда он кричал Мадлену: "Спасай своих кур и уток! " -
ошейник выскользнул у него из рук. Фигаро устремился вперед, и г-н Пелюш от
резкого толчка потерял равновесие и вылетел из шарабана, исполнив сальто,
которое в цирке вызвало бы гром аплодисментов.
Но дело происходило в Вути, а г-н Пелюш не обладал ни ловкостью, ни
гибкостью клоуна, поэтому его невольное гимнастическое упражнение было встречено
криками ужаса, вырвавшимися у Камиллы, Мадлена и других присутствующих.
Еще больше осложнил положение Вальден, давно уже питавший злобу против
Фигаро: видя, что того сдерживает веревка, Вальден атаковал противника и дал ему
бой, полем для которого послужило тело лежавшего на земле г-на Пелюша.
К счастью, Жюль Кретон подскочил к ним с одной стороны, Мадлен - с другой.
Жюль схватил Вальдена за загривок и оттащил в сторону, Кассий схватил Фигаро за
ошейник и перерезал веревку садовым ножиком. К еще большему счастью, по всему
двору лежал толстый слой навоза, смягчивший падение г-на Пелюша. Собаки покусали
друг друга, но не тронули торговца цветами, поэтому он поднялся с земли
разъяренный, но не особенно пострадавший, если не считать нескольких пятен грязи
на велюровой куртке и жилете буйволовой кожи.
Камилла чуть не потеряла сознание от страха; Мадлен передал веревку, к
концу которой был привязан Фигаро, в руки сборщика налогов, крикнув ему:
"Держите крепче! " - и поспешил на помощь своей крестнице.
Но как только г-н Пелюш встал на ноги и все, а в первую очередь он сам,
убедились, что руки и ноги у него целы, ко всем и даже к самой жертве
несчастного события вернулось хорошее настроение.
- Ну вот и я! - сказал г-н Пелюш, горделиво стоя на навозе. - Уверен, что
ты меня не ждал. Как ты меня находишь? Что скажешь о моем костюме и как тебе
нравится мое ружье? Видишь, я не скряжничал, желая оказать тебе уважение. И хотя
это вовсе не значит, что я думаю об охоте больше, чем о партии в домино, я
придерживаюсь следующего принципа: если тебе удалось доказать, что ты вовсе не
дурак, если, начав с нуля, ты сумел лишь благодаря силе собственного ума
составить капитал в несколько сотен тысяч ливров, если, наконец, ты имеешь честь
командовать ротой национальных гвардейцев Парижа, то следует сохранять свое
превосходство во всех затеянных тобою делах как в городе, так и в деревне. Вот
какого, повторяю, принципа я придерживаюсь.
И, сформулировав свои убеждения, г-н Пелюш решился пожать руку, которую
протягивал ему его друг.
- Черт возьми, ты прав, мой дорогой Анатоль, и если я и ожидал когонибудь,
то уж никак не тебя. Но я так рад тебя видеть, и грех было бы бранить
тебя за то, что ты так долго собирался приехать ко мне. Только сожалею, что
госпожа Атенаис не решилась сопровождать тебя.
- Да что ты, Кассий! - воскликнул г-н Пелюш, опустив подбородок на грудь.
- Разве такой торговый дом, как наш, может одновременно лишиться двух умов,
руководящих им? Госпожа Пелюш умирала от желания оказаться среди нас, но я
вынужден был отказать всем ее просьбам.
- И правда, - промолвил Мадлен с видом, показывавшим, что он не полностью
верит словам своего друга. - Но все же хоть ты и выбрался к нам с опозданием,
тем не менее твой приезд пришелся как нельзя кстати. Судя по твоему наряду, по
твоему воинственному снаряжению, а главное, по твоему великолепному ружью, я
берусь утверждать, что твой визит адресован не только мне, но и в равной мере
дичи в лесах Вути и Норуа, и как раз сегодня, - продолжал Мадлен, указывая г-ну
Пелюшу на своих гостей, - я пригласил друзей, в числе которых есть охотники; ты
познакомишься с ними за разговором, и они расскажут тебе о своих прошлых
деяниях, а ты им - о своих грядущих подвигах.
- Знаете, дорогой Мадлен, а ведь я мог бы сейчас привезти не только то,
что лежит в моей охотничьей сумке! - распрямившись, заявил г-н Пелюш. - Я в
состоянии сообщить вашим друзьям кое о чем поинтереснее, чем о каких-то там
предположениях, и уже сегодня готов был отплатить вам за ваши прошлые услуги,
привезя не скромное бедро косули, а целиком все животное со шкурой и рогами.
- О-ля-ля! - закричал Мадлен. - Надеюсь, ты стрелял не в газель господина
Анри?
- Вовсе нет! Я знаю, как выглядят газели, я видел их в Ботаническом саду.
Я говорю о прекрасном годовалом самце косули, - заметил г-н Пелюш, надувая щеки
при этих священных словах, которые он почерпнул из разговора Бастьена с
Лажёнесом.
- Ты стрелял в косулю из купе дилижанса?
- Нет! Но я бы мог ее убить из двуколки господина Мартино, если бы
проклятое животное не промелькнуло так быстро. Что, косули всегда бегают так
проворно?
- Должен признаться, мой бедный друг, что это вполне в их привычках. Но
все равно надо всегда стрелять. Такое ружье, как это, - он взял из рук г-на
Пелюша его ружье, - само попадает в цель. Смотри-ка, вон ласточки, согласись,
они проносятся еще быстрее, чем твоя косуля.
- Признаю это, - ответил г-н Пелюш, не догадываясь, куда клонит Мадлен.
- Так вот! Подожди-ка!
Мадлен мгновенно вскинул ружье и один раз за другим выстрелил в двух
различных направлениях - две ласточки упали на землю.
Господин Пелюш был поражен; остальные охотники, лучше осведомленные о
подвигах Кассия, не испытали ни малейшего удивления; вот только Фигаро, услышав
двойной выстрел, так резко рванулся вперед, что выскользнул из рук Жиродо,
которому, напомним, он был доверен, устремился во двор, в три прыжка пересек его
и скрылся из виду на равнине, не обращая внимания на крики своего хозяина.
- Держи его! - кричал Пелюш. - Он удирает, негодяй! Он, верно, не знает,
что я заплатил за него сто франков?
- Не волнуйся, - успокоил его Мадлен, - он вернется. Фигаро уже учуял
запахи еды на кухне, и он не настолько глуп, чтобы убежать, не отведав ее. Я
этого молодчика знаю.
- Ты думаешь, Кассий?
- Ручаюсь тебе в этом. А теперь позвольте проводить вас в ваши комнаты. И
хотя наши гости такие же скромные сельские жители, как и я, уверен, моя
крестница собирается оказать им честь своим новым туалетом; поэтому нельзя
терять ни минуты, если мы не хотим заставить ждать наших гостей, которые должны
прибыть к завтраку.
- Но, - вскричал галантный сборщик налогов (упустив Фигаро, он приблизился
к обществу и теперь старался вступить в разговор, не сводя при этом с Камиллы
томного взгляда), - мадемуазель и так очаровательна в своем дорожном костюме!
Разве есть еще такое украшение, которое могло бы что-нибудь добавить к ее
удивительной красоте?
Эта вычурная похвала сделала должное дело; г-н Пелюш, и без того с
предубеждением настроенный по отношению к сборщику налогов, который дал убежать
Фигаро, с головы до ног смерил того взглядом, словно намереваясь запомнить его
приметы. Камилла присела в глубоком реверансе, а Жюль Кретон самым насмешливым
тоном крикнул:
- Браво, Жиродо!
- Какого черта вы вмешиваетесь, прекрасный Амадис? - вместо того чтобы
поддержать Жюля, спросил Мадлен. - Напротив, моя крестница должна украсить себя
так, как только сможет. Я хочу, чтобы она обворожила каждого, кто на нее
посмотрит, включая не только вас, но и всех остальных. Кто знает, не найдем ли
мы ей мужа среди стольких воздыхателей?,
Резкий выпад Мадлена, который не мог догадаться, какую струну он
затрагивает в сердце молодой девушки, вызвал яркий румянец на свежих щечках
Камиллы. Она бросилась на грудь крестного, отчасти чтобы поблагодарить за его
нежную заботу о ее будущем, но в большей степени чтобы скрыть смущение, какое
всегда испытывает молодая девушка, когда случайно слышит, как вслух произносят
то слово, что без конца тихо звучит в ее сердце.
Тем временем губы галантного сборщика налогов растянулись в необыкновенно
самоуверенной и довольной улыбке. Мадлен не раз рассказывал ему о состоянии
торговца цветами - состоянии, наличие которого г-н Пелюш сам подтвердил, заявив
о своих принципах, - и Жиродо уже заранее, даже до встречи с Камиллой, внешность
которой, впрочем, превзошла все его ожидания, был убежден, что она обладает
серьезностью и здравым смыслом, теми единственными, по его словам, качествами,
какие Жиродо хотел бы видеть в своей будущей супруге, которой он окажет честь
своим выбором. Явное, тем более открыто высказанное Мадленом одобрение брачных
идей, которые могли зародиться в уме его крестницы, показалось Жиродо счастливым
предзнаменованием, и он расценил его как позволение яснее заявить о своих тайных
намерениях, когда для этого придет время; и в надежде на этот день он счел себя
обязанным предложить Камилле руку, чтобы проводить девушку в отведенную ей
комнату.
Но это вовсе не соответствовало планам Мадлена.
- Минутку, минутку, - сказал он, - вы посягаете на мои права, господин
Жиродо, и позвольте вам заметить, что я вовсе не расположен передать вам именно
это право.
И Мадлен, не обращая внимания на то, как грациозно сборщик налогов
подставил девушке свой округленный локоть, взял руку Камиллы и пересек кухню,
чтобы препроводить крестницу в ее комнату, что дало папаше Мьету новый повод
приподнять свой колпак с макушки, а свой зад - с табурета, сопроводив это
следующими словами, продиктованными обстоятельствами:
- Приветствую, господин Мадлен, вас и ваших гостей!
* XX
ЧТО ДЕЛО ПРОДВИНУЛОСЬ ГОРАЗДО ДАЛЬШЕ,
ЧЕМ ОН ПОЛАГАЛ
Мадлен попутно открыл г-ну Пелюшу дверь его спальни и проводил Камиллу в
ту комнату, что была предназначена для нее.
Эта комната, описанием которой мы пока пренебрегали, была самой красивой и
самой чистой в доме и ни в коей мере не могла бы испортить вид даже небольшой
парижской квартиры. Она была обставлена очень просто, и ее мебель, изготовленная
во времена царствования Людовика XVI, несла на себе отпечаток этой строгой
эпохи; мебель состояла из кровати, четырех стульев, двух кресел и туалетного
столика. Рифленые кровать, четыре стула и оба кресла были выкрашены в белый цвет
и отделаны золотой сеткой, на три четверти стершейся, которую Мадлен
собственноручно обновил ярко-желтой краской; инкрустированные комод и туалетный
столик из дерева экзотических пор
...Закладка в соц.сетях
