Жанр: Классика
Парижане и провинциалы
...ем исчезал в какойнибудь
норке, зияющей на поверхности почвы.
Понаблюдав за этими животными, проворными, дерзкими и столь пугливыми
одновременно, г-н Пелюш в конце концов стал подозревать, что это и есть кролики,
и Камилла, с которой он посоветовался по этому поводу, подтвердила его догадку.
Господин Пелюш, до сих пор знакомый лишь с неповоротливыми домашними
кроликами, сидящими в клетках, впервые в жизни увидел эту молнию из плоти и
крови, которая называется диким кроликом.
Это зрелище погрузило и его в глубокую задумчивость; он спрашивал себя,
как охотник может уследить за столь стремительными движениями и каким
проворством надо обладать, чтобы выстрелить из ружья именно в тот миг, когда
мушка и кролик находятся на одной визирной линии.
Спустя несколько мгновений этих безмолвных размышлений г-н Пелюш невольно
покачал головой, тем самым без слов признав то, что он сознавал, каких трудов
стоит ружейная охота на кроликов, особенно для человека, решившего предаться
этому занятию в пятидесятилетнем возрасте.
Дорога пошла под уклон, и дилижанс покатился быстрее, оставляя позади
вересковые заросли, и вскоре выехал на равнину, или, лучше сказать, на
обсаженную деревьями дорогу, слева от которой бескрайняя равнина тянулась до
самого горизонта, а справа ее ограничивал только лес.
Эта равнина казалась не менее чувствительной к пробуждению природы, чем
рощи деревьев и заросли вереска; взору путешественников открывались длинные
полосы эспарцета с розовыми метелками, клевера со звездообразными листьями и
рапса с золотистыми цветами, отделенные друг от друга сжатыми полями, на которых
не оставалось ничего, кроме той части стеблей пшеницы, ржи и овса, что называют
стерней. Среди этих коротких, в шести дюймах от земли срезанных стеблей г-н
Пелюш заметил стайки из пяти-шести птиц, торопливо перебегавших от одного
прямоугольника искусственного луга к другому и двигавшихся с таким необычайным
проворством, что он отказывался верить, будто простые двуногие существа могут
развивать подобную скорость передвижения; а поскольку, чтобы лучше разглядеть
их, г-н Пелюш высунул в окно дверцы не только голову, но и все туловище, эти
птицы, испугавшись, взлетели и за несколько секунд скрылись из виду, и он
грустно признался сам себе, что если охота на кроликов показалась ему весьма
трудным делом, то охота на куропаток для него просто невозможна, даже если в
руках у него ружье за четыре тысячи франков.
Время от времени внимание г-на Пелюша привлекал к себе жаворонок,
запоздавший со своей звонкой песней: наверстывая упущенное время, он резко
вспархивал с земли и, издавая мелодичную трель, почти отвесно взмывал вверх,
пока не превращался в точку на небосводе, а его пение не начинало походить на
едва слышный щебет, затем он неожиданно камнем падал вниз еще быстрее, чем
взлетал, и, казалось, вновь обретал крылья лишь в трех или четырех дюймах от
поверхности земли, где и исчезал между двумя комками почвы, таких же серых, как
и он.
Господин Пелюш, для которого все здесь было ново, ибо до сих пор он
покидал пределы Парижа лишь во время коротких прогулок с дочерью, о которых мы
рассказывали, удивлялся всем этим проявлениям многообразной жизни природы и ее
живительному и нескончаемому движению. В своем наивном изумлении он указывал
Камилле на куропаток, бегающих по стерне, и жаворонков, исчезающих в небе, как
прежде обращал ее внимание на кроликов, играющих в уголки в зарослях кустарника;
и каждый из его жестов сопровождался угрозой, бахвальство которой г-н Пелюш в
глубине души не скрывал даже от самого себя: "О! Если бы мое ружье не лежало в
футляре! "
Что же касается Камиллы, то она следовала взглядом за жестами отца и
слушала его сетования с рассеянностью, доказывавшей, несмотря на любезную
улыбку, которой девушка хотела скрыть свою невнимательность, что ее заботят
вовсе не кролики, куропатки и жаворонки, выводившие г-на Пелюша из себя.
Погруженные в эти впечатления, они добрались до самой нижней части долины
Восьен, откуда можно было выбраться, лишь поднявшись на холм, склоны которого
были настолько круты, что кондукторы непременно предлагали пассажирам подняться
в гору пешком, чтобы они размяли затекшие конечности и облегчили подъем лошадям.
Так что Левассёр обратился к г-ну Пелюшу и Камилле с этим обычным
предложением; но г-н Пелюш, памятуя об "очаровательном молодом человеке" и не
сомневаясь нисколько, что тот воспользуется случаем и попытается вновь завязать
с Камиллой ту беседу, которую г-н Пелюш, по его мнению, так осмотрительно
прервал, язвительно ответил, что заплатил шестнадцать франков за то, чтобы он и
его дочь проделали путь в карете, а не пешком. Кондуктор поклонился, и,
поскольку они приближались к месту назначения, как выражаются путешественники, а
именно там, в месте назначения, дают чаевые, он удовольствовался следующими
словами:
- О! Как вам будет угодно, мы никого не принуждаем; между прочим, с
вершины холма вы сможете увидеть Виллер-Котре: мы подъезжаем.
- Тем лучше, - величественным тоном заметил г-н Пелюш.
Затем, достав из кармана часы, он добавил:
- Так и должно быть, раз мы должны прибыть в Виллер-Котре в восемь часов,
а сейчас четверть восьмого.
И он откинулся в угол, не обратив внимания на разочарование Камиллы,
которая надеялась воспользоваться представлявшейся возможностью, чтобы узнать,
какие глаза у г-на Анри - черные или голубые.
Карета взбиралась вверх так медленно, словно в нее были впряжены волы, и
Камилла за время этого подъема на какое-то мгновение отвлеклась от своих мыслей,
любуясь восхитительным пейзажем, разворачивавшимся перед ее глазами. И в самом
деле, на первом плане открывалась панорама всей долины Восьен, заросшей ольхой,
которая пламенела от первого дыхания осени, и изрезанной крохотной речушкой,
которая в этой ясной атмосфере утренней свежести несла, извиваясь, свои чистые,
прозрачные и мягкие воды, темнеющие, когда они протекали под густой листвой
прибрежных деревьев, и, напротив, отливающие золотом и багрянцем, когда на них
попадали лучи солнца. На втором плане расстилался во всю ширину долины пруд
Вуалю, вытянувшийся в длину, словно озеро расплавленного серебра, на четверть
льё, со своей живописной мельницей, которая, казалось, с одной стороны выходила
прямо из воды, а с другой - из зарослей зелени и служила ему запрудой; а на
горизонте простиралась цепочка невысоких холмов, увенчанных зелеными массивами
густого леса, и на одном из них, подобно гранитному эгрету, стояла гордая и
живописная башня Вез - феодальные руины XV века.
Вид этот произвел такое впечатление на сознание Камиллы, что она впервые в
жизни в мельчайших подробностях рассмотрела реальный пейзаж, который, будучи
творением природы, был, однако, не менее достоин занять место среди картин,
созданных ее воображением.
Наконец они достигли вершины холма, и, в то время когда дилижанс
остановился, чтобы лошади передохнули, а пассажиры заняли на время покинутые ими
места, Камилла и г-н Пелюш в самом деле смогли различить на горизонте посреди
огромного густого массива зелени маленькие белые домики городка, где им
предстояло сделать недолгую остановку, предпоследнюю в их путешествии.
- О! - воскликнула Камилла. - Вот, вне всякого сомнения, Виллер-Котре,
родина Демустье.
- Что это еще за Демустье? - спросил г-н Пелюш.
- Автор "Писем к Эмилии о мифологии", поэт. Господин Пелюш ничего не
ответил, но сделал такую гримасу, которая дала понять его дочери, что если у
Виллер-Котре нет других достоинств, то, когда ему придет время отойти от дел, он
вряд ли поселится на родине автора "Писем к Эмилии о мифологии".
После пятиминутного отдыха экипаж тронулся в путь.
Мы вынуждены несколько опередить его, так как в ту самую минуту, когда
дилижанс возобновил свое движение, в гостинице "Золотой крест", где его ожидали
ровно в восемь часов, происходили события, о которых необходимо сказать здесь
несколько слов, чтобы не загромождать позже наш рассказ подробностями, которые
могли бы показаться ненужными длиннотами, если бы мы упомянули о них в другом
месте.
Итак, расскажем hie et nunc [Здесь и сейчас (лат.)] то, что происходило в
это время в гостинице "Золотой крест".
* XIII
КАК ЧРЕВОУГОДИЕ МОЖЕТ ПОВЛЕЧЬ ЗА СОБОЙ САМЫЕ ТЯЖЕЛЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ
И НАНЕСТИ УЩЕРБ САМЫМ ПРЕВОСХОДНЫМ ДОСТОИНСТВАМ
Хозяином гостиницы "Золотой крест", стоявшей в конце Суасонской улицы, в
части города, противоположной той, откуда въезжал дилижанс из Парижа, был
честный и добрый человек по имени Мартино. Он снискал широкую известность
благодаря своим кулинарным талантам, которые по достоинству ценили
путешественники, направлявшиеся из Лана в Париж и из Парижа в Лан и
останавливавшиеся у него для завтрака в одиннадцать утра или. для обеда в пять
вечера.
Но какими бы пунктуальными ни были кондукторы этих двух вызывающих
почтение колымаг, точность, с которой они останавливались перед дверью гостиницы
"Золотой крест", не могла сравниться с той точностью, с какой на ее пороге
появлялась большая легавая собака с коричневой шерстью, тонкими и мускулистыми
ногами, длинными висячими ушами, глазами, полными огня, сверкавшими в полутьме,
словно изумруды. И действительно, едва замолкал в кухне последний бой часов, как
метр Фигаро - так звали собаку, - с ласковым видом входил на кухню, бросая при
этом искоса взгляд на вертел, и исподтишка пробирался в обеденную залу, где для
путешественников был накрыт стол.
Там он затаивался, смиренно забившись в самый темный угол.
Когда пассажиры, выйдя из дилижанса, в свою очередь входили в обеденную
залу и занимали места вокруг стола, то тут и появлялся Фигаро, неся в пасти
небольшую круглую соломенную подстилку, клал ее на пол на некотором расстоянии
от прибывших и садился на нее с исключительно серьезным видом, опираясь на
передние лапы, такой же неподвижный, как сфинкс с горы Киферон, собирающийся
задать свою смертельную загадку античным путешественникам, которые направляются
из Дельф в Фивы.
Этот признак хорошего воспитания и вежливой почтительности почти всегда
безотказно располагал нынешних путешественников в пользу Фигаро. Ему оказывали
знаки внимания, и пес отвечал сначала тихим ворчанием, высунув язык длиною в
пятнадцать сантиметров и облизываясь, затем начинал жеманно любезничать с новыми
знакомыми, и это в конце концов приводило к тому, что все куриные и кроличьи
кости и все остатки еды на тарелках и блюдах предлагались Фигаро, который ни в
коем случае ни от чего не отказывался, а позже с умиленным взором, раздувшимся
брюхом, радуясь, как умеют радоваться собаки, и признательно виляя хвостом,
провожал путешественников до дилижанса и заливистым лаем желал им доброго пути.
Эта маленькая комедия возобновлялась дважды в день, то есть, как мы уже
говорили, с одиннадцати до двенадцати часов дня и с пяти до шести часов вечера,
и никогда ни г-н Мартино, ни его сын Огюст не замечали, чтобы Фигаро хоть раз
пренебрег долгом гостеприимства.
Но нигде более, кроме как в славной гостинице "Золотой крест", где с ним
так доброжелательно и почтительно обращались и где он - не то чтобы из чувства
деликатности, но из разумной предосторожности - ничего не трогал: ни бараньих
ножек на вертеле, ни куриц, бегающих по навозу, ни уток и гусей, барахтающихся в
луже, Фигаро, ученик Бабёфа и г-на Прудона, не имел ни малейшего нравственного
понятия о чужой собственности. Самые суровые меры воздействия были бессильны
восполнить этот пробел в его сознании. И заметьте как следует, что мы имеем в
виду не одно лишь отеческое внушение, которое делал псу его хозяин, племянник
Мартино, и которое заключалось в большем или меньшем количестве пинков и ударов,
нанесенных с большей или меньшей силой в зависимости от серьезности проступка, а
мы говорим также о тех опасностях, которым подвергалась более чем бродячая жизнь
Фигаро, и ужасные акты мщения, которые порой предпринимали против него те, чьи
интересы были затронуты его ненасытной прожорливостью.
Вот почему Фигаро, обладающий изумительными охотничьими качествами,
Фигаро, столбом застывающий в стойке, приносящий яйцо, не разбив его,
подбирающий с превосходно навощенного пола монету в шесть лиардов, Фигаро
вследствие мучившей его булимии никак не мог приучиться приносить первую штуку
дичи, убитую его хозяином: если это был бекас, перепел или куропатка, то пес
проглатывал их на месте, и так быстро, что охотник даже не успевал утешиться
хотя бы видом кончика хвоста дичи, а если это был кролик или заяц, то Фигаро
бросался на него, тут же оттаскивал в какое-нибудь углубление в земле или
непроходимые заросли подальше от хозяина, чтобы успеть сожрать целого кролика
или, по крайней мере, половину зайца прежде нежели карающий удар хлыста
достигнет его собственных боков; затем, прекрасно сознавая свою вину, он после
всяческих уверток подставлял спину для заслуженного наказания. Когда этот
первый, но неизбежный эпизод охоты получал свое достойное завершение, дальше все
шло наилучшим образом, и Фигаро доставлял вторую штуку дичи с редкостной
ловкостью и осторожностью, если это была птица, и не повредив ни единого
волоска, если это был заяц или кролик.
Мы уже говорили, что своей прожорливости Фигаро был обязан как тяжелым
последствиям, связанным с самим этим пороком, так и суровым телесным наказаниям
со стороны тех, за чей счет этот его порок удовлетворялся.
Так, однажды, когда пес охотился вместе со своим молодым хозяином в тех
самых болотах Вуалю, которые, проезжая мимо них, видела Камилла и которые
вызвали ее восхищение, охотник первым же выстрелом поразил бекаса; птица упала
за кучей хвороста, высотой приблизительно в метр и длиной в три метра: она
осталась здесь после того, как мельник из Вуалю срубил несколько ольх, и какойто
косарь, отправившись перекусить, прислонил к ней свою косу, так что ее ручка
возвышалась над хворостом.
Собака менее проворная, менее сильная, а главное, менее прожорливая, чем
Фигаро, потрудилась бы обойти кучу хвороста, но такая умеренность в поведении
была не в характере Фигаро. Он разбежался и прыгнул через препятствие, словно
скаковая лошадь в стипль-чезе, прыгающая через барьер.
Но едва неосторожный прыгун скрылся за хворостом, как раздался болезненный
визг, и хозяин, к своему глубочайшему изумлению, увидел, что пес не
возвращается.
Он тут же подбежал к куче хвороста, но, более осторожный, чем Фигаро,
обошел ее.
Несчастное животное упало на острие косы, пронзившее ему при этом шею; к
счастью, повреждены были только мышцы; артерия осталась целой, и ни гортань, ни
пищевод не были затронуты.
В трех дюймах от собачьей морды находился убитый бекас, которого Фигаро, к
своему величайшему огорчению, не мог достать, и потому он смотрел на птицу
взглядом, горящим скорее от вожделения, нежели от испытываемого им страдания,
хотя кровь из его раны била фонтаном.
Хозяин собаки прежде всего подобрал добычу и положил ее в охотничью сумку;
эта операция вызвала у Фигаро такое разочарование, что, подняв голову, он
совершенно самостоятельно освободился от лезвия косы. Подобно Эпаминонду, он сам
вытащил из раны клинок.
После этого примененное к нему лечение было весьма простым: шею Фигаро
промыли в чистой воде соседнего ручья, платок из кармана хозяина послужил
раненому животному тампоном, а галстук - бинтом, и пес продолжал охотиться весь
остаток дня, как будто ничего не случилось.
Не стоит и говорить, что рана при всей ее серьезности нисколько не
повлияла на аппетит Фигаро, и поскольку первая штука дичи - а это, как мы
сказали, был бекас - ускользнула от него, то вторая - коростель - мгновенно
исчезла в пасти собаки.
В другой раз Фигаро, заметив на двери мясника Моприве, - надо сказать, что
именно с мясниками и колбасниками у обжоры были всегда самые серьезные проблемы,
- заметив, повторяем, на двери мясника баранье сердце, висящее на крюке, и думая
об этом крюке, на который было насажено сердце, не более, чем рыба думает о
крючке, на котором извивается червяк, неосмотрительный Фигаро прыгнул, схватил
кусок вожделенного мяса и остался висеть на крюке, вонзившемся ему в нёбо.
Мясник, услышав визг жертвы, выбежал с ремнем в руках и, посчитав
наказания крюком недостаточным, на славу отстегал висевшего Фигаро, после чего,
взяв собаку в охапку, снял ее с крюка и поставил на лапы.
Но одновременно с Фигаро на земле оказалось и свалившееся с того же крюка
баранье сердце - первопричина всего случившегося.
Едва встав на лапы, Фигаро бросился на баранье сердце и, схватив его,
убежал прочь, оставив мясника настолько ошеломленным, что у него и в мыслях не
было преследовать грабителя.
Неприятности, почти всегда падавшие на голову папаши Мартино, в чьей
гостинице, словно в неприкосновенном убежище, преступник скрывался после каждого
совершенного им нового правонарушения, заставили хозяина "Золотого креста"
потребовать от своего племянника Жоржа Мартино расстаться с собакой. Вследствие
этого молодой Мартино, ценивший присущие Фигаро таланты, с сожалением дал дяде
разрешение договариваться о продаже Фигаро первому встречному покупателю,
действуя при этом в интересах племянника и от его имени, и предоставил ему
полную свободу назначать условия сделки и продажную цену собаки.
Итак, закончив это отступление, представляющееся нам совершенно
необходимым, мы полагаем возможным вернуться к дилижансу и находящимся внутри
него пассажирам, однако не оставляя без внимания Фигаро, с которым мы еще далеко
не покончили.
Итак, в ту минуту, когда, преодолев Восьенский холм и дав немного
перевести дух лошадям, Левассёр мощным ударом кнута вновь стронул с места свою
громоздкую колымагу, Фигаро, преследуемый на этот раз уже не мясником, а
колбасником, влетел в кухню "Золотого креста", держа в зубах окорочок. В задней
ноге пса торчал вонзившийся в нее наполовину лезвия нож, который колбасник успел
метнуть в беглеца.
Фигаро кинулся в спальню, забился под кровать и принялся пожирать
окорочок, беспокоясь о своей задней части не больше, чем если бы она была
уколота всего лишь шипом розы.
Мгновение спустя сильно запыхавшийся колбасник появился на пороге кухни.
- Ну! - воскликнул он, скрестив руки и глядя на папашу Мартино, с невинным
видом шпиговавшего фрикандо. - Экий же законченный негодяй ваш Фигаро! Ему уже
мало того, что он таскает мои окорока, он утащил еще и мой нож! О! Но это уже
слишком!
- Во-первых, - примирительным тоном произнес Мартино, рассчитывая
отстраниться от этой истории, - во-первых, кум Баке, Фигаро вовсе не моя собака,
а моего племянника Жоржа.
- Надо же! Надо же! Почему же он тогда не ищет убежища у вашего племянника
Жоржа? Почему он прячется здесь? Собаки, видите ли, тоже имеют разум; они
спасаются у тех, кто их защищает. Итак, куманек, вы не можете отрицать, что
Фигаро у вас. Я видел, как этот жулик вбежал сюда!
- Я ничего не отрицаю, дорогой Баке, - сказал папаша Мартино. - Я ничего
не отрицаю, и доказательством этому служит то, что я заберу у Фигаро ваш
шпиговальный нож и верну его вам.
- А мой окорочок вы мне тоже вернете?
- А вот этого я не могу вам обещать, так как вряд ли от него что-либо
осталось к этому времени; но я могу вам за него заплатить.
- Заплатить мне за него?! Заплатить?! Стану я сутяжничать с вами из-за
какого-то окорочка, куманек. Нет, - произнес колбасник, - достаньте-ка бутылочку
доброго бургундского и покончим с этим. Хвала Господу, у меня в лавке еще
хватает окорочков!
- Если вы так относитесь к этому, кум, то есть как славный малый, то
признаюсь вам, как признался бы на исповеди нашему бедному аббату Грегуару, если
бы он еще был жив, что я уже сыт по горло выходками этого мерзавца Фигаро. И
если б он хоть раз что-нибудь стащил здесь, так ведь нет. Можно подумать, как вы
только что сказали, будто он имеет разум!
- Имеет, кум, имеет... Даже и не думайте, будто этот разбойник не
понимает, что делает; послушайте, он отлично все понимает, и то, что он
прячется, лишь доказывает это. Собака, которой не в чем себя упрекнуть, похожа
на честного человека: она никогда не прячется! Где он, я вас спрашиваю? ..
Фигаро! Фигаро! Мой маленький Фигаро! .. О! Вряд ли он высунет хотя бы кончик
носа!
- Подождите, кум, подождите. Пока Огюст отыщет для нас в погребе бутылочку
старого бонского, я прежде всего постараюсь вернуть вам ваш нож. Ты слышал,
Огюст? Бутылочку первоклассного бонского.
И папаша Мартино направился в комнату, где, как уже было сказано, нашел
убежище Фигаро.
- Ты слышал, Огюст? - в свою очередь спросил кум Баке.
- Да, отец, да, кум, - ответил молодой человек лет двадцати, который стоял
перед плитой, сдвинув остроконечный колпак на ухо, кокетливо завернув угол
фартука и заткнув нож за пояс, и помешивал подливку, уже издававшую изумительный
луковый аромат и предназначавшуюся для будущего соуса, главной приправой
которого она
должна была стать. - Вот только разбавлю эту подливку, и тут же спущусь в
погреб. Вы ведь прекрасно понимаете, кум Баке, что на плите не оставляют
подливку, когда она готова лишь наполовину.
- Да, мой мальчик, я это понимаю, - подтвердил колбасник. - Ты будешь
достойным сыном своего отца.
- Надо надеяться, кум Баке, надо надеяться, - сказал, важничая, молодой
соперник Вателя и Карема.
- Огюст! - крикнул папаша Мартино из своей спальни. - Ты не мог бы
прислать ко мне Крошку Тома?
- Зачем, отец?
- Чтобы он залез под кровать и отыскал там нож кума Баке.
- Невозможно, отец. Он держит лошадь господина Анри де Норуа, запряженную
в тильбюри, а это вам не какая-нибудь кляча, которую можно оставить без
присмотра.
И в самом деле, в проеме двери, выходившей во двор, был виден грум ростом
с кулачок, который, поднявшись на цыпочки в своих сапогах с отворотами, держал
под уздцы прекрасную гнедую лошадь, запряженную в элегантное тильбюри.
За свой малый рост грум заслужил от насмешника Мартино прозвище "Крошка
Том".
- Что ж, - заметил Баке, которому не терпелось вернуть свой нож и который,
впрочем, и по природе своей был весьма любезным человеком, - я пойду подержу
лошадь господина Анри.
И, преодолев четыре ступени, ведущие вниз из кухни во двор, он
распорядился:
- Ну-ка, юный гроом, - он произнес это слово так, как оно пишется, -
ступайте на помощь господину Мартино, он вас зовет.
- Да, come here! [Иди сюда! (англ.)], - подхватил папаша Мартино,
слышавший, что так подзывал мальчика его хозяин, и видевший, как, услышав эти
два слова, мальчик поспешно подбегал к нему.
- Here I am, sir, [Я здесь, сэр (англ.)] - весело ответил маленький
человечек, вручая поводья папаше Баке.
- Ты вытаскивать нож из бедра Фигаро, - сказал Мартино, исчерпав весь свой
запас слов английского языка и заменив его неким ломаным негритянским наречием.
- I do not understand [Я не понимаю (англ.)], - ответил грум, глядя на
Мартино понятливым, но вопрошающим взглядом.
- Том вам говорит, что он не понимает, чего вы от него хотите, отец, -
крикнул от своей плиты, продолжая помешивать подливку, Огюст, который запомнил
несколько английских слов, подхваченных им у приезжих с противоположной стороны
Ла-Манша, не говоривших по-французски.
Затем он прокричал груму:
- Under the bet!
Том понял, что это должно было означать "Под кровать! ", хотя Огюст,
изъясняясь на своем надуманном английском, заменил в слове "bed" "d" на "t".
В итоге Том все же нырнул под кровать, увидел нож, наполовину торчавший из
бедра Фигаро, с которым он был в лучших отношениях, рассудил, что ляжка собаки
не самые подходящие ножны для этого предмета, взялся за его рукоятку и потянул
на себя, издав тот победный клич, какой английский жокей издает по всякому
поводу:
- All right! [Все в порядке! (англ.)]
Фигаро ответил на этот победный клич болезненным поскуливанием, но при
этом не перестал грызть кость окорочка, мясо которого уже исчезло.
Папаша Мартино забрал нож из рук Тома, и тот, отряхиваясь, вернулся на
свое прежнее место и взял поводья из рук кума Баке.
- Вот ваш шпиговальный нож, куманек, - сказал хозяин "Золотого креста",
возвращая колбаснику его оружие, предварительно тщательно вытерев лезвие о свой
фартук.
- А вот и бутылочка первоклассного бонского, - произнес Огюст, ставя на
кухонный стол бутылку бургундского и два стакана.
- Черт возьми! - промолвил Баке, засовывая нож за пояс своего фартука, в
то время как папаша Мартино, разливая вино, до краев наполнил стакан кума и лишь
до половины собственный. - Черт возьми! Раз вы решили отделаться от Фигаро, вам
непременно нужно всучить его господину Анри; это славный молодой человек, и он
позаботился бы о вашем псе, каким бы старым тот ни был.
- Вы прекрасно знаете, кум, что господин Анри не охотник.
- Ну так что же, тогда господину Мадлену. Уж про него-то вы не скажете,
что он не охотник. Этот молодец на вскидку одной пулей разрезает белку надвое в
тот миг, когда она перепрыгивает с одного дерева на другое.
- Я уже говорил с ним об этом, но он ведь отлично знает этого разбойника
Фигаро! Впрочем, это не помешало бы ему взять собаку к себе, если бы у него не
было уже целой своры, ведь господин Мадлен также признает, что в лесу и на
равнине Фигаро - ловкая бестия. И послушайте, разве однажды, - продолжил папаша
Мартино, понизив голос, - охотясь ночью в одиночку, Фигаро не удушил
великолепную косулю? Он прибежал сюда весь в крови. Я сказал Огюсту: "Он что-то
натворил в лесу, проследи-ка за ним". Огюст пошел за псом, и тот привел его
прямо к косуле, у которой Фигаро успел съесть лишь шею и лопатку, так что нам
удалось спасти филейную часть, переднюю ножку и две ляжки. Все это произошло на
лесном участке папаши Боше, который проведал об этом и предупредил меня, что
если он увидит Фигаро, охотящегося в лесу, одного или с кем-нибудь, то убьет его
как бешеного волка. Слышишь, Фигаро, тебя предупредили. Веди себя хорошо!
В эту минуту послышалось щелканье бича, возвещающее, что дилижанс,
которого ждали, как раз заворачивал за угол Суасонской улицы.
При этих зву
...Закладка в соц.сетях
