Жанр: Классика
Олимпия клевская
...и ума, какую жена показала ему, граф скоро
пресытился. Полистав страницы, он возомнил, что уже прочел книгу.
И книга осталась для него полностью закрытой; он даже с предисловием едва
познакомился.
Тут- то его и объяла скука. А она, уж если настигнет новобрачного, не
легко выпускает добычу из своих когтей. Скука крепко вцепилась в графа:
понемногу, желая рассеяться, он стал исчезать из дому, и отлучки его становились
все продолжительнее. И наконец, как мы уже говорили, в одно прекрасное утро он
принял важное для себя решение.
Он сел в почтовую карету и отправился на поиски Олимпии, которую полюбил
до безрассудства с тех пор, как она ему более не принадлежала.
Дальнейшее известно.
Но о чем никто не знал и о чем мы намерены рассказать, - это о молчаливой
печали графини, о глубоком презрении, с которым она воспринимала жизнь такой,
какой та обернулась для нее в супружестве; никто не знал также, что вместе с
презрением к ней пришло полнейшее равнодушие к мнению света - культу божества,
которому, быть может, с наибольшим рвением приносят жертвы наименее
благочестивые из его почитателей.
Госпожа де Майи была молода, но не слишком юна; она была скорее
обольстительна, чем красива, и достаточно умна, чтобы не скучать, если бы ей в
самом деле вздумалось развлечься; в ней хватало душевной силы, чтобы жить
независимо, а также собранности, чтобы, имея собственное состояние, каким бы
скромным оно ни показалось другой женщине, не прибегать к помощи ни своей родни,
ни мужа. Майи уехал, не простившись с нею, а вернувшись, не уведомил ее об этом;
больше месяца он не заходил домой.
У новобрачной были все основания если не для ревности, то для любопытства.
Ей захотелось узнать, что поделывает супруг, и она это выяснила.
В результате в ней сильно возросли презрение, равнодушие и жажда свободы.
Именно на это время пришелся известный уже нам визит к ней Баньера,
готового все объяснить ей, если бы она уже и так не знала этого.
Таким образом, весь вечер после той встречи и еще целых два следующих за
ним дня г-жа де Майи, и без того озабоченная серьезными раздумьями, была
погружена в еще более глубокие размышления.
Следствием этого явилось решение, принятое весьма основательно, покончить
со своим теперешним положением, хотя многие умные женщины могли бы принять и
даже домогаться его.
Но г- жа де Майи была более чем умна, или, вернее, в ней, кроме ума,
имелось еще кое-что.
В ее груди билось горячее сердце.
А имея такое сердце, трудно было дольше терпеть подобное унижение.
Она понимала, что со дня на день г-н де Майи вернется в свой особняк, и
стала ждать его появления.
И граф действительно вернулся: он пришел поглядеть на красивую лошадь,
которая уже третий день стояла в конюшне, дожидаясь его.
Войдя во двор, граф двинулся прямо к конюшне, вывел оттуда лошадь,
рассмотрел, заставил пробежаться, был Удовлетворен и тут же купил ее.
Совершив это приобретение, он направился к воротам с явным намерением
выйти через них.
Он даже не подумал поинтересоваться, как поживает жена.
Граф уже дошел до самых ворот, когда услышал за спиной легкие торопливые
шаги: казалось, кто-то бежит вслед за ним.
Он оглянулся.
Шаги принадлежали той камеристке, что, как мы видели, ранее столь
предупредительно обошлась с драгуном.
Она пришла передать ему просьбу графини, чтобы г-н де Майи, прежде чем
удалиться, соблаговолил подняться к ней.
Хотя это приглашение показалось графу странным, он не нашел никаких
предлогов для того, чтобы незамедлительно на него не откликнуться; этот человек
умел жить в ладу с обстоятельствами, подобно г-ну де Грамону, которому
Гамильтон, запыхавшись, явился сказать: "Господин граф, по-моему, вы в Лондоне
кое-что забыли" и который ответил: "И правда, сударь, я забыл обвенчаться с
мадемуазель вашей сестрой, но я тотчас вернусь, чтобы сделать это"; вот и г-н де
Майи сказал субретке:
- Скажите госпоже графине, что я как раз собирался просить ее о милости,
которую она изволила мне оказать.
И он последовал за служанкой.
Не успела та передать своей хозяйке его ответ, как г-н де Майи,
следовавший по лестнице за ней по пятам, уже показался на пороге.
- Добрый день, сударыня, - произнес он, приблизившись к графине и с самым
непринужденным видом поцеловав ей руку.
- Добрый день, сударь, - ответила графиня сурово, что граф счел признаком
ее дурного настроения.
Потом, оглянувшись, он заметил, что субретка по знаку своей госпожи
исчезла, оставив их наедине.
- Вы посылали за мной, сударыня? - спросил он.
- Да, сударь, я просила вас оказать мне любезность и подняться ко мне.
- Я к вашим услугам, сударыня!
- О, будьте покойны, сударь, я не злоупотреблю ни одной минутой вашего
времени.
"Отлично! - сказал себе Майи. - Она хочет просить у меня денег".
И, поскольку это была просьба, исполнить которую ему стоило наименьшего
труда, граф принял самый ласковый вид.
Но графиня не перестала хмуриться и после краткой паузы, устремив на графа
полный решимости взгляд, произнесла:
- Сударь, вот уже больше месяца я вас не вижу.
- Ба! В самом деле, сударыня? - обронил Майи, как бы удивленный.
- Я уверена в этом, сударь.
- Э, сударыня, тысяча миллионов извинений за столь долгое отсутствие; но,
сказать по правде, вы и вообразить не можете, до какой степени все эти
провинциальные инспекции занимают время офицера.
- Знаю и нисколько не упрекаю вас, Боже меня сохрани от этого!
Граф отвесил поклон с видом человека, вполне удовлетворенного.
- Вот только, - продолжала г-жа де Майи, - как я уже сказала, вы не
заходили сюда больше месяца.
- Но я ведь уже имел честь вам заметить, - начал Майи, - что инспекции...
- ... чрезвычайно занимают время офицеров; да, сударь, я это прекрасно
усвоила; однако, как вы понимаете, это дополнительная причина, побуждающая меня
поинтересоваться, сколько еще времени вы рассчитываете провести вне дома.
Все это было сказано с тем спокойствием безупречного вкуса, что свойствен
лишь весьма определенному общественному кругу, и хотя Майи к этому кругу
бесспорно тоже принадлежал, надобность ответить на такой вопрос слегка смутила
его.
- Но, сударыня, - произнес он, - это зависит... Если я вновь уеду, полагаю,
мне придется какое-то время пробыть там, по крайней мере в любом случае я не
смогу оставаться здесь. И в конце концов, почему вы меня об этом спрашиваете?
- Да потому что я вышла замуж за вас не для того, чтобы оставаться одной;
в одиночестве я скучаю, - с полной определенностью отвечала молодая графиня.
- Ах, сударыня, если вы хотите начать дискуссию именно по этому поводу, -
заявил Майи, - позвольте мне вам сказать, что я не мог бы в одно и то же время
развлекать вас и исполнять обязанности королевской службы.
Беседа принимала серьезный оборот, и граф, как мы видим, приготовился быть
резким, ибо заметил жесткий блеск, начавший по временам вспыхивать в глазах
молодой женщины.
- Как мне помнится, сударь, - продолжала графиня, - в нашем брачном
контракте не было пункта о том, что вы намерены жениться на мне, чтобы служить
королю.
- Я женился на вас, сударыня, чтобы поддержать и сделать еще более высоким
то положение, которое я занимаю при дворе, - возразил Майи, - и если это
принесет выгоду, то, коль скоро мы всем владеем на равных правах, вы сможете
воспользоваться половиной ее.
- Я понятия не имею, ждет ли меня в будущем выгода, сударь, зато знаю, что
пока на мою долю досталась скука; я не ведаю, есть ли у вас служебное
продвижение в настоящем, но что свои развлечения вы имеете, это уж точно.
- Развлечения? Какие? На что вы намекаете, сударыня? - спросил граф,
изумленный ее тоном, ровным и решительным, как то несильное, но неугасающее
пламя, которое присуще немецким печам.
- Позавчера вы были в Комедии, - сказала графиня. - Вы развлекались или,
по крайней мере, казались человеком, развлекающимся весьма усердно.
- В Комедии, сударыня, это возможно; но, как вам известно, в Комедии у
всех такой вид.
- Охотно верю, сударь, что вы были там по обязанности, но, как бы то ни
было, вы явились туда без меня.
- Сказать по правде, сударыня, можно подумать, будто вы, оказывая мне тем
самым честь, ищете со мной ссоры!
- И это не было бы ошибкой, господин граф! Я действительно ищу ссоры с
вами, - промолвила молодая женщина самым невозмутимым и безукоризненно
сдержанным тоном.
- О графиня, надеюсь, вы не поставите ни себя, ни меня в смешное положение
ревнивцев.
- Это положение совсем не смешно, граф, и вот как я о нем сужу. Вы
женились на мне, я теперь принадлежу вам, стало быть, вы должны в порядке
взаимности принадлежать мне. Но я не получила вас, хотя вы меня получили;
подведем итог: я в проигрыше, ставка досталась вам.
- Объяснитесь, сударыня.
- Все очень просто. У вас есть любовница! У меня же любовника нет; вы
забавляетесь, а я скучаю. И получается: господину графу - удовольствия, госпоже
графине - участь покинутой.
- Любовница? У меня?! - вскричал Майи с тем бурным негодованием, которое
всегда охватывает мужчин, когда они не правы. - У меня - любовница?!
Доказательства, ну же, сударыня, я требую доказательств!
- О, нет ничего легче, чем их вам предоставить. Позавчера сюда приходил
мужчина, он жаловался и требовал от меня, чтобы ему вернули возлюбленную,
которую вы отняли у него.
- Мужчина? Что еще за мужчина?
- Откуда мне знать? Солдат вашего полка.
- Не пойму, о чем вы изволите говорить, сударыня, - краснея, произнес
Майи. - Я не имею обыкновения умыкать маркитанток.
- Это отнюдь не маркитантка, сударь, - спокойно отвечала графиня. - Это
актриса.
- Какая-то провинциальная фиглярка?
- Это вовсе не провинциальная фиглярка, напротив, весьма красивая и весьма
достойная девица, которая позавчера дебютировала во Французской комедии и
фигурировала в афише под именем мадемуазель Олимпии.
- Час от часу не легче! - вскричал граф. - Выходит, драгуны де Майи имеют
в качестве любовниц девиц из Французской комедии? Выдумки! Бред!
- В самом деле, господин граф, вы же понимаете, что я не брала на себя
труда собирать сведения; для меня факт установлен, и мне этого довольно, так что
нет нужды подтверждать его как-нибудь иначе.
- Установлен? - вскричал граф. - Значит, то, что у меня есть любовница,
для вас установленный факт?
- Да будьте же искренни, - отвечала г-жа де Майи, - признайте это, сударь!
Отпираясь, вы лишь доставляете себе же неприятные минуты, притом совершенно
напрасно.
Задетый в своем самолюбии, Майи выпрямился:
- А если бы у меня и впрямь была любовница, сударыня, если бы я имел связь
с актрисой, разве это причина, чтобы такая умная женщина, как вы, устраивала мне
сцены ревности?
- Начнем с того, сударь, - возразила графиня с необыкновенной
невозмутимостью, - что никаких сцен я вам не устраиваю, я и не ревную; я просто
теряю вас... Чего вы хотите? Я сожалею об этом, а потому...
- А потому?
- ... мне придется принять свои меры.
- Ах, так вы примете меры! - насмешливо воскликнул Майи. - Посмотрим,
каким образом вы это сделаете, если позволительно осведомиться об этом?
- Надо признать, - медленно произнесла графиня, как будто говоря сама с
собой, - что мужчинам присущ эгоизм, доходящий до дикости. Вот вы уже и грубите
мне, вы поднимаете меня на смех. И за что же? Всего лишь за то, что я ясно все
вижу.
- Дело совсем не в том, ясно вы все видите или нет, - заметил Майи.
- Тогда в чем же?
- В том, что это не признак благовоспитанности - выслеживать собственного
мужа.
- Я отнюдь никого не выслеживала, сударь, и могу похвастаться по крайней
мере одним преимуществом, особенно с той минуты, как мы начали этот разговор.
- Похвастаться преимуществом? Это каким же?
- Тем, что благовоспитанность свойственна мне никак не меньше, чем вам. А
коль скоро вы претендуете на то, чтобы давать мне уроки хорошего тона, господин
граф, прошу вас принять один такой урок и от меня.
- Урок, мне?
- Именно так, сударь, почему бы и нет?
- Слушаю вас, сударыня.
- Я молода; у меня есть свои достоинства; если вы этого не видите, тем
хуже для вас и для меня, но я предоставлю вам одному остаться одураченным: либо
принимайте меня абсолютно всерьез и в полной мере, либо верните мне свободу.
- Что вы такое говорите? Это серьезно? - вскричал граф, доведенный до
отчаяния хладнокровием и неумолимой рассудительностью графини.
- Вы не можете сомневаться в этом, сударь, судя по тому, каким образом я
говорю с вами.
- Как? Вы мне предлагаете разрыв?
- Самый решительный.
- Мне? Вашему супругу?!
- Вне всякого сомнения. Я не предложила бы этого супругу, будь мой супруг
моим возлюбленным.
- Но простите, сударыня, вы молоды, неопытны, хоть и проявляете свой
характер на редкость решительно; я, знающий жизнь, не могу позволить вам
совершить столь невыгодный шаг.
- Я вас не понимаю, сударь. В чем состояла бы для меня невыгодность
подобного шага?
- Сударыня, когда мужчина свободен, он благодаря своей свободе пользуется
всеми благами и радостями жизни.
- Но женщина тоже, сударь.
- Так вот для чего вы хотите стать свободной?
- Совершенно верно.
- Я восхищен вами.
- Значит, вы согласны?
- Однако...
- Что однако?
- Вы, стало быть, уже кое-что подготовили?
- Подготовила? Что именно?
- Замену для вашего мужа.
- Вы не отдаете мне отчетов, сударь; позвольте же и мне поступать так же.
- Но все же, сударыня...
- Впрочем, сударь, я не вижу, зачем нам усложнять рассмотрение этого
вопроса. Хотите, я объяснюсь откровенно?
- Признаться, это доставило бы мне удовольствие.
- Что ж! Надобно вам знать, сударь, что до сей поры никакой замены для вас
у меня не было. В противном случае, как вы сами понимаете, я бы не просила
ничего, кроме расставания, или, вернее, вовсе бы ничего не просила, между тем
сейчас я прошу с равным жаром либо разрыва, либо истинного воссоединения.
Майи погрузился в размышление.
Графиня, устремив на него испытующий взгляд, заметила:
- Сказать по чести, я поняла, каковы мужчины. Они вечно отступают перед
очевидностью, обвиняют женщин в капризности, а сами капризнее женщин, облаков,
воды!
- Да послушайте, сударыня, это же тяжелое решение.
- Что вам кажется таким тяжелым?
- То, что вы мне предлагаете.
- Но в чем тяжесть того, что я предлагаю? Разве мы уже полностью не
разлучены? Разве не прошло месяца и нескольких дней, если у меня нет ошибки в
счете, с тех пор как я видела вас? Предположим, прошло не больше месяца. Это был
один из двенадцати месяцев нашего супружества. Ну, и что же вы теряете, если мы
расстанемся окончательно? Ничего. А вот я выиграю многое. Сделайте же это для
меня, сударь, это было бы любезностью, за которую я бы считала себя вашей
должницей.
- Мне любопытно было бы узнать, сударыня, что вы думаете выиграть от
нашего разрыва; окажите любезность, поведайте мне об этом.
- Я избавлюсь, сударь, от вечного ожидания, в котором провела этот год, от
надобности ждать днями и ночами. Я выиграю возможность не тратить сил, изобретая
новые туалеты ради мужа, который их даже не увидит. Я выиграю, сударь, и ваше
уважение, как любая собственность, право на которую оспаривается. Я вновь обрету
свою истинную цену, цену, которой мой господин и повелитель не знал, ибо
преувеличенная уверенность в своих правах лишила его зрения.
- При том, что другие эту цену знают, не так ли?
- Нет, сударь, пока еще нет.
- Но, тем не менее, они узнают ее?
- О да, это возможно.
- Сударыня! ...
- Но позвольте, - надменно прервала его графиня, - если это произойдет, по
какому праву, спрашиваю я вас, вы могли бы меня упрекнуть?
- Сударыня, я ничего подобного не сказал и ни в чем вас не упрекаю, Боже
меня сохрани! Я лишь повторяю, что после года супружества ваша твердость
наполняет меня восхищением; я действительно не знал вас, и теперь, когда узнал...
- Что же?
- Должен признаться, вы пугаете меня.
- Отлично! - сказала графиня. - Это мне больше нравится, чем жалость,
которую я вам прежде внушала, и к тому же, если я пугаю вас, это еще одна
причина, чтобы вы дали согласие на наш разрыв.
- Соблаговолите точно определить, в чем суть вашего предложения, графиня,
- вздохнул г-н де Майи, выведенный из себя этой обидной настойчивостью.
- Я предлагаю вот что, сударь...
- Слушаю вас, - сказал граф, задумав в свою очередь привести г-жу де Майи
в ужас своей показной решительностью.
- Все очень просто, сударь: мы разойдемся по-дружески, без шума, не
выставляя на всеобщее обозрение свой разрыв; вы получите полную свободу
поступать как вам вздумается, и я буду пользоваться теми же преимуществами. Это
ясно, не так ли?
- Совершенно ясно, сударыня, но к чему это приведет?
- Это приведет к тому, что вам не придется больше выслушивать ничего
подобного выслушанному сегодня, ибо я никогда больше не стану так говорить с
вами, если вы согласитесь на то, о чем я прошу. А это, как мне представляется,
уже кое-что значит. Вам так не кажется?
- А где же тот нотариус, что составит наш договор? - осведомился граф с
иронией.
- Все уже составлено, сударь, и никакого нотариуса нам для этого не
потребуется, - спокойно отозвалась графиня, извлекая из-за корсажа сложенный
лист бумаги. - Я сама подготовила, выправила и распределила, как говорится, по
пунктам этот маленький акт, залог нашего взаимного счастья.
- А каковы гарантии? - насмешливо заметил граф де Майи.
- Ваше слово дворянина, сударь, и мое слово благородной женщины.
- Так читайте, нотариус, - весело сказал граф. И г-жа де Майи стала
читать:
"Между нижеподписавшимися:
Луи Александром, графом де Майи, и Луизой Юлией де Нель, графиней де Майи,
условлено следующее..."
- И вы это составили сами, сударыня, без всякой помощи? - вырвалось у
графа.
- Сама, сударь.
- Просто невероятно!
- Я продолжаю, - сказала графиня. И она возобновила чтение:
"...условлено следующее:
граф, с согласия графини, получает полную и безраздельную свободу, отнятую
у него супружеством;
графиня равным образом, с согласия своего мужа, возвращает себе свободу
полную и безраздельную;
исходя из сего, оба ручаются своей честью не чинить помех и беспокойства
какого бы то ни было рода при исполнении условий сего договора, состоящего с той
и другой стороны под защитой слова, данного ими.
Писано в двух экземплярах в Париже, в Нельском особняке, от..."
- Вы оставили пропуск вместо даты, сударыня? - спросил граф.
- Конечно, сударь, вы же понимаете, что я не знала, когда буду иметь
удовольствие увидеть вас.
- А нет ли надобности пометить документ задним числом, графиня?
- С вашей стороны, сударь, - возможно, с моей - нет.
- Итак, мы его помечаем...
- Сегодняшним числом, если вам угодно.
- Пусть.
- Так вы подпишете?
- Сударыня, - вздохнул граф, - думаю, что с таким характером, как ваш, вы
бы и впрямь сделали меня очень несчастным. Я человек, не созданный для борьбы в
кругу своей семьи: вы одолели бы меня. Я предпочитаю капитулировать с воинскими
почестями.
- Значит, я недурно веду дела, граф?
- Великолепно, сударыня, и если я подпишу...
- Если вы подпишете? ...
- То из эгоизма.
- Тут как в любви: эгоизм у обоих, - равнодушно заметила графиня де Майи.
Пущенная ею стрела поразила самолюбие графа, нанеся ему глубокую рану. Он
схватил перо, протянутое ему графиней, и энергично, с нажимом расписался внизу
листа.
- Ваша очередь, сударыня, - сказал он.
Графиня молча показала ему свою подпись, поставленную заранее.
Он покраснел.
Договор был составлен в двух экземплярах.
Госпожа де Майи отдала мужу один, второй же оставила себе. Потом она
протянула ему руку.
На миг граф почувствовал искушение не принять этой руки и сказать чтонибудь
резкое.
Но тщеславие и на этот раз пришло ему на помощь: он сдержался, взял руку
графини и запечатлел на ней самый галантный поцелуй.
- Что ж, сударыня, - сказал он, - вот теперь вы довольны; по крайней мере,
я надеюсь на это.
- Так же довольна, как вы будете довольны завтра, господин граф.
- Прошу вас, только не злоупотребляйте...
- Граф, никаких условий вне заключенного договора: свобода полная и
безраздельная.
- Свобода полная и безраздельная, так и быть!
Граф поклонился, жена в ответ сделала ему реверанс, и он ушел не
оглянувшись.
Графиня бережно сложила драгоценный листок, возвративший ей свободу.
Потом она позвонила и, когда явилась камеристка, приказала одеть ее.
В тот вечер она отправилась на ужин в Рамбуйе, где господин граф Тулузский
давал театральное представление в честь короля.
* LIX. РАМБУЙЕ
Рамбуйе, поместье великолепное и украшенное всеми ухищрениями роскоши и
искусства, принадлежало господину графу Тулузскому, одному из узаконенных
сыновей покойного Людовика XIV и г-жи де Монтеспан.
Ни один двор не был настолько галантным и в то же время блистательным.
Графиня Тулузская управляла здесь с тем величавым изяществом, традиция которого
уже начинала увядать по прошествии десяти лет после предыдущего царствования,
отмеченного подлинно французской учтивостью, остроумием и достоинством,
Юный король Людовик XV приходил туда подышать этой атмосферой и
насладиться свободой, поскольку там с
ним обращались снисходительно, как с избалованным ребенком. К тому же там
он вдыхал утонченный дух царственности, который еще не выветрился в Рамбуйе,
подобно некоему остатку благородных вин, о которых Гораций сказал, что даже
пустые амфоры после них еще хранят пьянящий аромат.
Людовик XV любил графиню Тулузскую. Прекрасная и кокетливая без тени
скрытности, ибо она обожала своего мужа, графиня сумела внушить королю нежное
чувство. Под ее кровом юный принц изучал и постиг правила хорошего тона,
показную верность которому он сумел сохранить, по крайней мере при дворе, до
последних минут своей жизни, истрепанной в вульгарных оргиях, но не утратившей
внешнего изящества, даже разложившись изнутри.
Хорошее воспитание, изысканность обихода и манер, которые можно почерпнуть
у женщин, подобны материнскому молоку: то, что впитано с ним, навеки сохраняет
свое влияние на ум и нравы. Конечно, недуги, проникающие внутрь, способны
исказить натуру, подобным образом защищенную, но никогда ее полностью не
разрушат.
Людовик XV, хотя он и был юн и по-прежнему находился под влиянием
кардинала де Флёри, понимал, что любовный роман с графиней Тулузской чреват
скандалом, а наслаждения не принесет никогда. Итак, он очень скоро отказался от
своей поэтической возлюбленной, но сохранил к этой грациозной и прелестной
женщине самое глубокое почтение, смешанное с чувством более нежным, чем дружба,
однако уже не любовью.
Впрочем, по правде говоря, амур, несмотря на повязку на глазах, отлетал
медленно, с головой, обращенной назад, готовый вернуться по первому же знаку.
Как мы сказали, Людовик XV часто посещал этот прекрасный дворец Рамбуйе.
Он там охотился, совершал прогулки, развлекался с дамами.
Общество, которое он здесь встречал, уже не напоминало эпоху Регентства.
Удалившись в свое поместье без той ярости, с какой отбыла герцогиня дю Мен к
себе в Со, великий адмирал Франции и госпожа графиня Тулузская были заняты одним
лишь королем, жертвуя стародавними химерами узаконения внебрачного чада во имя
извечной реальности столь неистребимого и великого принципа законного
наследования.
Вот почему политика там была навсегда изгнана из всех бесед. В Рамбуйе
говорили о литературе и, по выражению той поры, посвящали себя искусствам. Там
любили и прославляли красоту, остроумие, разум и воинские подвиги. Это был
воистину двор сына Людовика XIV. На фронтоне дворца можно было бы начертать
девиз великого монарха: "Nee pluribus impar [Первенствующий над всеми (лат.)]".
Здесь не хватало, к счастью, разве что иезуитов да честолюбивых страстей,
омрачающих сердца.
Вот почему юный король, приезжая в Рамбуйе, это прибежище счастья,
чувствовал, как там из уважения к нему отбрасывают в сторону все тягостные
заботы, а цветы в его честь благоухают нежнее, что там он попадает в окружение
своей настоящей семьи, где вместе с родственной приязнью проступало и то особое
почтение, которое внебрачные дети, чтобы они ни делали и ни говорили, проявляли
по отношению к государю, чьи права были бесспорны.
Итак, в Рамбуйе Людовик XV приносил все безумства своего юного возраста,
весь жар своей крови, все свое сердце (если только оно у него было).
В тот день в Рамбуйе его величество ждали; он был приглашен
заблаговременно. Граф Тулузский созвал самое лучшее общество, дабы составить
свиту королевским лилиям.
Надо было попытаться развеселить короля, казалось, охваченного вот уже
несколько дней какой-то необъяснимой меланхолией, которую наиболее упрямые и
непочтительные умы из придворного круга изо всех сил старались объявить не
подвластной никаким развлечениям.
Одни относили эту печаль на счет недавней болезни короля, другие искали
неведомых причин, сокрытых за этой глубокой меланхолией. Лишь самые искушенные
придворные понимали единственный подлинный источник этой скуки, но и они не
знали средства ее развеять.
Вся дорога, ведущая к Рамбуйе, была запружена каретами, украшенными
гербами и плотно закрытыми по случаю холода, ставшего пронзительным; по дороге
сновали всадники с распоряжениями или редкостными, не по сезону, лакомствами,
закупленными в Париже, этом краю ранних фруктов; проезжали там и музыканты в
наемных повозках - эти путешествовали весело, как и положено артистам, уповая,
что королевское гостеприимство дворца Рамбуйе вознаградит их за тощие дорожные
трапезы и скуку пути.
Согласно заранее обдуманному распорядку, королю в этот день предстояло
поохотиться в лесу, вернуться во дворец к шести, чтобы поужинать у графа
Тулузского, после чего посмотреть представление; спектакль обещал быть коротким,
чтобы дамы еще успели поиграть или побеседовать, прежде чем разойтись по своим
покоям.
Как видим, распорядок отвечал всем условиям, необходимым, чтобы доставить
удовольствия и сохранить благопристойность.
В одиннадцать утра король действительно прибыл. Час отправления в Рамбуйе
он пожелал назначить сам. Прин
...Закладка в соц.сетях
