Жанр: Классика
Олимпия клевская
...рожали руки, голос звучал сдавленно: она казалась не столько
женщиной, сколько врагом.
И когда он застал свою любовницу спокойной, безмятежной, блистающей
красотой, почти нежной, он сказал себе: "В добрый час, я выиграл от такой
замены! "
Подойдя к ней, он взял ее за руку и произнес:
- Как вы сегодня прекрасны, Олимпия, дорогая! Олимпия встала, взглянула на
себя в зеркало и опять села.
- Значит, скука украшает, - произнесла она.
- Вы скучали, Олимпия? - спросил Майи в надежде, что она тосковала,
поскольку он оставил ее в одиночестве.
- Я всегда скучаю, - вздохнула она.
- Что ж! - сказал граф. - Я принес новости, которые должны вас
развеселить, или придется сказать, что у вас слишком трудный характер.
- Посмотрим, что за новости, - промолвила Олимпия.
- Итак, объявляю вам, дорогая, что ваш дебют наделал много шума в городе и
даже при дворе.
- В самом деле? - спросила она. - Вы очень добры.
- Кажется, даже сам король был доволен как нельзя больше.
Олимпия пожала плечами.
- Я знаю, - продолжал Майи, - что мнение короля мало значит для вас.
Олимпия улыбнулась.
- Такой женщине, как вы, не страшно сравнение даже с королевой, и все же
вам как актрисе должно льстить, что ваш талант...
- У меня нет таланта, - возразила Олимпия.
- У вас нет таланта?!
- Я выразилась неточно: у меня его больше нет.
- В таком случае красота...
- Красота - бальзам, который не благоухает, пока его не прольют.
- О-о! - протянул Майи, принужденно засмеявшись. - Позвольте мне
откровенно признаться вам, Олимпия, что эти ваши изречения меня смущают.
- Почему?
- Потому что я, моя драгоценная, подобен скупцу, охраняющему свое
сокровище.
- Сокровище, которое спит.
- Да, но которое и во сне принадлежит своему владельцу, моя милая Олимпия.
- Мужчина не владелец женщины, - возразила Олимпия, качая головой.
- О!
- Если только она не грузинка, подобно Аиссе, а он не похож на господина
де Ферриоля.
- Олимпия! ...
- И если только он не зовется тюремщиком, вместо того чтобы называться
владельцем.
Майи почувствовал, что по всему его телу пробежала дрожь.
- Как?! - воскликнул он. - Вы говорите это обо мне, дорогая?
- Но мне так кажется, - ответила Олимпия.
- Но что я вам сделал?
- Вы? Ничего.
- Так что же, Олимпия, вы меня не любили?
- Когда-то любила, и очень.
- И разве мое возвращение не обрадовало вас?
- Я этого не сказала.
- Я умолял вас, - продолжал он, осмелев от ее кажущейся покладистости, -
поселиться в моем особнячке, потому что недостойно такой женщины, как вы,
снимать жилье в городе, словно какой-нибудь комедиантке.
- А разве я не комедиантка?
- Вы порядочная женщина.
- Я женщина с подмостков.
- Разве ваше имя не мадемуазель Олимпия де Клев?
- Будь вы свободны, господин де Майи, вы бы женились на мадемуазель
Олимпии де Клев?
Граф застыл, пораженный.
- Сказать по правде, - произнес он, - вы говорите так, будто хотите
поссориться со мной.
- С какой стати, господин граф?
- Однако же вы упрекаете, вздыхаете, пожимаете плечами.
- Это правда.
- А когда я вас спрашиваю, что означают все эти сигналы бедствия, вы
отвечаете: "Мне скучно".
- И это верно.
- Так вы хотите свободы?
- Разве я вас о чем-нибудь просила?
- Вам уже мало моей любви?
- Граф, не допрашивайте меня больше, прошу вас.
- И почему же?
- Потому что расспросы меня утомляют,
- Но в конце концов, сударыня, вас же не силой вынудили последовать за
мной!
- Где? Здесь?
- Нет, еще там, в Лионе. Когда я за вами приехал, вы не сказали мне ничего
такого, что бы заставляло подозревать о возможности всех этих страданий, в
которых вы меня теперь вините; вы последовали за мной, не ставя никаких условий.
- Никаких, признаю.
- Я обещал устроить вам дебюты, и они у вас были.
- Разве я жалуюсь?
- Нет, но вы едва переносите свое пребывание в этом доме.
- Что ж, я ведь и не скрывала от вас своего отвращения к этому переезду.
- Но что вам здесь не по душе?
- Послушайте, господин граф, - сказала Олимпия, - нам никогда друг друга
не понять.
- И все же скажите, вы меня любите?
- Я к вам очень привязана: вы весьма достойный дворянин.
Тут Олимпия тяжело вздохнула.
Услышав этот вздох, Майи нахмурил брови и, похоже, принял какое-то
решение.
- Ваше, Олимпия, столь неблагосклонное отношение ко мне для меня тем
огорчительнее, что я теперь получил полную свободу.
Олимпия посмотрела на него.
- Разве вы не были свободны? - спросила она.
- Ну, не совсем.
Олимпия снова посмотрела на него.
- Я был женат.
- Ваша жена умерла? - вскричала Олимпия в испуге.
- Все гораздо лучше: она заставила меня подписать договор о нашем разрыве.
- И почему же?
- Со мной она была слишком несчастна!
- Если уж вы говорите об этом, господин граф, постарайтесь хотя бы
выражаться так, чтобы я могла вас понять.
- Вы не поняли?
- Как? Ваша жена ушла, потому что была слишком несчастна?
- Она страдала из-за моей любви к вам, Олимпия.
- О! Не льстите мне, утверждая, будто принесли ради меня такую жертву.
- Я вам не льщу, просто говорю то, что есть.
- Бедная женщина!
- Вы жалеете графиню?
- Без сомнения; поверьте, лучше было бы, если бы вы оставили меня и тем
возвратили покой госпоже де Майи.
- Олимпия, вы, видно, лишились рассудка, что просите меня расстаться с
вами?
- Вы же оставили свою жену! Так почему бы вам не отставить любовницу?
- Невозможно! Олимпия, я вас люблю, я никогда никого так не любил.
Конечно, можно и этому найти разумные объяснения - это ваша красота, ваш ум, то,
что вы так добры ко мне. И после этого выпустить из рук такое сокровище? Нет, я
ни за что не позволю вам полюбить другого.
- Берегитесь! Один раз вы меня все-таки покинули.
- Кажется, я уже объяснял вам, что привело тогда к нашей разлуке. Было
решено меня женить, и меня в самом деле женили: хотели продолжить наш род, но
тут ничего не вышло. Ах! Если бы вместо того чтобы увидеть вас на подмостках, я
встретился с вами в высшем свете, для которого вы созданы! ...
- Ну-ну, граф, опомнитесь, или я подумаю, что вы по моей вине опускаетесь
до малодушных отговорок.
- Я вас не понимаю, Олимпия.
- Вы меня бросили, граф, потому, что я вам наскучила, а вернулись вы ко
мне потому, что пресытились своей женой.
- Хорошо, согласен. Но ведь любовь похожа на новое строение: оно оседает,
пока не найдет свою опору, а уж когда нашло, то может стоять века.
- В том-то и беда, граф.
- То есть?
- Моя любовь еще не нашла своей опоры.
- И из этого следует? ...
- То, что мне скучно.
- До сих пор?
- И уже навсегда.
- Но в конце концов, какова причина этой тоски?
- Трудно не загрустить, когда не знаешь, в каком положении ты находишься.
- Как это?
- Ну, разумеется. Я свободна или в плену? Можно мне выйти отсюда или я
обязана оставаться на месте?
- Олимпия, вы свободны, вы сами прекрасно знаете это. Вот только...
- Только? ...
- Мне больно было бы видеть, что вы ведете рассеянную жизнь, что вокруг
вертятся мужчины, вынуждая вас выслушивать их признания. Олимпия! Ревность не в
моей натуре.
- Вы хвалитесь тем, что не ревнивы?
- Этим могут хвалиться те, кто не познал ревности.
- А кто познал?
- Для того жизнь невыносима, если его любовь не под надзором.
- Значит, вы надо мной учинили надзор?
- Боже меня сохрани!
- И тем не менее вы ревнуете?
- Да.
- Сильно?
- Бешено.
- Это бесполезно, граф.
- Почему?
- О, Бог мой! Да потому, что если я влюблюсь в кого-нибудь, я объявлю вам
об этом в тот же день, ни часа, ни одной минуты, ни секунды не промедлив.
- Да, это вы мне уже говорили.
- И что же?
- А то, что во второй раз это обещание кажется мне ничуть не более
успокоительным, чем в первый.
- Именно поэтому странно, что вы держите меня взаперти, граф. Ведь есть
одно условие, и вы сами отлично это понимаете.
- Вы о чем?
- О том, что, когда я пожелаю уйти, я уйду.
- Увы! Это более чем справедливо, - сказал граф, и сердце его мучительно
сжалось.
- Вот почему, - продолжала Олимпия, - я могу разговаривать с кем угодно, и
это не должно причинять вам ни малейшего беспокойства.
- Значит, вы не понимаете, что мною движет?
- Нет, объясните же это.
- Да, Боже мой, я вас, конечно, знаю, Олимпия, знаю, что вы не преминете
известить меня, если кто-то похитит ваше сердце. Вы скажете мне: "Я полюбила
такого-то". Увы! Ведь если вы это скажете, любовь моя, то лишь потому, что я,
как дурак, сам допустил такую возможность, предоставил вам повод для этого. Кого
вы могли бы полюбить? Вероятно, кого-нибудь из моих друзей, человека, которого я
бы сам привел сюда, представил вам, а когда вы это скажете, Боже правый, уже
поздно будет искать лекарства от этого недуга, и мне останется только покорно
снести беду, которую я мог, должен был предотвратить, а это еще хуже, чем если
бы вы мне откровенно заявили: "Я вас больше не люблю! "
- О, ваше рассуждение вполне логично, ничего не упущено.
- Как видите.
- Но кое-что вы забыли...
- Что же?
- Одну подробность.
- Какую?
- Вы забываете, что я могу влюбиться и беспредметно.
- Ох, Олимпия, такие страсти бывают только в романах, в жизни им не место.
- Граф, граф, - вздохнула Олимпия, качая головой, - поверьте мне, в мире
нет романа опаснее, чем фантазия женщины.
- Вы могли бы влюбиться беспредметно?
- Я только говорю, что это возможно.
- В подобном случае я ревновать не стану. Что может сделать призрак? Чем
угрожают мне объятия тени?
Олимпия сжала руку графа де Майи и устремила на него пронизывающий взгляд.
Потом с выражением, от которого у него кровь застыла в жилах, она
произнесла:
- Несчастный! Вы не знаете, чем пренебрегаете. Эта любовь, которая, как вы
обещаете, не внушит вам ревности, - самая жестокая, самая опасная из всех
страстей. Та, которая влюблена в призрак, та, которая влюблена в тень, та,
которая вслушивается в шепот ветерка, смотрит, как солнце угасает на склоне дня,
шлет привет восходящей звезде и позволяет ласкать себя лунному свету, навек
потеряна для телесных объятий, в каких ее сжимает любовник... Если она любит нечто
несуществующее - значит, здесь не осталось ничего, что она любит.
Заметив испуг, изобразившийся на лице графа при столь беспощадно
прозвучавших словах, она продолжала:
- О, говорю вам, никогда не желайте, чтобы возлюбленная дала вам повод
ревновать к тени! Ведь тому, кто ревнует к мирозданию, ревнует к Богу, уже не
дано ревновать к смертному. Врага можно убить, соперника - пронзить кинжалом, но
тень, которую любит ваша любовница, - враг невидимый, соперник неуловимый; это
страдание, которому нет конца, оно безжалостно, неслыханно, оно грызет человека,
точит его, убивает! Граф, не допускайте, чтобы я скучала; граф, не позволяйте
мне погружаться в мечты; граф, ни за что не давайте пустоте поселиться в моем
сердце! Ибо тогда в него войдет тень, граф, а вы знаете теперь, что это такое -
любовь к тени.
Произнеся эти слова, Олимпия, снедаемая всем тем, что оставалось
невысказанным в ее душе, не сдержав сдавленного стона, поднялась и направилась
было к себе в спальню, но на полдороге глаза ее закатились, она побледнела и без
сознания рухнула на ковер.
Граф смотрел на нее скорее с ужасом, чем с беспокойством, не столько с
любовью, сколько с тревогой.
Потом, все более мрачнея, он прошептал:
- Клянусь душой, у меня сегодня злосчастный день! То ли я слишком сильно
ее люблю, то ли она уже слишком мало любит меня?
Затем он приблизился к Олимпии, взял ее, бесчувственную, на руки и отнес в
спальню.
Едва он успел уложить ее на кровать, как Клер, знакомая нам камеристка,
вбежала в комнату с криком: по ее словам, один из друзей графа только что
высадил калитку, ведущую на улицу, и готов, если ему не откроют, выломать также
дверь в прихожей.
- А этот друг, - спросил граф, хмуря брови, - по крайней мере назвал свое
имя?
- Это господин де Пекиньи, он прибыл из Рамбуйе, и ему настоятельно
необходимо поговорить с вами, - отвечала камеристка.
- Капитан гвардейцев! - вскричал Майи. - Это по делам королевской службы.
Клер, побудьте со своей госпожой, я должен принять господина де Пекиньи.
И он бросился вон из спальни, не забыв тщательно закрыть за собой дверь.
* LXV. ДЕЛА КОРОЛЕВСКОЙ СЛУЖБЫ
Опасность была не столь серьезна, как это изобразила камеристка.
Калитку Пекиньи сломал - что верно, то верно, - однако в прихожую еще не
проник.
Он ждал во дворе верхом на мокрой от пота лошади. В четырех шагах позади
него держался лакей, тоже верхом.
Луч большого фонаря, озарявшего двор, падал на этих двоих, господина и
слугу, и в его свете было видно, как тяжко дышат взмыленные, исходящие пеной
кони.
Но вот на пороге показался Майи.
- Герцог, это ты? - окликнул он.
- А это ты, граф? - отозвался герцог, отвечая вопросом на вопрос.
- Да что такое стряслось? - спросил Майи, торопливо идя навстречу
всаднику.
- Ах, много чего, Майи, много чего... Однако известно ли тебе, что твои люди
отказались отворить мне дверь?
- Не надо сердиться на них, герцог, они лишь буквально исполнили мой
приказ: ты ведь знаешь, я здесь в моей скромной обители...
- Ну да, и ты ее запираешь на все засовы.
- Вот именно.
- Я это угадал, но если у тебя все заперто в доме...
- То что же?
- Так где, по-твоему, я мог бы с тобой побеседовать?
- Значит, есть нечто важное, что ты должен мне сказать?
- Черт возьми! Или ты думаешь, я без причины примчался бы сюда в полночь,
чтобы приставать к тебе?
- Герцог, я не хочу, чтобы ты меня принимал за невежу, который не пускает
своих приятелей на порог; слезай с коня, заходи в дом и постарайся хоть немного
отдохнуть.
- А ужин будет?
- Как? Ты не ужинал?
- Нет, черт побери!
- Откуда же ты приехал?
- Прямо из Рамбуйе и успел проголодаться.
- Тем лучше!
- Интересно ты выразился, что ты имел в виду?
- Объяснить легко. Похоже, твои новости не столь ужасны, как я подумал
сначала. Входи же, мой дорогой Пекиньи, входи и, если ты голоден, отужинай.
И он ввел герцога в дом; обеих лошадей определили в конюшню. Камердинеру
поручили позаботиться о ночлеге слуги Пекиньи.
Майи провел ночного посетителя в залу на первом этаже, шепнув
предварительно несколько слов на ухо своему камердинеру.
- Большой огонь в камине и маленькое угощение на столе, вот и все, -
сказал Майи, - но не взыщи, ведь я не ждал столь важного гостя. Ну же,
располагайся.
Пекиньи не заставил повторять это дважды: он действительно уселся в
просторное кресло.
- Стало быть, ты только что из Рамбуйе? - начал Майи.
- Уже десять минут как прибыл оттуда.
- Как чувствует себя король?
- Более чем превосходно, граф. Ты ведь отослал своих людей, не так ли?
- У меня здесь только один камердинер - тот самый, которого ты видел;
думаю, он сейчас занят, оказывает по долгу службы гостеприимство твоему.
- Двери заперты, верно?
- Разумеется. Так ты хочешь мне что-то сказать?
- У меня дело величайшей важности.
- Приступай же к нему.
- Тут вот что... Да, кстати, как поживает твоя жена?;
- Очень хорошо.
- Тогда что за чертовщину мне говорили в Рамбуйе?
- Как, в Рамбуйе ходят толки о моей жене?
- Там только о ней и говорили.
- И что же именно? Не томи!
- Уверяют, будто ты хвалишься, что покинул ее.
- Трудно сказать, я ли ее покинул или она дала мне отставку. Но в конечном
счете мы заключили договор о разрыве.
- Когда?
- Сегодня утром.
- И он подписан?
- Подписан.
- Все складывается превосходно. У нее еще не было времени привести договор
в исполнение.
- С какой стати ты мне это говоришь?
- А ты не хочешь получить свою жену обратно?
- Я?
- Да; впрочем, об этом мы поговорим позже.
- Как? О чем ты, Пекиньи?
- Это так, подробность. И не надо мне было ее трогать, тут моя ошибка.
Подробности, мой милый граф, должны оставаться на своих местах: если их
сдвигают, это затемняет общую картину.
- Ну-ну, поговорим разумно, если это для тебя все-таки возможно.
- О, я очень серьезен. Но только, понимаешь, в этом положении...
- Каком еще положении?
- В том, в котором мы находимся. Это известие, что ты оставил графиню...
- А, проклятье!
- Не подозревай в моих словах ничего обидного, черт возьми, пожалуйста!
Но, дорогой, графиня...
- Хорошо! Так что ты хотел сказать о графине?
- Это сама добродетель.
- Я убежден в этом, Пекиньи.
- Тогда зачем же было ее покидать?
- У нее тяжелый характер.
- Что тебе с того?
- Послушай, но это же меня тяготит, и еще как! Для меня это просто
невыносимо.
- Потому что ты ее не выносишь.
- Да постыло это!
- Ах, дорогой, не стоит говорить о ней так дурно!
- Мне?
- Ты поступаешь неосмотрительно.
- Как, осмотрительность требует, чтобы я не отзывался дурно о своей жене?
- Да, это поставит тебя в затруднительное положение, когда придется к ней
вернуться.
- Я тебя не понимаю.
- А между тем все совершенно ясно. Я советую тебе быть сдержаннее; если ты
не последуешь моему совету, тебе же будет потом передо мной неловко. Но сначала
скажи: мы можем быть вполне уверены, что здесь не найдется пары женских ушей,
которые могли бы нас подслушать?
- Да, тысячу раз да, в этом можешь не сомневаться. Давай же, говори, а то
я умираю от нетерпения, говори, я слушаю. Ну? Что еще не так?
- Видишь ли, оно не слишком удобно... произнести то, что я хочу тебе
сказать.
- Ты меня встревожил. Что, король проведал о чем-нибудь?
- Насчет твоей жены?
- Насчет моей жены или любовницы.
- Скажи-ка, эта любовница, ты ее любишь?
- Конечно.
- Очень?
- Страстно.
- Дьявольщина! Это прискорбно.
- Что значит "прискорбно"? Прискорбно, что я люблю мою любовницу?
- Без сомнения; к тому же с твоей стороны нравственнее было бы любить
жену.
- Говоря начистоту, дело вот в чем: жену я не люблю именно потому, что
люблю другую.
- И эту возлюбленную, к которой ты пылаешь такой страстью, зовут...
- Олимпия Киевская.
- Олимпия Киевская! Мой бедный друг! Так ты говоришь, что безумно влюблен
в нее?
- Без памяти.
- Ах-ах!
И Пекиньи почесал за ухом.
- Что ж! Тем лучше! - вскричал он вдруг. - От этого цена жертвы лишь
возрастет!
- Какой жертвы?
- Ты пожертвуешь своей любовницей Олимпией.
- Во имя моей жены?
- Э, кто говорит о твоей жене?
- Ради кого же, по-твоему, я должен пожертвовать Олимпией, если не ради
жены?
- Ну-ну, - промолвил Пекиньи, - успокойся, граф, надо же объяснить все до
конца.
- Да уж конечно надо.
- Так вот, мой дорогой, тебе, разумеется, известно, что мадемуазель
Олимпия Клевская играла Юнию - тогда, в тот вечер.
- Еще бы, мне ли не знать! Ведь это я привез ее из Лиона и устроил ей
дебют.
- Ах, да, и я тебе немножко помог.
- В чем?
- Насчет этого дебюта.
- Верно. Однако к делу. Я сгораю от нетерпения...
- Ну, Олимпия играла так хорошо и она была так прекрасна, что кое-кто в
нее влюбился, притом весьма пылко.
- Кое-кто?
- Да.
- А мне какое дело? Разве что... - граф внимательно посмотрел на Пекиньи. -
Это, случайно, не ты ли?
- Ох-ох!
- Слушай, Пекиньи, я спешу сказать тебе это, потому что ты один из моих
лучших друзей, и это причина, почему я не хочу причинить тебе ни малейшего
огорчения. Я люблю Олимпию, и тебе должно быть довольно одного этого слова. Все
определения, которые я мог бы присовокупить к нему, ничего не прибавят, не
помогут, а может статься, и помешают выразить всю силу моей любви; поскольку же
я ее люблю, я ее тебе не отдам.
- Друг мой, если бы речь шла всего лишь обо мне, мы быстро бы все уладили,
но...
- Тогда о ком ты говоришь? - перебил Майи, встревоженный серьезным тоном
собеседника.
- О том, мой воистину добрый друг, чьей воле в нашем прекрасном
Французском королевстве не принято противиться. Речь, мой дорогой, идет о его
христианнейшем величестве.
- О Людовике Пятнадцатом?
- О его величестве собственной персоной.
- О!
Господин де Майи смертельно побледнел.
- Король влюблен в Олимпию! - пробормотал он, поднимая голову и глядя на
Пекиньи, словно человек, пробуждающийся от сна.
- Похоже на то, что наш достославный повелитель на этой почве потерял
желание есть и пить. А монарх, который не ест и не пьет - без малого покойник. Я
не могу предположить, что твоя страсть к возлюбленной заходит столь далеко,
вплоть до цареубийства.
- Слушай, Пекиньи, - заявил граф де Майи, - если ты затеял одну из тех
шуток, что так ценятся при дворе; если тебя прислала сюда моя жена, чтобы
нарушить мой покой; если господин де Морена, ведающий полицией, заплатил тебе за
это; если на тебя насели иезуиты - пусть, я все прощу; но если ты полагаешь, что
я должен покинуть Олимпию, даже ради короля, то ты заблуждаешься, друг мой, и
этого я тебе простить не могу.
- Да полно, полно! Нечего устремлять на меня свои глаза, будто заряженные
пистолеты, нам незачем убивать друг друга взглядами. Спокойнее, ну же! Ведь дело
нешуточное.
- Нет, дело совсем простое. Ты говоришь, король любит Олимпию? Что ж!
Король ее не получит. Олимпия - моя, и я оставлю ее себе.
- Вот еще!
- Впрочем, это все неправда.
- Как неправда?
- Король вовсе не влюблен в мою любовницу.
- Однако позволь, если я тебе это говорю...
- Это он, праведник? Государь, прослывший святым? Образцовый супруг? Да
это же немыслимо!
- Прелестно! Вон как ты поносишь короля! Тут прямое оскорбление
величества. Берегись!
- Хотел бы я посмотреть, каким это образом, после того как я, не пожалев
труда, нашел это очаровательное создание, это совершенство...
- Ах! Так она очаровательное создание? Совершенство? Друг мой, ты сам
видишь...
- Что я должен видеть?
- Что король не обманывается. Неужели Олимпия действительно так
пленительна, как ты утверждаешь?
- Еще пленительнее.
- Ты меня приводишь в восторг!
- Уж не сошел ли ты с ума?
- Когда ты меня поймешь, ты согласишься, что я благоразумен никак не
меньше, чем любой из семерых мудрецов Греции. Стало быть, мой любезный Майи, ты
утверждаешь, что...
- Эта малютка совершенна.
- Право слово, ты меня восхищаешь. Если так, дело сделано.
- Какое еще дело?
- Позволь развернуть перед тобой мой план.
- Я мог бы поздравить тебя с тем, что ты передо мной уже развернул планы
весьма неприятные.
- Дорогой граф, бывают особого рода неприятности, которые не могут
миновать истинного дворянина и которых он сам не вправе избегать; такова участь
Люжака, который весьма прискорбно лишился своего носа, или Шардена, у которого
тесть, генеральный откупщик, отнял права наследования, или, наконец, жребий
твоей супруги, которая имела счастье от тебя освободиться, а теперь ей придется
взять тебя обратно.
- Ах, черт возьми, ты чего добиваешься - рассмешить меня или разозлить? Ты
шутишь или насмехаешься?
- И то и другое, только одно после другого. Так ты уж сначала посмейся,
разозлиться успеешь.
- Довольно, Пекиньи, оставим это!
- Ну уж нет, я не волен с этим покончить, когда вздумается тебе или даже
очень захочется мне самому. Начав, я должен довести дело до конца.
- Так доводи, но поскорее!
- Я продолжу изложение моего плана. Для начала предположим, что ты
честолюбив.
- Ничего подобного!
- Дай же мне спокойно объясниться! Неужели тебе, вечно рвущемуся в самое
пекло, словно какой-нибудь баск, не по душе орденские ленты и герцогские титулы?
- Что общего между Олимпией и герцогством и каким образом Олимпия может
принести мне орденскую ленту?
- Сейчас, я уже подошел к сути! Если король влюблен в эту Олимпию, он,
найдя ее совершенной, как ты утверждаешь, воистину совершенной... Кстати, а ты не
обманываешься на сей счет? А то в каком положении я окажусь!
- Послушай-ка, Пекиньи; знаешь, пока ты мне затуманивал голову своим
планом, вместо того чтобы его разъяснить, меня тоже посетила некая идея.
- Еще одна? У тебя тоже? Теперь у нас две идеи - значит, все пойдет как
нельзя лучше. Говори же, мой дорогой Майи, говори, и ты увидишь, как внимательно
я буду тебя слушать!
- Моя идея - вот она: я не стану, как ты, ходить вокруг да около правды.
Пекиньи, это моя жена прислала тебя сюда.
- Меня? Твоя жена?
- Пекиньи, ты любовник моей жены!
- Я?!
- Хочешь не хочешь, а ты, Пекиньи, объяснишь мне, почему моя жена искала
ссоры со мной. И ты мне объяснишь, зачем ей теперь понадобилось мое возвращение.
Пекиньи, мой договор с Луизой был подписан сегодня утром. И его условия, заметь,
Пекиньи, касаются только будущего, но задним числом они ничего не оправдывают!
- Ты с ума сошел! Да у тебя, мой дорогой, даже глаза вылезают из орбит!
- Я не шучу там, где задета честь моего имени, тебе это понятно, герцог?
- Э, несчастный, да кто говорит о твоем имени, кому есть дело до твоей
жены и этих ваших супружеских счетов задним числом? Твоя жена? Я ее знать не
знаю! Ваш разрыв? Мне на него плевать, я и услышал-то о нем только сегодня.
- Верю без труда, он и произошел сегодня в два часа пополудни.
- Майи, честью клянусь: я только мимоходом упомянул о графине!
- Однако ты начал с того, что просил меня примириться с ней.
- Для твоего же блага, мой дорогой, чтобы тебе не остаться одному, когда
придется порвать с этой бедняжкой Олимпией. Одиночество убийственно для человека
с твоим воображением, а в подобных случаях иметь при себе хотя бы жену все же
лучше, чем никого.
- Не думай, герцог, что я тебе позволю сказать еще хоть что-нибудь, прежде
чем ты мне дашь честное слово.
- Какое слово, граф?
- Герцог, я тебе не угрожаю; мы оба слишком воспитанные люди и слишком
добрые приятели, чтобы так вести себя друг с другом, и все же ты мне
поклянешься, ты дашь слово герцога...
- Да в чем мне клясться?
- Что ты не знаешь мою жену, как ты сейчас сказал.
- Мой любезный Майи, вот тебе слово герцога: клянусь честью моей семьи,
моей кровью и моими предками,
что твою жену я видел не более трех раз: в день вашей свадьбы, поскольку
был твоим шафером, в день ее представления ко двору и сегодня после полудня в
Рамбуйе.
- Как, Луиза была в Рамбуйе?
- Да, я ее заметил, но мы даже словом не перекинулись. Кстати, это мне
напомнило еще одну странность.
- Скажи, какую.
- О твоей жене?
- Говори.
- Разве тебя это занимает?
- Э, смотря какая странность.
- Но, в конце концов, есл
...Закладка в соц.сетях
