Жанр: Классика
Олимпия клевская
...лонке, спеша поделиться
своим смятением.
- Если эти двое увидятся еще раз, - сказала та, - мы пропали, ибо,
увидевшись, они все испортят. Надо помешать их встрече.
- Невозможно. Ведь он получил позволение Олимпии. Но когда он явится к
ней, нужно, чтобы там была и я.
- Как же это сделать?
- Я подумаю.
- Подумай заодно и о том, как бы эта жеманница, пригласив нашего аббата
ради дружбы, не взяла его себе в любовники.
Парикмахерша начала с того, что отправилась к д'Уараку и объявила ему, что
именно ее влиянию он обязан тем, что был снова допущен в дом. Однако его доступ
туда связан с жесточайшим запретом: никогда ни единым словом он не должен
намекать на то, что происходит в тайном убежище, ни один слишком смелый жест не
вправе выдать ту степень интимной близости, до которой у них дошло дело; одним
лишь глазам позволено быть красноречивыми, ведь, хотя взгляды говорят о многом,
женщина всегда вольна делать вид, что их язык ей непонятен.
Аббат превосходно оценил положение и под руководством парикмахерши принес
клятву, облеченную в самые таинственные формы.
Добившись этой клятвы, парикмахерша написала Олимпии письмо.
Послание ее годилось на то, чтобы служить образцом смирения; просьба,
заключенная в нем, могла бы сойти за покаянную молитву. С той поры, сетовала
негодница, как она в простоте душевной возымела злополучную мысль стать на путь
бесчестия, все у нее не ладится. Она потеряла в городе своих лучших клиентов, а
клиенты в театре ей не платят: вот, к примеру, Каталонка должна ей огромные
деньги, а из нее нельзя вытянуть ни единого денье. Вся ее надежда и, более того,
вся отрада - в мысли, что Олимпия, такая добрая и прекрасная, ее простит: тогда
несчастья, что посыпались на бедняжку, когда она навлекла на себя ее немилость,
вновь сменятся удачей.
Олимпия почувствовала гордость: она наказала аббата и его посланницу, и
вот, вместо того чтобы на нее ополчиться, они оба у ее ног.
Ей подумалось, что было бы нелогично, простив одного, не простить другую.
Итак, стремясь быть последовательной, она простила и того, и другую.
Да, порой довольно опасно для женщины быть уж слишком логичной.
Парикмахерша получила позволение вновь переступить порог Олимпии ровно за час до
того, как там должен был появиться аббат собственной персоной.
До этого предстояло еще провести кое-какие переговоры. Надо было убедить
Баньера принять его появление как должное; однако за эти два или три месяца,
когда аббат отсутствовал, Баньер, видя неизменное почтение, которое тот
продолжал оказывать Олимпии, вполне успокоился. Впрочем, его спокойствию более
всего остального способствовала так хорошо ему известная порядочность
возлюбленной.
Ведь в тот вечер, после серенады, Баньер избил аббата не столько потому,
что возревновал его к Олимпии, сколько потому, что проигрался.
То, что взгляд скрывает в присутствии свидетелей, и то, о чем он же
говорит, едва свидетели удаляются, эти уловки, что равнодушному кажутся не более
чем кокетством, а заинтересованному возвещают о любовном томлении, особый,
полный жизни властительный жар, которым так и пышет от влюбленного перед лицом
любимой, - все это бедный д'Уарак, снова допущенный в дом и поддерживаемый
присутствием парикмахерши, с утра до вечера не уставая изливал на Олимпию,
которая, как легко догадаться, ничего не понимала и отвечала исходящему
нежностью и грустью очаровательному аббатику лишь беспечной веселостью.
Подобно всем, кто обманут и бодро шагает по ложному пути, не сомневаясь,
что он на верной дороге, д'Уарак восхищался осторожностью, твердостью,
скромностью, кроткой и целомудренной сдержанностью этой прелестной женщины; ему
было горестно видеть, что она живет в таком страхе из-за Баньера, но он не
настолько привык властвовать, чтобы решиться с поднятым забралом выйти на бой с
привязанностью, которая завоевала свои права прежде, нежели его собственная.
Легко вообразить, сколь ревностно парикмахерша, снова попавшая в милость к
Олимпии благодаря своей услужливой покорности, надзирала за бедным д'Уараком и
одергивала его, ежеминутно готового броситься вперед, словно молодой охотничий
пес, учуявший либо заметивший дичь.
Она не без оснований полагала, что, несмотря на данное им слово, при
первом же слишком долгом и не в меру доверительном уединении вдвоем, стоит
только его допустить, наш голубок примется так ворковать и раздувать зоб, что
удивит Олимпию и повлечет за собой объяснение.
Позволить, чтобы такое объяснение состоялось раньше, чем птичка будет
общипана догола, прежде чем жажда двойного мщения за ущемленную корысть и
задетое самолюбие не будет полностью утолена, - это был бы промах, за который
таким прожженным плутовкам, как она сама и Каталонка, определенно пришлось бы
краснеть.
Впрочем, парикмахерша играла свою роль превосходно; к Олимпии она
возвратилась, притворившись врагиней аббата, а в этом качестве она естественным
образом превращалась в друга г-на Баньера. В этом двойственном амплуа она
усердно, от всего сердца охраняла неприкосновенность собственности нашего
комедианта - собственности, на которую беспрерывно если не словом, то взглядом и
жестом покушался этот проклятый аббат д'Уарак.
Таким образом, не могло быть ничего приятнее для Олимпии и полезнее для
парикмахерши, чем постоянное присутствие или непрерывные появления последней в
комнате, где находились Олимпия с аббатом; таким образом, этой ловкой шельме
положительно удалось заставить даже людей, менее всего заинтересованных в том,
чтобы она достигла успеха, расчищать ей путь к нему.
Но аббат был не из тех, кто склонен открыто восставать против гнета.
Однако он изучил вкусы парикмахерши и нашел, что она питает совершенно
исключительное расположение к мараскину.
Он послал ей с лакеем шесть бутылок, причем велел сметливому слуге
передать их парикмахерше в собственные руки, потом, выждав часок, без шума и
суеты, украдкой позвонил у дверей, проскользнул мимо мадемуазель Клер, сунув ей
в ладонь пять луидоров, и устремился в будуар Олимпии, соблюдая по пути тем
большие предосторожности, что сквозь открытую дверь кухни, насколько он мог
рассмотреть, виднелась парикмахерша, которая наслаждалась мараскином, потягивая
его прямо из горлышка.
Увы! Невозможно предусмотреть все. Куница, хитрейшая из четвероногих, и та
порой попадает в ловушку; Агата, хитрейшая из существ женского пола, также,
подобно кунице, не избегла сетей.
Баньер, по обыкновению, отправился играть; д'Уарак застал Олимпию в
одиночестве и начал с того, что взял ее руку и нежно поцеловал.
Олимпия была в добром расположении. Она не заметила, как осветилось лицо и
беспокойно задвигались руки гостя, как забегали его голубые глаза под черными
ресницами - глаза, которые при всей своей близорукости, казалось, метали
электрические искры.
Прекрасная Селимена знала от Клер о присылке мараскина. Она начала с того,
что принялась вышучивать аббата по поводу столь изрядного запаса присланного им
вина.
Он же, оглядевшись и уверившись, насколько это было возможно при его
слабых, хоть и усиленных очками глазах, что в комнате больше никого нет,
спросил:
- Вы одна?
- Ну да, полагаю, что так, - отвечала Олимпия, удивленная вопросом.
- Значит, мне можно говорить с вами откровенно?
- Ничто этому не препятствует.
- О! Как я ревную! - вскричал аббат.
- Вот как! Вы ревнуете? К кому же? - спросила она.
- А вы не догадываетесь?
- Право же, нет!
- Ревную к тому, кто отнимает мое счастье! К тому, кто крадет мою жизнь!
- Ну вот, - вздохнула Олимпия, - опять на вас нашло!
- Но это никогда меня и не отпускало.
- Значит, вы опять за свое?
- Но мы ведь сейчас одни, моя душенька!
У Олимпии вырвался возглас изумления: ей показалось, что она плохо
расслышала.
Аббат умолк, от удивления широко раскрыв глаза.
- Что такое? Вы сказали "душенька"? - переспросила Олимпия.
- Ну да, - отвечал аббат, - вы же моя любовь, моя жизнь, моя душа. Олимпия
расхохоталась.
Совершенно ошеломленный, аббат стал озираться, проверяя, нет ли в комнате
кого-нибудь, кого он не разглядел своими близорукими глазами.
- Сколько же кружек мараскина вы приберегли для собственных нужд, дорогой
господин д'Уарак? - продолжала вышучивать его Олимпия.
- Ну же, - взмолился аббат, - позвольте мне хоть немножко поговорить с
вами разумно!
- Это было бы недурно, потому что до сих пор я от вас слышала одни
безумства.
- В самом деле, Олимпия, сбросьте эту маску, она даже меня с толку
сбивает.
- Маску?
- Если бы вы знали, как я страдаю!
- Какую маску?
- О, послушайте! - возопил аббат, вскакивая с места лишь затем, чтобы
тотчас броситься к ногам Олимпии. - Я больше не в силах видеть, как вы играете
подобную комедию, я не вынесу, я...
Он не успел ни закончить фразу, ни завершить свой жест, коснувшись хотя бы
кончиков пальцев Олимпии - единственной цели его благоговейного порыва, ибо
парикмахерша, красная, растрепанная, задыхающаяся, влетела в комнату и чуть ли
не рухнула между близоруким аббатом и его возлюбленной.
Высокомерное недоумение Олимпии, двусмысленное, исполненное явной мольбы и
скрытого торжества поведение аббата - все говорило парикмахерше о том, что она
подоспела вовремя: минутой позже с ее секретом было бы покончено.
Видя ее настолько перепуганной, Олимпия не смогла удержаться от смеха.
- Вы меня звали, сударыня? - вскричала парикмахерша.
- Нет, но как раз собиралась позвать, - отвечала Олимпия, бросая
испепеляющий взгляд в сторону г-на д'Уарака.
Аббат хотел было защищаться, но Олимпия оборвала его:
- Сударь, вам известно, на каких условиях я принимаю вас у себя.
- Да, и что же?
- А то, что вы нарушили их, вот и все.
- Ах! Моя дорогая! - простонал аббат, напуганный выражением, с которым она
произнесла эти слова.
- Опять! - возмутилась она.
- Но это же только при ней! - в отчаянии выкрикнул несчастный. - При вашей
наперснице! Это же все равно, как если бы мы были наедине!
- Да вы в своем уме? - прошипела парикмахерша, хватая его за руку и так
дернув, что он закрутился на месте, сделав три оборота.
- Проводи аббата, - приказала Олимпия, - да объясни ему подоходчивее, что
присылать сюда мараскин он еще может, а вот пить его в дни своих визитов - ни в
коем случае.
И парикмахерша поспешила не столько увести, сколько утащить г-на д'Уарака.
Олимпия оценила ретивость Агаты, которая ввела ее в заблуждение, как,
впрочем, обманула бы и любого другого, за исключением разве Каталонки, и
расхохоталась так неудержимо, что аббат, уже из прихожей, не мог не слышать этот
резкий, уничтожающий смех.
Едва они оказались в прихожей, парикмахерша воскликнула:
- О несчастный человек, вы же все погубили!
- А что такое? - запротестовал близорукий вздыхатель. - Разве там кто-то
прятался? Почему было сразу не сказать мне об этом?
- Нет, там никого не было.
- Тогда для чего все это ломанье, если мы были одни?
- О! Какие же мужчины грубые!
- Да в чем дело? Говори, или будь я проклят!
- Но ведь там была... я!
- И что с того? Разве ты не все равно что стена, которая слышит наши
вздохи, или перегородка, свидетельница наших поцелуев, - стена, не имеющая ушей,
перегородка, глушащая эхо? Уж не прячется ли она, случаем, от тебя, нашей
посредницы, наперсницы нашей любви?
- Грубиян! Грубиян! - пробормотала парикмахерша, с восторгом замечая, что
это слово приводит аббата в явное замешательство. - Грубиян, не способный понять
всей деликатности чувств этой бедной женщины!
- Но ведь пока ты не появилась, она вела себя так же, хотя мы были одни.
- Э, сударь, вы разве не знаете, что есть такие секреты, в которых женщина
не хочет признаться даже самой себе?
- Право же, девочка, ты преувеличиваешь: коль скоро имеешь любовника...
- Коль скоро имеешь любовника, - парировала парикмахерша, - не станешь
вести себя так, будто у тебя их два.
Эта реплика заставила аббата прикусить язык. В самом деле, для ревнивца
это был жестокий удар, но в споре женщины подчас скорее готовы дойти до
жестокости, чем положиться на доводы разума.
Со вздохом, исполненным печали, аббат спросил:
- Тогда зачем она имеет двух любовников?
- Прекрасно! Я вас считала умным человеком, - сказала парикмахерша, - а
выходит, вы такой же простофиля, как все.
- О! Это потому, что, сказать по правде, со временем устаешь.
- Господин аббат, предупреждаю вас: вы становитесь несносным; вспомните
же, как все начиналось.
- Ах!
- Чего вы просили тогда? Милости, просто милости!
- Да полно вам, я же не отрицаю...
- А теперь все изменилось, у вас появились требования, вы стали
удивляться.
- Зачем ей другой любовник?
- Праведный Боже, да вам-то что? Занимайтесь своими делами.
- По-моему, я ими и занимаюсь.
- Да, и таким манером, чтобы навсегда их испортить.
- Как так?
- Черт возьми! Вы ей докучаете, она отправит вас в отставку.
- А, проклятье!
- Конечно. Вы ее стесняете, она выйдет из терпения!
- Но я же только выражаю свою любовь к ней, каким образом ее могут
стеснять мои признания? Я ничего иного не прошу, как только чтобы она их
выслушивала.
- И больше ничего? Право же, ваши притязания чрезмерны! Разумеется, она
будет вас слушать, но не здесь, не в доме господина Баньера, не в этой комнате,
где ей все напоминает весну их любви, не на этой софе, где она столько раз
грезила, лелея в сердце поэтический образ Ирода.
- Прелестно! А господин де Майи, его образ она тоже лелеет, не так ли?
- Ах! Вот каким злым вы теперь стали, прямо не человек, а скотина
неблагодарная! Теперь вы еще вздумали попрекать ее увлечениями эту бедняжку,
которая была так добра, что не вышвырнула вас за дверь!
- Да, верно, я был не прав.
- Ах! Как милостиво с вашей стороны признать это!
- Ну, так что же ты ей скажешь?
- Я? Ничего.
- Ты не поведаешь ей о моих страданиях?
- И не подумаю.
- Как же нам тогда помириться?
- Там видно будет.
- Но это произойдет скоро?
- Если вы будете благоразумны.
- Что же мне делать, чтобы проявить свое благоразумие?
- Действовать сообразно обстоятельствам и, главное, сообразно месту. Здесь
вы только господин аббат д'Уарак, гость мадемуазель Олимпии, которая приходится
возлюбленной господину Баньеру и более никому. Наконец, понятно?
- Ах, это все-таки слишком! Признай, по крайней мере, что свет не видывал
подобной причуды!
- Вот еще! - хихикнула парикмахерша. - Не будь вы близоруки, вы приметили
бы вокруг немало причуд куда почуднее этой и больше ничему бы не удивлялись.
- Пусть будет так! Но ты ведь печешься о моих интересах, не так ли?
- Само собой! Да если бы я о них не пеклась, разве стала бы читать вам
такие проповеди?
- Что ж, в таком случае помири меня с Олимпией, и как можно скорее.
- И когда вы хотите, чтобы произошло это как можно скорее?
- Завтра, дитя мое.
- Черт возьми! Как вы скоропалительны!
- Я, видишь ли, прямо сгораю.
- Хорошо, так и быть, завтра; я попытаюсь, хотя это будет трудно.
- Вот тебе двадцать луидоров.
- Да уж попробуем, может, получится.
- О, - вскричал аббат, - когда ты так говоришь, я готов тебя расцеловать!
- Это будь я покрасивее?
- Пустяки! Я близорук.
- Иначе говоря, вы наглец!
- Ты так думаешь?
- Да, но я вас прощаю, потому что совсем не хотела бы, чтобы кто-нибудь
увидел, как вы меня целуете.
Произнеся эти слова с горечью, которую она тщетно старалась скрыть,
парикмахерша спровадила аббата, выпустив его через заднюю дверь.
Душа человеческая устроена так странно, что аббат отправился к себе
очарованный этим приключением, быть может, больше, чем если бы оно разрешилось в
согласии с его желаниями.
Вот почему, вместо того чтобы возвратиться домой, он поспешил к Иакову и,
подняв его с постели, купил у него несколько драгоценных украшений, в числе
прочих - то пресловутое кольцо г-на де Майи, которое было похищено Баньером у
Олимпии и продано им честному сыну Израилеву.
* XXVIII. ГОДОВЩИНА ИРОДА И МАРИАМНЫ
Парикмахерша сдержала слово, данное аббату д'Уараку.
Все участники этой интриги были слишком заинтересованы в ее продолжении,
чтобы гнев мнимой Олимпии мог пылать слишком долго.
На следующий же день вечером рассыльный явился к аббату с поручением,
смысла которого нельзя было не уловить: он принес ключ от тайного дома, который,
согласно условиям известного договора, он после каждого свидания оставлял в
замочной скважине, тем самым давая даме сердца приятную возможность снова
прислать его.
Совершив все необходимые приготовления, аббат, чье сердце насилу вмещало
распиравший его восторг, вступил в окутанные мраком покои за десять минут до
назначенного срока.
Не сказав ему ни слова, аббата заставили ждать, и вот вместе с боем часов
он услышал шуршание шелковой юбки по полу, что указывало на близость той,
прихода которой он жаждал столь нетерпеливо.
Броситься навстречу, схватить свежую, пухленькую ручку, надеть на пальчик
кольцо, купленное накануне у еврея, прильнуть к нему устами, прося прощения, -
таково было вступление, к которому прибегнул аббат.
Разговор зашел о вчерашнем происшествии; нечего и говорить, что Каталонка
со слов парикмахерши знала все, что там случилось. Поэтому мнимая Олимпия,
осведомленная почти так же хорошо, как если бы она была настоящей, весьма
натурально объяснила аббату, сколь недостойным выглядело его поведение и что
там, то есть в доме г-на Баньера, остаются под запретом некоторые речи, вполне
допустимые здесь, то есть под кровом г-на д'Уарака.
Бывают объяснения, которые, по сути, если подчас и выглядят
невразумительно, то в деталях всегда убеждают. Вот и аббат, убежденный
красноречивыми подробностями, понял свою вину, признал ее, повторно попросил
прощения и тут же его получил.
К тому же у него были убедительные доводы, и он привел их.
- Надо было бы хоть как-то смягчить горечь разлуки, - пояснял он. - Не
говорить с Олимпией иначе чем украдкой, под покровом темноты, в тайном убежище -
это ли полное счастье?
Тут ему напомнили, что при его близорукости нет большой разницы между
потемками и светом.
Аббат же возразил, что, хотя он приговорен к вечным потемкам, все же
долгая разлука - это уже совсем другая статья.
Мнимая Олимпия громогласно возмутилась, протестуя против слова "разлука".
Но у аббата д'Уарака был тонкий ум: он заметил, что, кроме физического
отсутствия любимого предмета, возможно отсутствие душевное, и оно всего
нестерпимее.
В ответ послышался легкий смешок.
- Разве я не прав? - спросил аббат.
- Ни в малой степени.
- Но как же? Этот господин Баньер, ' ваш полновластный господин, причем
господин недостойный...
- Прошу вас, не будем больше говорить о господине Баньере, я так же не
желаю слышать о нем у господина д'Уарака, как отказываюсь говорить о господине
д'Уараке в доме господина Баньера.
- Но я, наконец, взбунтуюсь! - вскричал аббат. - Ведь там его любят, этого
господина Баньера? Право, вы меня доведете до того, что я постараюсь избавиться
от него!
- Его вовсе не любят, и вы это прекрасно знаете, - прозвучал нежный ответ.
- Тогда, - настаивал аббат, - почему бы вам не порвать с ним?
- О! К этому мы еще придем.
- Ну да, а я умру, дожидаясь этого!
- Смотрите, какой нетерпеливый!
- Но это так естественно!
- Вовсе нет, ведь если вас послушать, пришлось бы выгнать бедного малого
вон!
- И что с того? Если вы его больше не любите...
- А ну-ка, прикусите язык!
- Я ревную.
- И в эту самую минуту, неблагодарный?
- Не скажу, что в эту минуту. Но я то и дело терзаюсь ревностью, и завтра
буду, и во все то время, когда вас нет подле меня.
- Как же нам быть?
- Что ж, обещайте мне впредь обходиться с этим Баньером так
пренебрежительно, чтобы он сам почувствовал, что вы разлюбили его.
- Ну, это мне труда не составит. Что ж! Теперь вы удовлетворены?
Успокоились?
- Да, но дальше я буду уже не столь покладистым.
- Ой-ой-ой!
- Потому что буду любить вас все сильнее.
- В добрый час!
Однако не успела мнимая Олимпия дать это обещание, как Олимпия настоящая,
и мы вскоре это увидим, поторопилась его нарушить!
В то время как связь аббата и Каталонки зиждилась, так сказать, на
таинственности их свиданий, союз Олимпии и Баньера тоже держался на свой лад,
хотя лад этот был беспорядочный. Олимпия отказалась от попыток поучать Баньера,
а он и не думал отказываться от любви к ней и стремления внушать ответную
любовь, так что, по временам доводя ее до отчаяния, он затем, сколь бы она ни
упрямилась, умел снова вызвать у нее порыв нежности или великодушия.
Дело в том, что непреклонной Олимпия могла казаться лишь с виду: в глубине
души она была добра.
А доброта - сила мужчины; в женщине это слабость.
Таким образом, в то самое время, когда Каталонка по настоянию аббата
поручилась, что Олимпия никогда более не станет выказывать Баньеру любовь,
способную возбудить ревность другого ее вздыхателя, Олимпия и Баньер, которых
никак нельзя было посвятить в тайну этого обещания, напротив, обновили свой
любовный договор в честь годовщины первой постановки "Царя Ирода".
Злосчастный аббат нагрянул в гости к нашим влюбленным, поспев прямо к
десерту того пира, который они только что устроили в честь своей любви.
Празднество затянулось допоздна: Олимпия в тот вечер не была занята в
спектакле, а Каталонка как раз дебютировала в новой роли.
Все выглядело так, будто обстоятельства сами собой заранее складывались с
умыслом, ведущим к катастрофе: парикмахерша тоже была в театре - того требовали
обязанности ее ремесла.
Д'Уарак явился к Олимпии в момент, когда его менее всего ожидали, особенно
после пережитого им недавнего позора.
Следует заметить, что, со своей стороны, и аббат не предвидел той картины,
которую он там застал.
В подобный час г-н Баньер почти всегда находился в игорном доме. Аббат,
естественно, знал, что каждое событие имеет свою дату, но понятия не имел о
памятной дате события, столь важного для Олимпии и Баньера.
Входя к ним в обычном для таких случаев одурманенном состоянии (любовники,
тоже одурманенные, забыли вынуть из двери ключ), аббат налетел прямо на зеркало,
висевшее в прихожей, приняв его за дверь, и увидел в нем отражение Олимпии и
Баньера с бокалами шампанского в руках.
Д'Уарак замер, растерянно уткнувшись носом в эту картину.
Единственный лакей, которого несомненно отослали на кухню, доедал там
остатки трапезы.
Разъяренный картиной, представшей перед ним в глубине стекла, аббат счел
происходящее за предательство: развернувшись на каблуках, он устремился в
столовую со всеми манерами ревнивца, а не любопытного, хозяина, а не гостя.
Он громко кричал, оглушительно хлопал дверьми и предстал перед
любовниками, подобно Калхасу, бледным, с всклокоченными волосами.
При этом зрелище Олимпия и Баньер, которых годовщина, бисквиты и
шампанское привели в состояние веселого возбуждения, двумя разными голосами
издали единый возглас изумления, за которым последовал взрыв дикого хохота,
довершивший бешенство и смущение аббата. Да и надо признать, что свет не видывал
розыгрыша, столь жестокого по отношению к влюбленному, каким и был аббат, к тому
же получивший при свидании накануне столь основательные заверения.
Аббат ринулся к выходу, скрежеща зубами; в его мозгу уже теснилось
множество различных мстительных планов, пока еще совершенно безумных в хаосе
ярости, однако способных обрести форму в плавильном тигле размышления.
Однако в то мгновение, когда он уже потянулся к дверной ручке, Баньер
проворно настиг его и схватил за руку:
- Черт возьми, сударь, неужели вы так далеки от мира сего, что вид
счастливого любовника в обществе своей возлюбленной кажется вам настолько
возмутительным?
Д'Уарак затрепетал с головы до ног, ожидая, что скажет Олимпия.
- О! - в свой черед усмехнулась она. - Господин аббат не может испытывать
столь сильного ужаса при виде счастья, которое, как я полагаю, знакомо ему не
понаслышке.
- Ну же, дорогая, - снова заговорил Баньер, - извольте помочь нашему
примирению с господином д'Уараком.
И, обменявшись с Олимпией понимающим взглядом, он вышел, оставив ее
наедине со сраженным отчаянием аббатом.
Первым его словом было проклятие.
- О, как же коварны женщины! - закричал он, со всех сил ударив кулаком по
столу.
Олимпия выпрямилась, вздрогнув так, как будто это ее он ударил.
- Что вы сказали, сударь?! - негодующе вскричала она. - Это мне вы
говорите подобные вещи?
- А кому же, если не вам, я мог бы их говорить? - грубо отвечал аббат.
- Тогда, мне кажется, вы впали в заблуждение.
- Не в заблуждение, а в бешенство!
- Отлично! - презрительно бросила Олимпия. - По-видимому, вас снова настиг
приступ помешательства?
- Помешательства?! Пусть так, если вам угодно! Да, помешательства! Но это
буйное помешательство, поберегитесь!
И он во второй раз ударил кулаком по столу.
- Ах, так! - усмехнулась Олимпия. - Да вы, аббат, похоже, собрались
расколотить и мой стол, и мой фарфор.
- Прекрасно! Эти милые безделушки! За золото можно накупить и новые столы
и новый хрусталь, но ничто не воскресит осмеянную любовь и погибшие иллюзии
честного человека!
- Знаете ли вы, сударь, - в свою очередь нахмурила брови Олимпия, - что я
ни единого слова не понимаю из того, что вы говорите?
- О, довольно! Хватит этой гордых поз, сударыня, или, точнее, полно ломать
комедию, особенно эту, суть которой в том, чтобы затыкать мне рот всякий раз,
когда я хочу пожаловаться!
- Да на что пожаловаться? Объяснитесь, прошу вас!
- Но вы же мне обещали, ведь так?
- Я?
- Да, вы, и разве я не имел права полагаться на ваше слово?
- Я что-то вам обещала?
- Да знаю, знаю все, что вы скажете! Что здесь я не у себя дома, что мы в
доме господина Баньера.
- Без сомнения.
- Однако вы должны признать, что всякое терпение имеет пределы, и мой
гнев...
- Ваш гнев! Сударь, - прервала его Олимпия, - этот ваш гнев в конце концов
возбудит мой, а уж если два этих гнева окажутся здесь одновременно, предупреждаю
вас об одном: мой попросит, чтобы ваш удалился.
- Сударыня, - повысил голос аббат, - вы нарушаете свои обязательства,
позвольте же напомнить вам
...Закладка в соц.сетях
