Жанр: Классика
Олимпия клевская
...ечка! - вновь пожала плечами
Каталонка. - Раз ты отказываешься потрудиться ради себя самой, я возьмусь
за дело собственными силами. Пока мы об этом болтали, у меня разыгрался аппетит.
- И вы...
- И я собираюсь пустить в ход зубы...
- Ах, Бог мой! - внезапно вскричала парикмахерша.
- Ну же? Что еще?
- О! Какая мысль!
- Ты, часом, не спятила?
- Мадемуазель, есть прекрасная мысль.
- Говори же, только поживей.
- Да, выход найден, мадемуазель, считайте, что все улажено.
- И мне достанется Баньер?
- Гм... это нет.
- Так что же я тогда получу? Предупреждаю: я непременно намерена чтонибудь
да получить.
- Вы получите десять тысяч ливров.
- Ты бредишь.
- Отнюдь нет, отнюдь.
- Так что ты собираешься делаешь?
- Я все поменяю местами.
- Ну, тут уж я совсем ничего не понимаю.
- У вас ведь нет резко выраженного отвращения к нашему бедному аббату
д'Уараку, мадемуазель?
- У меня, к аббату?
- Ну да, к нему. Он же, как бы там ни было, довольно мил.
- А если допустить, что я питала бы к нему склонность, что бы это нам
дало?
- О, это вы сейчас сами, сами увидите.
- Да я если чего и желаю, так только увидеть это. Но ты же мне ничего не
показываешь!
- Есть иной путь вместо того, чтобы помочь вам пробраться к Олимпии, что
было бы для нас сопряжено с тысячей препятствий, да и не дало бы ничего или
почти ничего.
- Как это почти ничего?
- Да очень просто. Даже если предположить, что все получится, как вы
хотите, то есть Баньер не заметит подмены и Олимпия вас застанет вдвоем, -
короче, все пройдет наилучшим образом, где гарантия, что Олимпия не простит
Баньера? Кто поручится, что объяснение случившегося не обернется так, что мы
окажемся посрамлены? И наконец, разве невозможно также, что Олимпия, хоть и
поверит в виновность Баньера, после его измены останется такой же несговорчивой,
как была до сих пор?
- Так ты, что же, полагаешь, она добродетельна?
- Увы!
- В сущности, - призналась Каталонка, - все это и впрямь возможно; однако
я ничего не теряю.
- Так-то оно так, да ведь и я ничего не приобретаю. Нет, нет и нет! Я
придумала кое-что получше: раздобыть для вас десять тысяч ливров без всякого
ущерба для Баньера.
- Ах, девочка моя, то, что ты предлагаешь, - это же золотое дельце!
- Мой план таков...
- Слушаю тебя.
- Аббат, давая мне то поручение, о котором вы знаете, в случае успеха
предоставил мне полную свободу действий. Иначе говоря, он мне предложил нанять
хороший меблированный дом, чтобы ему принимать там Олимпию, которая в первые дни
этого нового союза, быть может, сохранит по отношению к своей прежней связи
достаточно деликатных чувств, чтобы попросту не вышвырнуть Баньера единым махом
за дверь. К тому же аббату приходится соблюдать известную осторожность, он ведь
и сам женат на госпоже Церкви.
- О, со времен Регентства наши аббаты так привыкли пренебрегать этим
браком ради вольной холостяцкой жизни...
- Неважно: я знаю, что говорю, и путь к цели мне ясен.
- Так вперед же!
- А на чем я остановилась?
- Ты как раз добралась до меблированного дома.
- Ах, да! Так вот: вместо того чтобы сообщить аббату об отказе Олимпии, я
принесу ему весть о ее согласии.
- Берегись!
- Не перебивайте меня.
- Но как же быть с пресловутой добродетелью Олимпии?
- Скажем так: оно мне на руку; именно эта добродетель поможет мне сплести
сеть. Я обставлю наше предприятие всеми видами препятствий, пальбой и
заграждениями, как бывает при осаде хорошо укрепленных крепостей. Если надо, я
потрачу добрую неделю на то, чтобы вытянуть для аббата ее "да": на каждую букву
этого слова у меня уйдут дня три-четыре.
- В добрый час!
- Наконец, когда дом будет нанят и все приготовлено, я объявлю, что
красавица согласна только на тайную встречу и объяснение.
- До сих пор все выглядит недурно. Однако как ты собираешься выкрутиться в
последний момент?
- Очень просто! В последний момент появитесь вы.
- Я?
- Разве вы не сказали, что не питаете отвращения к аббату?
- Я не питаю отвращения ни к кому, я же не какая-нибудь кривляка вроде
Олимпии.
- Что ж! В час свидания там будете находиться вы.
- Да объяснись же толком, несчастная, не тяни! Ты уже целый час томишь
меня.
- Та же фигура, тот же голос, та же красота, а может, и получше, особенно
в потемках.
- Ода!
- План, я считаю, отменный, не так ли?
- Великолепный. Но его хватит на полчаса.
- Почему же на полчаса? Ведь аббат близорук, как крот, не так ли?
- Именно потому, что он близорук, - вздохнула Каталонка, - ему захочется
увидеть больше, чем самому зоркому.
- Э, тут вам беспокоиться не о чем! Мы заключим условие. Помните историю
Психеи? Я видела про нее балет.
- Так что же?
- Психее было запрещено дотрагиваться до светильника.
- Но Психея ведь зажгла его?
- Потому что она женщина, аббат же мужчина, и мужчина влюбленный.
- Но если в конце концов он его все-таки зажжет?
- Что ж! Если он это сделает, черт побери, тем хуже; а может быть, тем
лучше для него.
- Для меня важно, что будет в наихудшем случае.
- Даже если предположить и такое, свои десять тысяч ливров вы все равно
получите, как и я - мои две тысячи пятьсот.
- Ну да, и аббат поднимет крик, запрет нас, чего доброго, в какой-нибудь
Фор-л'Эвек!
- Д'Уарак будет молчать - это в его интересах. Как вы полагаете, аббат,
который без единого словечка снес взбучку Баньера и удары гитарой, примется
болтать о столь невинном обмане? Нет уж, такую подмену он вытерпит еще
безропотнее, вот увидите.
- А ведь и впрямь одно удовольствие: залюбуешься, как ты все это ловко
придумываешь, милочка!
- Так за чем же дело стало? Ну? Вы хотите или не хотите?
- И что было бы всего забавнее, - заметила Каталонка, возвращаясь к
обсуждению плана, - что было бы всего
любопытнее, это если бы наше плутовство так и осталось нераскрытым, а мы
бы затаились, удовлетворившись десятью тысячами ливров, полученными за
единственную встречу, - тут бы наш аббат вспылил, стал обвинять во всем Олимпию,
а она бы и знать не знала, как оправдаться.
- Ах, какой соблазнительный поворот! К тому ж, разразись такой скандал,
Баньер, который со своей стороны не лишен чувствительности, тоже покинет Олимпию
и окажется в полном вашем распоряжении.
- О! Это возможно, и полагаю, весьма вероятно.
- И это придаст вам решимости.
- Конечно, да!
- Так что, за дело?
- За дело.
- И вы мне позволяете действовать по моему усмотрению?
- Я тебе позволяю действовать по усмотрению дьявола, это будет еще лучше.
- Вы не отступите? Слово порядочной женщины?
- Слово Каталонки! Не хочу тебя обманывать.
- Стало быть, уговор?
- По рукам! - вскричала Каталонка, с размаху хлопнув своей маленькой
ручкой по широкой, пухлой ладони парикмахерши.
* XXVI. ЛЮБОВЬ И БЛИЗОРУКОСТЬ
Едва лишь коварный замысел двух демонов в женском обличье созрел, у них не
стало иной заботы, как только привести его в исполнение.
Задача была не из трудных.
Аббат, сделавший парикмахершу своим доверенным лицом и полномочным
представителем, веря ее обещаниям, распорядился, чтобы она сняла и обставила
апартаменты, где он сможет принимать Олимпию, когда она, подобно Данае осыпаемая
золотым дождем, дрогнет под натиском и сдастся.
Парикмахерша была слишком хитра для того, чтобы объявить аббату как о
полном провале своей миссии, так и о внезапно появившейся надежде. Она
представила своему доверителю дело так, что якобы ее атака была отбита, однако,
в ходе отступления изучив расстановку сил, она пришла к выводу, что кое-какие
позиции, возможно, еще удастся мало-помалу отвоевать, а будучи захвачены, они,
бесспорно, послужат залогом победы, которая, хоть в первый раз и не далась в
руки, еще не потеряна окончательно.
Впрочем, аббат, которому уже доводилось наталкиваться на такое
препятствие, как добродетель Олимпии, столь кроткая, пока на нее не посягают, но
способная мгновенно ощетиниваться, едва дотронешься до нее тыльной стороной
руки, - аббат мог бы засомневаться, и вот эти его сомнения следовало понемногу
рассеять, дождавшись, пока их не прогонит лихорадка желания. Тут парикмахерша
действовала подобно опытному рыболову, который не станет вытягивать лесу, прежде
чем рыба хорошенько заглотает наживку.
Таким образом, вокруг Олимпии производились всевозможные маневры, вроде
тех, что предпринимаются у стен осажденного города. Как Людовику XIV при осаде
Нимвегена, аббату регулярно представляли отчеты, и, как Людовик XIV, он лично не
видел ничего из того, что продвигало вперед осаду: сегодня была проведена линия
укреплений, назавтра приступили к рытью траншеи, послезавтра будет сделан
подкоп, а еще через день пустят в ход мину. Аббат внимал этим донесениям как
тщеславный полководец или ослепленный страстью любовник, что почти одно и то же.
В таких осадных работах прошел целый месяц. Завоеватель становился все
нетерпеливее, влюбленный пылал все жарче.
Наконец в одно прекрасное утро парикмахерша явилась к аббату сияя.
Добродетель Олимпии готова признать себя побежденной и вступить в переговоры о
сдаче, но капитулировать она желает с соблюдением всех воинских почестей.
Аббату было не слишком важно, каким образом сдастся Олимпия, только бы это
случилось. Договориться с ним об условиях не составило труда.
Еще накануне он говорил (парикмахерша именно эту фразу выдвинула в
качестве основания для капитуляции, которую следовало предложить):
- Если бы она меня выслушала, если бы я мог заслужить ее благосклонность
хоть на одно мгновение, я был бы счастливейшим из смертных!
- Счастливейшим из смертных, - повторила парикмахерша, - если бы могли
заслужить ее благосклонность хоть на одно мгновение?
- Ну да! - нетерпеливо подтвердил аббат. - Черт возьми, я же знаю, что по
существу она любит этого негодяя Баньера.
- Увы! В этом ее изъян, - вздохнула парикмахерша.
- Но, - продолжал аббат, - я ведь прошу у нее только каприза, мелкую
монету неверности; мне хватит каприза, на любовь я не претендую.
Это был настоящий рекламный проспект любовника, а как известно, по
рекламным проспектам и сегодня приобретают абонементы.
- Итак, - объявила своей сообщнице парикмахерша, - Олимпия получила
рекламный проспект господина д'Уарака. Остается продиктовать условия абонемента.
Они обсуждались в течение трех дней. На исходе третьего дня парламентерша
явилась к аббату с требованиями актрисы.
- Дни встреч она будет назначать сама!
- Согласен.
- Встречи будут происходить ночами, поскольку Баньер уходит играть
преимущественно в ночное время, а Олимпия может быть свободна лишь тогда, когда
он играет.
- Согласен.
- Эти встречи всегда будут происходить в полной темноте.
Аббат взбунтовался.
Парикмахерша, однако же, призвала на помощь легенду об Амуре и Психее.
Только на сей раз роли поменяются: роль Психеи достанется аббату, Амуром же
будет Олимпия.
Если аббат прибегнет к какой бы то ни было лампе, какому бы то ни было
потайному фонарю или какой бы то ни было спичке, красавица упорхнет и, подобно
сыну Венеры, навсегда.
Споры относительно этого условия заняли полтора дня, однако парикмахерша
проявила от имени Олимпии непреклонную стойкость. В конце концов аббат уступил,
но со словами, что лишь его близорукость побуждает его согласиться на такое
унизительное требование, поскольку он при этом теряет меньше, нежели любой
другой претендент.
Пункт третий был таким образом утвержден, подобно двум прочим.
Единственный ключ от спальни будет храниться у Олимпии. Назначая свидания, она
никогда не станет писать писем, которые самим дьяволом, не упускающим случая
напакостить, были изобретены в помощь обманутым мужьям и опекунам-ревнивцам; в
дни, а точнее ночи, когда Олимпия согласится принять аббата, она будет посылать
ему ключ, а уж г-н д'Уарак будет знать, что это означает.
Этот пункт также не вызвал возражений, однако было выдвинуто условие:
чтобы ключ прислали на следующий же день, самое позднее - послезавтра.
На подобные притязания последовал гордый ответ: аббату предлагали
вспомнить, что крепость сдается по доброй воле, из симпатии к победителю, а не
уступая силе.
Аббат д'Уарак тяжело вздохнул, но коль скоро это была чистая правда, ему
пришлось если не благословить, то признать ее.
Три дня спустя аббат, у которого каждый раз, когда звонил дверной
колокольчик, перехватывало дыхание, получил из рук парикмахерши ключ, а вместе с
ним лаконичное указание: "Сегодня вечером, в одиннадцать".
Аббат подпрыгнул от радости, схватил ключ, облобызал его и закружился по
комнате, танцуя и распевая арию из комической оперы.
Настала ночь, условленный час вот-вот должен был пробить, и наш
триумфатор, изысканно одетый, надушенный, хмельной от счастья, с сердцем,
пляшущим в груди, проскользнул в узкий проход, ведущий к таинственному дому, и
поднялся на крыльцо; в прихожей его встретила парикмахерша, исполненная радушия,
и, надежная, как нить Ариадны, провела его в самое сердце лабиринта, откуда
аббат вышел лишь на следующее утро, в предрассветных сумерках, еще более
счастливый, чем был накануне, когда он вошел сюда.
Даже если бы взамен ему пообещали посох архиепископа или кардинальскую
шляпу, право, он и тогда не отказался бы от тех ночей, что были ему обещаны
вслед за этой.
Впрочем, как нам известно, честолюбивые устремления аббата были направлены
отнюдь не в сторону пресвятой Церкви.
Нет нужды пояснять, что г-н д'Уарак, самый близорукий из смертных, в тиши
спальни, где не было ни свечи, ни лампы, был покорен чарами Каталонки, которая
благоухала вербеной - любимыми духами Олимпии.
Как и было условлено, аббат, верный договору, оставил ключ в двери. Однако
любовь г-на д'Уарака стала до того пламенной, что он уже на следующий день
принялся донимать парикмахершу требованиями, чтобы этот ключ, в соответствии с
соглашением оставленный им в замочной скважине, снова был прислан ему. В
особенности он напирал на то, что ему не терпится представить своей дорогой
возлюбленной некие свидетельства того почтения, которое он к ней питает.
Более всего он терзался стыдом за те стесненные обстоятельства, в которых
она находится по вине этого презренного Баньера.
Исходя из сказанного, аббат долго распространялся насчет того, каким
образом он намерен распорядиться своими богатствами, чтобы обеспечить
благоденствие Олимпии, которое, разумеется, должна разделить с нею и ее
наперсница.
Этого было более чем достаточно, чтобы подвигнуть парикмахершу на
решительные действия. Что же касается Каталонки, то ее в равной степени
привлекали и деньги, и месть. Так что было условлено упорядочить эти свидания,
увеличить их число в зависимости от щедрости аббата д'Уарака и сообразовываться
во всех этих мелких кознях с той суммой - залогом спокойствия двух обманщиц, -
которую оставит в их руках аббат, неизбежно совершив какие-нибудь оплошности.
Таким образом, вслед за первым свиданием после разумной отсрочки было
назначено второе.
Вследствие этого страсть д'Уарака распалилась до безумия, оговоренная
тысяча пистолей перетекла в руки Каталонки, а парикмахерша завладела двумя
сотнями луидоров, обещанными ей и столь нетерпеливо ею ожидаемыми.
Однако можно без труда понять, что блаженство, которым эти ночные
свидания, сколь угодно частые, наполняли сердце аббата, было туманным и
неполным. Оно скорее походило на счастье вора, чем любовника, и день его
протекал в поисках все той же Олимпии, обладание которой было так несовершенно -
она ведь принадлежала ему только по ночам.
Да еще к тому же вслепую и лишь на одну ночь из пяти-шести.
Любовь тем и отличается от простых желаний, что требует постоянного
присутствия любимого существа. Из-за этого после трех недель или месяца подобных
свиданий в груди аббата возгорелась столь жадная страсть, что ей было бы мало и
всей жизни Олимпии.
Ну а Баньер жил счастливый и довольный. В день, когда у него не осталось
более ничего такого, что можно было бы продать либо заложить у Иакова, он
рискнул попросить у него денег взамен на простую расписку, и тот согласился
ссужать его под десять процентов, то есть все равно что даром, принимая во
внимание степень платежеспособности Баньера.
Этот неожиданный кредит, как легко догадаться, был открыт золотым ключом,
имя которому - аббат д'Уарак.
Ведь Олимпия сказала ему, что, когда Баньер играет, она свободна, и аббат,
чтобы видеть ее, облегчил Баньеру доступ в игорный притон.
Только бедняжка Олимпия не ощутила от всего этого никаких перемен, если не
считать того, что ее одиночество стало еще беспросветнее: аббат д'Уарак ее
больше не навещал, Баньер же плотно засел в своей игорной академии.
Как бы то ни было, каждая новая встреча, удваивая любовь д'Уарака к
Олимпии, вместе с тем накладывала все новые путы на эту любовь, ведь при всяком
их свидании мнимая Олимпия возвращалась все к тому же условию sine qua non
[Непременное (лат.)]: он не должен более встречаться с нею нигде, кроме как в их
тайном убежище.
Д'Уарак, как мы видели, вначале на это согласился, ибо его желание было
слишком сильным, чтобы не обещать всего что угодно, а коль скоро он возобновлял
свое обещание всякий раз, когда от него этого требовали, и даже держал слово, он
тем самым обеспечивал успех замысла двух сообщниц вплоть до следующего приказа.
Ему было велено даже при случайной встрече с Олимпией хранить перед ее
лицом выражение изгнанного поклонника, подавленного своим поражением. Его
заставили дать клятву, что, столкнувшись с нею на прогулке, он ограничится едва
заметным поклоном, никогда не приблизится к ней, не заявится в ее дом без
приглашения, будь то собственной персоной или в образе посредника, и, что
главное, никогда не станет писать ей.
О том, какой теории в отношении писем придерживались парикмахерша и
Каталонка, мы уже упоминали выше.
Итак, аббат продолжал давать обещания и начал даже их держать: он более не
смотрел в сторону Олимпии.
При встрече он ограничивался легчайшим приветственным кивком.
Он часто бродил за ней по пятам, но уже никогда не подходил ни к ее дому,
ни к ее гримерной, ни к ее портшезу.
Он не посылал ей больше ни цветов, ни писем, ни своих курьеров.
Все шло по воле Каталонки и ее первого министра - парикмахерши.
Но некое происшествие, простенькое, как все те происшествия, что
опрокидывают замыслы, состояния и империи, едва не испортило всех хитроумных
комбинаций двух почтенных дам.
* XXVII. СЕРДЦЕ ЖЕНЩИНЫ
Олимпия ничего не сказала самому аббату, и все же, прогнав от себя
парикмахершу после тех предложений, которые та сделала ей, она тем самым изгнала
и аббата.
И вот, с тех пор как она отказала ему от дома, д'Уарак, как уже известно,
думая, что он счастливейший человек на земле, вел себя сдержанно, с тактом и
деликатностью, от понимания истинной причины которых она была крайне далека.
И все же столь похвальный образ действий аббата, получившего удар, равно
болезненный для сердца и самолюбия, тронул Олимпию.
Умение хорошо держаться имеет неотразимую привлекательность в глазах
людей, наделенных чувством собственного достоинства.
Олимпия теперь уже упрекала себя, зачем она так жестоко прогнала прочь
человека галантного, с которым столь грубо обошелся Баньер; ведь ей следовало
принести аббату извинения, а не проявлять по отношению к нему преувеличенную
суровость.
А ведь, по существу, этого галантного кавалера если и можно было в чем-то
упрекнуть, так все в той же галантности.
Теперь всякий раз, когда во время прогулки она видела, как он, заметив ее,
сворачивает в сторону, в театре отступает, уходя с ее дороги, на улице делает
крюк, лишь бы избежать встречи, и все это с приветственными жестами и поклонами,
со знаками почтения, способными растопить и самое черствое сердце; каждый раз,
когда в привычные часы она, покинутая бедняжка, чья добродетель оказалась столь
плохо вознаграждена, более не видела его на своем пороге, этого веселого
визитера, такого кокетливого, остроумного, с вечными букетами и нотами, - в
глубине ее сердца шевелилось чувство, похожее чуть ли не на раскаяние.
Все это вовсе не значит, что Олимпия имела хотя бы малейшую склонность
заняться этим молодым человеком. Ах, мой Бог, ничего подобного! Но женщина
никогда не забудет поклонника, если он молод, привлекателен, богат,
благовоспитан и увлечен ею.
К тому же, как мы уже говорили, в поведении аббата по отношению к ней в
подобных обстоятельствах она усматривала благородную и спокойную гордость,
которая ей нравилась.
Это удивляло ее, а следовательно, и пленяло, тем более что при некоторой
хвастливости и крайней шумливости, свойственных его характеру, она могла бы
ожидать выходок довольно неприятных. Сколько мужчин на месте д'Уарака стали бы
громко кричать о вольностях, которые им прежде позволяли, и от любви перешли бы
к ненависти, от угодничества - к оскорблениям, от подарков - к враждебным
выпадам.
В течение недели Олимпия со дня на день ждала, что ее примутся освистывать
и изводить, как часто случается, если актриса совершает поступок вроде того, на
который пошла она.
Быть может, аббат хранил молчание из страха перед Баньером? Однако,
несмотря на приключение с серенадой, поверить в такое было трудно. Все знали,
что этот маленький человечек храбр настолько же, насколько подслеповат, а
главное, он пользовался известностью как в высшей степени светский кавалер,
вследствие чего был достаточно ценим при дворе, чтобы нагнать страху на самые
безрассудные головы и самые грозные шпаги, к разряду которых ни голова г-на
Баньера, ни его изъеденный ржавчиной клинок отнюдь не принадлежали.
Таким образом, сдержанность аббата и его благородная кротость не могли
быть приписаны ничему иному, кроме его великодушия и хорошего вкуса.
Олимпию все это растрогало, причем настолько, что отныне она не допускала,
чтобы в ее присутствии кто-либо поднимал на смех г-на д'Уарака. Растроганность
ее была так велика, что она дала себе слово: не сегодня, так завтра, при первом
удобном случае заключить мир с этим образцом галантности.
Увы! К несчастью мужей и даже любовников, дамам всегда подворачивается
удобный случай, если им хочется помириться с галантными молодыми людьми,
обиженными ими.
Как- то вечером Баньер завел речь о том, чтобы отправиться с двумя
приятелями из числа завсегдатаев игорного заведения пострелять красных
куропаток. Олимпия вызвалась проводить троих охотников до городской окраины.
Замысел был проведен в исполнение, и актриса в своей карете следовала за
этими господами, простившись с ними лишь тогда, когда они миновали заставу и она
увидела, как собаки рыскают среди клевера и люцерны.
Она возвращалась одна, пустив свой экипаж шагом, погруженная в
задумчивость, от которой ее по временам отвлекали выстрелы, уже отдаленные,
ружья Баньера, как вдруг за углом стены она заметила аббата д'Уарака в костюме
для верховой езды, на великолепной лошади.
Его слуга следовал за ним, держа в руках шпагу.
Со своим миловидным лицом, в роскошном наряде, аббат сейчас точь-в-точь
походил на знатного волокиту, ищущего любовных приключений, или переодетого
принца. Держась в седле прямо, опираясь на стремена на английский манер, он,
право же, управлял скакуном весьма ловко. Но так как при всей своей ловкости
аббат не переставал быть самым близоруким человеком на свете, он бы проехал мимо
Олимпии совсем рядом, не заметив ее, если бы вдруг она, не желая упустить столь
благоприятной возможности, не сочла себя слишком красивой, чтобы остаться
незамеченной, и не окликнула своим нежным голоском:
- Аббат! Послушайте! Аббат!
Узнав этот голос, аббат, не видя почти ничего, кроме некоего облака, но
облака, которое, как у Вергилия, скрывало божество, так сильно вонзил шпоры в
бока своей лошади, спеша направить ее в ту сторону, откуда исходил зов, что едва
не заставил животное перепрыгнуть через карету.
- Это вы, - вскричал он, - вы позвали меня! Но где же, где же вы,
сударыня?
- Мне пришлось окликнуть вас, - отозвалась Олимпия, - а то вы так гордо
проезжали мимо...
- Э, - с улыбкой возразил аббат, - я же только повинуюсь вашим приказам.
Разве вы не запретили мне приближаться к вам?
- Ну, теперь, - произнесла она, слегка взволнованная нежным взглядом его
глаз, которые, несмотря на близорукость, горели внутренним огнем, говоря о
множестве вещей, которых она не понимала, - теперь, встретившись вот так лицом к
лицу, разве не могли бы мы видеться, как добрые друзья, не ссорясь и не заводя
речи о любви? ... Э, нет, будем благоразумны, поверьте мне, аббат: все можно
уладить наилучшим образом, если не терять благоразумия.
- Сударыня, вы чаруете меня! - пролепетал д'Уарак, найдя ее руку, которую
она протянула ему. - Неужели? Я буду иметь счастье видеть вас не только так, как
обычно, но е щ е и приходить к вам?
Олимпия плохо поняла это "еще", по поводу которого собралась было
потребовать объяснения, но внезапный рывок лошади избавил ее от комментариев.
Она лишь испуганно вскрикнула, видя опасность, которой угрожал аббату резкий
прыжок горячего животного.
Ему, впрочем, удалось успокоить коня, поскольку он был великолепным
наездником. Однако успокоил он его слишком поздно, когда они уже выезжали на
людные городские улицы, и Олимпия ограничилась тем, что сказала ему:
- Теперь оставьте меня, иначе начнутся пересуды о том, что меня видели
выезжающей из города с господином Баньером, а возвращаюсь я с господином
д'Уараком. Ступайте же и впредь приходите ко мне, когда пожелаете.
- О! - вскричал аббат.
- Но с одним условием, - продолжала Олимпия.
- Каким? Говорите же!
- Что вы никогда не произнесете ни единого слова, которого мог бы не
одобрить господин Баньер, столь любимый мною.
Аббат скорчил было гримасу, но, сообразив, что в данных обстоятельствах
выигрыш превысит убыток, сказал только:
- Благодарю, благодарю вас! И обещаю.
И конь понес в окрестные поля своего на сей раз как нельзя более
радостного седока, Олимпия же возвратилась в город.
Д'Уарак не нашел себе дела более срочного, чем поведать о нежданном
счастье парикмахерше, которая тотчас помчалась к Ката
...Закладка в соц.сетях
