Жанр: Классика
Олимпия клевская
....
- А вы как же?
- Я подожду здесь.
- Очень хорошо, - ответил старик.
И шлепанцы зашаркали в глубь хижины.
- Олимпия, Олимпия! - прошептал Баньер, переводя дыхание лишь во второй
раз с тех пор, как стражники постучали в дверь. - Что с нами происходит, Господь
всемогущий! И что это за тайный ход, по которому нам удалось выбраться из дома?
- Да просто потайная дверь, любезный мой Баньер.
- И о ней никто не знал?
- Никто, кроме меня, Клер и господина де Майи. Баньер вздохнул.
- А лодка на реке?
- Лодка принадлежит одному маленькому кабачку, он называется "Прибрежный".
Местопребывание его, как я подозреваю, послушникам неведомо, но известно всем
влюбленным, которые приходят туда ужинать под сводами
беседок, а после ужина берут лодку, чтобы прогуляться к островам.
- И вы плавали к островам? - спросил Баньер, у которого от каждого нового
откровения Олимпии становилось все тяжелее на сердце.
- Да, господин де Майи очень любил подобные прогулки, - невозмутимо
ответила юная особа.
- А папаша Филемон, - все более печальным голосом продолжал Баньер, - кто
такой папаша Филемон, если, конечно, этот вопрос не покажется вам нескромным?
- Нисколько. Папаша Филемон - старый слуга господина де Майи; хозяин
подарил ему вот эту очаровательную хижину, два арпана виноградников и двух
лошадей - время от времени мы их заимствовали у него для прогулок. Мы их
позаимствуем и сейчас для нашего бегства.
И снова Баньер вздохнул, причем глубже, чем прежде.
- Что такое? - спросила Олимпия.
- А то, - печально потупился Баньер, разглядывая свои рукава, - а то, что
я знаю: не к лицу мне вздыхать, поскольку все, что я имею, вплоть до костюма, -
все позаимствовано у этого вельможи.
Говоря так, он смотрел на нее, и в его взгляде читалось: "Все-все, даже
эта вот одежда, даже вы..."
Олимпия нахмурила бровки, словно для того, чтобы проложить в собственных
мыслях такую же борозду, какую болезненная ревность проложила в сердце
послушника.
Но Баньер, видя, как облачко набежало на ее лицо, не дал ей времени
додумать и в порыве чувств бросился к ее ногам со словами:
- Ах, Олимпия, что бы ни случилось, примите мою клятву. Ради меня вы
пожертвовали всем, моя жизнь принадлежит вам одной. Если вы меня любите - во
что, по правде говоря, мне трудно поверить, ибо чем бы я мог вам понравиться, -
если вы меня любите, то я вас просто боготворю! Тот день, когда вы разлюбите
меня, станет несчастнейшим в моей жизни, но вы не перестанете быть для меня
божеством, владычицей всей моей жизни. Вы подняли меня с самых низов, возвысили
до себя; я буду достоин вас, и, клянусь, вам не придется раскаиваться, что
предпочли жалкого послушника красивому благородному кавалеру...
- ... который меня бросил, - с великодушной нежностью добавила Олимпия,
подавая ему руку для поцелуя. - Пусть вас теперь ничто не беспокоит, -
продолжала она. - И в будущем вам не следует ощущать на себе никаких уз, кроме
тех, что наложит ваша любовь. У вас нет передо мной обязательств, и в день,
когда вы, подобно господину де Майи, почувствуете, что вы не любите меня больше,
вы будете свободны так же, как и он. Поверьте, мой милый Баньер, вы мне
понравились. Думаю, я вас люблю, и я надеюсь любить вас и впредь. Останься
господин де Майи по-прежнему моим покровителем, вы бы были для меня ничем. Но
отныне я свободна. Любите меня, если вам так нравится, любите сколько вам угодно
- это никогда дела не портит. Я считаю вас умным и решительным юношей и принимаю
вас таковым. Все, что вам неизвестно в этом мире, в людях и обстоятельствах, вы
узнаете. Будьте покойны: такие вещи познаются быстро. Если, набравшись знаний,
вы не сделаетесь лучше, что ж, значит, я обманулась, моя ошибка - мне и
расплачиваться. Тут все сказано, не будем больше касаться этих пустяков. Жизнь
двух влюбленных должна начинаться только с того дня, когда они узнали друг
друга: до того они просто не существовали, поскольку не были знакомы. А значит,
прошлое для нас ничто. Смотрите: вот наступает теплый сияющий день, он станет
первым в жизни нашей любви. Как говорят в театре, все остальное отправлено на
задний план. Не будем поднимать задник, он скрывает лишь сломанные декорации и
устаревший реквизит. Вы слышите: уже постукивают копыта. Лошади во дворе. Дайте
мне вашу руку и посмотрите на меня. Вижу, вы меня любите. Так оставьте все
заботы: когда вы перестанете меня любить, вам не придется мне об этом сообщать.
Баньер снова упал к ногам прелестной Олимпии, тысячу раз осыпал поцелуями
ее ноги и руки, а папаша Филемон между тем, открыв ставень и дверь, вышел подеревенски
полуодетый, чтобы с гостеприимной улыбкой предложить гостье стакан
кагора и кусок пирога.
Юноше же, который робко на нее поглядывал, хозяин оказал ту же любезность,
разве что стакан был поменьше и кусок потоньше.
Актриса попросила Баньера вынуть один из свертков, отягощавших его
карманы, разорвала бумагу, вложила в руку старика двойной луидор, дала один
луидор Лорану, смело вскочила на коня, в то время как послушник робко
вскарабкался на своего, и, получив подробнейшие разъяснения, они поскакали по
дороге вверх вдоль правого берега Роны к Рокмору, предварительно договорившись с
папашей Филемоном, в каком постоялом дворе будут оставлены его лошади.
И пока они галопом мчатся по прекрасным дорогам, еще не превращенным
летним зноем в реки пыли, по прекрасным дорогам, обрамленным ровным дерном
откосов, оливами с отливающей серебром листвой, зеленеющими садами; пока они,
радостные, с растрепанными ветром волосами впивают свежесть утра и свободы,
устремляясь навстречу неведомому будущему, которое никогда не дает к себе
приблизиться, рассеиваясь, словно мираж, - мы возвратимся вспять, уделив
несколько строк лицемерного сочувствия бедным стражникам и незадачливому
приставу, наперегонки перевернувшим все вверх дном в комнатах, шкафах и укромных
уголках, обыскавшим лестницы, подвалы, чердаки, конюшни, прочесавшим дворы, сады
и сараи и, наконец, нашедшим, но, к счастью, с опозданием в целый час, потайную
дверь. Обнаружение ее исторгло из их уст крики ярости, злобные проклятья и такую
брань, какая могла бы привести в негодование даже иезуитов, для угождения
которым они пустились в это скверное и так мало удавшееся им предприятие.
И почти излишне добавлять, что градоначальник, узнав, сколь неудачно
сложились дела у отца Мордона, разразился новым залпом хохота.
К какому милому типу натур человеческих принадлежал градоначальник
славного римско-католического апостолического города Авиньона!
* XVIII. БЕСПЕЧНЫЕ ДНИ
Да не удивится читатель стремительности, с какой наши влюбленные - и даже
не слишком уверенно держащийся в седле Баньер - мчались по дорогам,
расстилавшимся перед ними в первых лучах солнца. Просто первейшей необходимостью
для них было как можно быстрее покинуть земли, в юрисдикции которых было
совершено правонарушение, правонарушение более тяжкое в Авиньоне, городе римскокатолическом,
нежели в любом ином городе.
Олимпия и Баньер подкрепили свои силы отдыхом и едой в Рокморе, где
оставили лошадей у хозяина гостиницы, указанной папаше Филемону, затем
перебрались на другой берег Роны, в Оранж, а уже оттуда в прекрасной почтовой
карете направились в Лион, город достаточно большой, многолюдный и вольный,
чтобы двое богатых и счастливых влюбленных могли там не испытывать стеснения и
никому не мешать.
Олимпия имела уже привычку к переездам и устройству на новом месте.
Поэтому именно она отправилась на поиски жилища и нашла в самом центре города, у
площади Терро, известной тем, что на ней казнили Сен-Мара и де Ту, маленький
домик, уже полностью меблированный и полностью отделанный, ожидавший богатых
съемщиков, причем ожидавший их с дровами в сараях, винами в погребах, бельем в
шкафах, - настоящий дом, созданный не для воздержанного, благочестивого и
дряхлого отшельника, но для двух отшельников иного склада, вечно смеющихся,
склонных к лакомствам и лени.
Это жилище, полностью меблированное, гостеприимно ожидавшее своих
постояльцев - с распахнутыми дверями и вращающимися над огнем вертелами, стоило
четыре тысячи ливров в год. Олимпия дала понять Баньеру, устрашившемуся
значительности суммы, что оно - истинная находка для нанимателей и подлинный
убыток для домохозяина и что она не может постичь, как такое счастье с первого
же раза выпало двум изгоям, к которым иезуиты не обязаны были испытывать особое
уважение, а потому своими проклятиями непременно должны были бы навсегда
рассорить нашу парочку с Провидением.
Они заплатили за два срока вперед, заплатили за вино, за дрова - за все,
чтобы обеспечить себе шесть месяцев незамутенного счастья. Когда же Баньер (что,
надо признать, приключалось всякую минуту) глядел, как из свертка уходит
очередной луидор, отправляясь в совсем чужой карман, и неотрывно, так долго, как
мог, следил за его невозвратным полетом, Олимпия говорила ему, смеясь:
- Ведь то, что мы купили, нам необходимо, не так ли?
- Нуда, - отвечал он, не научившись держаться иного мнения, кроме того,
что было у Олимпии.
- А то, что необходимо, способствует счастью, разве не так?
- Несомненно, - утвердительно кивал он, глядя на нее с таким видом, будто
хотел доказать, что она ему весьма, до самой крайности необходима.
- Разве счастье не есть та цель, какой всякий на этом свете живущий
призван добиваться?
- И мы обрели его! - восклицал Баньер.
- Что же тогда? - спрашивала Олимпия. - Если мы счастливы, что вас так
тревожит, друг мой?
- Ах, - вздыхал он. - Меня беспокоит длительность этого блаженства.
- И вы не правы, - отвечала ему Олимпия. - Вы сами признаете, что
счастливы, а это редкостная удача, когда простой смертный может так сказать;
возблагодарите же Провидение и не требуйте от него большего.
- Мое провидение - вы! - шептал Баньер.
Молодой человек оказался способным учеником, полным добрых задатков. Всего
лишь за какую-нибудь неделю он постиг всю глубину философии Олимпии и усвоил все
так хорошо, что не прошло и указанной недели, как ей уже не приходилось его чему
бы то ни было обучать и он со своей стороны начал накладывать руку на
сбережения, тратя их столь же легко и столь же непременно, как и его
возлюбленная.
Непременным для Баньера, надо сказать ему в похвалу, было безусловное
почитание своей совершенной, солнцеподобной возлюбленной.
Прежде всего молодому человеку захотелось покрыть Олимпию с ног до головы
всякого рода драгоценностями. На это она заметила ему, что уже имеет столь же
красивые, какие носят светские дамы. Однако Баньер настаивал, и тогда она
пригрозила, что начнет покупать для него вдвое больше купленного им для нее.
- Пусть так, - смирился Баньер. - Никаких новых покупок. Я люблю
драгоценности, но только на вас. Если бы мне и захотелось получить какую-нибудь
вещицу, то исключительно из ваших. Дайте мне только тот перстень, что у вас на
пальце.
- Какой перстень? - спросила Олимпия.
- Вот этот.
И Баньер указал на кольцо, оставленное г-ном де Майи вместе с двумя
тысячами луидоров, То самое, блеск которого ревнивый глаз юноши заметил на
камине во время ночной тревоги.
Это был прекрасный рубин, окруженный бриллиантами.
Наш герой остановил на нем свой выбор с той недвусмысленностью, что
выражает нечто большее, чем простое желание.
И он уже протянул руку за перстнем, поскольку до того Олимпия никогда ни в
чем ему не отказывала.
Она не откажет ему и в этом перстне, ибо что для нее какой-то рубин, коль
скоро его пожелал Баньер?
Тут следовало бы упомянуть, что за целый месяц, пока они жили вместе, на
их лучезарном небосводе не появлялось еще ни одного даже легчайшего облачка.
Поэтому Баньер пришел в немалое изумление, когда в ответ на протянутую руку
Олимпия взглянула ему прямо в глаза и спросила:
- Почему вы желаете именно этот перстень, друг мой? Баньер так мало
приготовился к такому вопросу, что
совершенно смешался.
- Да потому... - пробормотал он,
- Это не объяснение, - обронила Олимпия и улыбнулась.
Баньер тоже с улыбкой возразил:
- Я, однако же, думал, дорогая Олимпия, что это лучшее объяснение, какое я
мог бы вам дать.
- Так вы хотели бы перстень?
- Перстень, но только такой, как этот.
- Что ж, он стоит около ста луидоров. Возьмите сто луидоров, друг мой, и
купите такой же.
- Бог ты мой! - вспылил он. - Вижу, что вещица для вас дорога. Еще бы: она
от господина де Майи!
В эти слова он вложил всю ярость, на какую был способен, и ждал,
произведут ли они впечатление. Но собеседница ответила очень просто:
- Разумеется, она от господина де Майи, что дальше?
- А дальше вот что: я понимаю, что вы не желаете отдать мне перстень, но
мне непонятно, почему вы носите его на пальце, который так часто касается моей
руки?
- Вот здесь вы совершенно правы, друг мой, - кивнула Олимпия.
Она сняла перстень с пальца и упрятала его в тайничок своего ларца с
двойным дном, туда, где хранились драгоценности.
Наблюдая это, Баньер внезапно испытал угрызения совести: он ведь по
неловкости стал зачинщиком столь болезненной сцены между ними, своей оплошностью
оживив едва успевшие потускнеть воспоминания возлюбленной о ее еще не угаснувшей
страсти.
Сердилась она, сердился и он. Чувствуя, что попал в смешное положение,
Баньер схватил шляпу, шпагу и выбежал, чтобы пройтись по набережной и подышать
свежим вечерним воздухом.
Что касается Олимпии, то она приказала горничной помочь ей раздеться,
легла в постель и выставила у порога на часах Клер, которой папаша Филемон по ее
указанию сообщил об их новом жилище. Верная камеристка в крестьянской одежде
незаметно для иезуитов выбралась из города и нашла свою госпожу в Лионе.
Вечером Баньер вернулся, купив за сто двадцать луидоров огромный изумруд.
Размышления сами собой привели его к ювелиру. Несчастный влюбленный мечтал
отыскать перстень, который мог бы вытеснить из ее памяти подарок
предшественника.
Одновременно ему хотелось, чтобы она забыла - да и сам он хотел бы забыть
- фразу, прозвучавшую, когда они сидели на скамье у хижины папаши Филемона:
"Если, набравшись житейских знаний, - сказала тогда Олимпия, - вы не сделаетесь
лучше, чем сегодня, что ж, значит, я обманулась, моя ошибка - мне и
расплачиваться".
С тех пор Баньер много почерпнул из житейской премудрости, но стал ли он
лучше? Он очень опасался, как бы внутренний голос или прозорливость не
подсказали Олимпии: "Нет".
"Значит, я плох! - твердил он себе. - Значит, я зауряден. Я способен явить
этой женщине лишь видимость достоинства. Она заблуждается в отношении меня, ибо
заслуги мои кажущиеся. Долгое время ей казалось, будто я создан из чистого
золота, но в один прекрасный день она убедится, что я всего лишь подделка,
дешевле фальшивой монеты, низкопробной побрякушки. И в тот же день она меня,
конечно, разлюбит".
Баньер и изумруд купил, чтобы доказать повелительнице: он покладист и
первым готов идти на попятный.
Но, как уже знает читатель, на часах у ее спальни стояла Клер.
Молодой человек обнаружил ее на пороге, и камеристка запретила ему
входить, поскольку хозяйка отдыхает.
Разъяренный, пристыженный, почти потерявший надежду, он закрылся в своей
комнате и часть ночи непрерывно писал возлюбленной: закончив очередное письмо,
тотчас рвал его на кусочки.
Под конец усталость и - осмелимся предположить - угрызения совести всетаки
довели его до изнеможения. Он заснул, уперев локти в стол и обхватив голову
руками, перед свечой, заливавшей жидким покровом канделябр.
Часа в два ночи к нему зашла Олимпия и увидела обрывки писем, оплывшую
свечу и спящего молодого человека.
Она на краткий миг остановила на нем взгляд и, легкая, словно тень, в
своем белом пеньюаре, наклонилась над ним, слегка коснулась губами его лба,
нахмуренного даже во сне, и, не будя его, устроилась напротив в кресле.
Таким образом, пробудившись на рассвете, продрогший, сконфуженный,
недовольный и обозленный на весь мир, наш герой повалился было в кресло, желая
доспать в нем, но вдруг увидел улыбающееся лицо Олимпии.
Тут он упал на колени и, весь в слезах, стал бить себя в грудь, восклицая:
- О да! Она лучше, во сто раз лучше, чем я! Олимпия приняла изумруд, день
поносила его на пальце, а потом сказала:
- У вас мизинец такой же толщины, как мой указательный палец; дарю вам
этот изумруд, носите его из любви ко мне.
И Баньер, распустив веером хвост как павлин, вышел в город, из-под манжеты
слепя сиянием перстня всех дам легкого поведения, прогуливавшихся на бульваре
Гранд-Май.
На следующий день после этого приключения Олимпия увидела его весьма
озабоченным и спросила:
- Что с вами?
Он только робко взглянул на нее в ответ.
- Вам хотелось бы о чем-то меня спросить?
- Да, - промолвил Баньер. - Я хотел бы спросить вас, не угодно ли вам
стать моей женой.
Она улыбнулась, но тотчас стерла улыбку и ее черты исполнились
серьезности.
- У вас доброе сердце, Баньер, - сказала она. - И я ни на минуту не
сомневаюсь, что вы предлагаете мне выйти за вас замуж в убеждении, что тем самым
сделаете меня счастливой женщиной; но, к счастью или к несчастью, то, о чем вы
просите, невозможно.
- Почему же? - спросил он.
- Если возлюбленный приревновал меня к перстню господина де Майи, -
ответила Олимпия, - муж будет испытывать ревность к чему угодно.
- Олимпия! - вскричал молодой человек. - Клянусь...
- Не надо клятв, друг мой, - перебила его Олимпия и прикрыла ему рот
рукой. - Оставим все как есть, - продолжала она. - Нам и так хорошо.
Баньер хотел было возразить, но она погрозила ему пальчиком, снова
рассмеялась, и на том разговор закончился.
Никогда больше речь о женитьбе у них не заходила.
Что может быть очаровательнее жизни двух влюбленных, которые действительно
любят друг друга! Как они умеют обходиться без ближних, с каким умением
отбрасывают прочь от себя всю пыль, всю палую листву, всех мошек, попадающих в
нектар их блаженства!
В течение первых шести месяцев своего пребывания в Лионе Баньер и Олимпия
не видели в своем доме ни одного чужого лица, да, по правде говоря, они избегали
знакомств из опасения быть узнанными. Но главным основанием их скрытности, надо
это признать, было стремление оставаться наедине.
Кроме того, в голове Олимпии роились замыслы, приводившие Баньера в
восхищение: например, она умела пригласить музыкантов в прихожую дома так, чтобы
те играли им симфонии в жаркое время, а сами они не показывались на глаза
исполнителям.
Она обожала прогулки верхом и маленькие двух- или трехдневные
паломничества по соседним деревушкам, в глубине добротной кареты, набитой
провизией и подушками.
Олимпия любила все, что забавляло Баньера, а его забавляло все, что
нравилось ей.
По истечении шести месяцев подобных затей, каждая из которых превосходила
все предыдущие в изобретательности, наши влюбленные, роясь в общем кошельке,
чтобы осуществить очередную идею, обнаружили, что там осталось только сто
пятьдесят луидоров.
Этого хватило бы всего на месяц той жизни, что они вели полгода.
Баньер взглянул на Олимпию, Олимпия поглядела на Баньера, взвешивавшего на
руке их достояние.
- Сто пятьдесят луидоров, - сказал он, - дают в сумме три тысячи шестьсот
франков.
- У меня вышло то же, - улыбаясь, кивнула Олимпия.
- Я это к тому, что много счастливых и даже очень счастливых людей тратят
столько за год. А значит, мы за шесть месяцев нашего счастья заплатили шестью
годами их блаженства.
- Совершенно верно, - подтвердила Олимпия.
- Вот только нам осталось нашего счастья всего на месяц.
- Конечно, так и было бы для лентяев, но не для тех, кто работает!
- Работает? - изумился Баньер. - Вы что, хотите работать?
- Разумеется.
- Но, Боже, как? Где?
- Там, где позволяет мое ремесло. Разве я не актриса? А чем вы не актер?
Разве в Лионе нет двух театров? И разве во Франции нет целой сотни других
театров, если ни в одном из двух лионских театров нас не пожелают взять? Да
разве нам не полагается дюжина тысяч ливров жалованья за царя Ирода и царицу
Мариамну?
- Умереть мне на месте! Вы чаровница! - опьянев от счастья, вскричал
Баньер. - Все, к чему вы прикасаетесь, превращается в золото.
- К тому ж, - добавила Олимпия, - жизнь становится пресной: мы обрастаем
жирком.
- Признаться, так и есть!
- Стало быть, вперед! Переезды из города в город, из квартиры в квартиру,
рукоплескания, совершенствование в ремесле, искусство, кипение страстей...
- Олимпия, вы меня электризуете!
- И будем бережливы: праздность для нас разорительна, мы расточаем в ней и
то, что тратим, и то, чего не зарабатываем.
- Клянусь честью, да!
- Завтра же разыщите какого-нибудь директора театра и приведите сюда.
- Не премину, дорогая моя.
- А в ожидании дня завтрашнего сегодня попируем: концерт на воде только
для нас; все такое прочее и...
- ... и наша любовь! - вскричал Баньер. - Ах, как мы богаты!
* XIX. ПРОВИНЦИАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ
На следующий день Баньер нашел директора театра, показал ему Олимпию на
бульваре, и еще через день тот был уже у них.
Да не вообразит любезный читатель тогдашнего театрального директора
похожим на нынешних безраздельных властителей: со своим гаремом, собственной
полицией и телохранителями.
В семнадцатом и восемнадцатом столетии быть директором в театре значило
конституционно определять судьбу и будущее предприятия, которое поддерживал
только талант дюжины бродячих лицедеев и подчас стихотворца, присоединившегося к
их сообществу.
Директор был всего лишь первым из актеров своего театра... отвечающим за
выручку.
Баньер уже достаточно повидал комедиантов, он наслышался рассказов
Олимпии, у него хватило природной сообразительности и дара богемной
предприимчивости, чтобы заинтересовать главу театральной антрепризы, а это,
поверьте, дело нешуточное.
Баньер утаил от него, что Олимпия уже известная актриса, и описал ее как
девушку благородного происхождения, которая без ума от театра и готова очертя
голову угодить в расставленные директором сети.
Он не стал восхвалять достоинства, осанку, красоту и таланты Олимпии. Он,
как мы уже сказали, привел директора на бульвар и там указал на нее.
Директор ее увидел, был ей представлен, раскланялся с ней, назначил ей
время встречи и явился к ней еще до часа, назначенного для собеседования. Такая
поспешность с полным основанием показалась нашим влюбленным прекрасным
предзнаменованием.
Вначале директор, привыкший выслушивать истории, подобные той, которую
поведал ему Баньер, поверил только в то, во что счел нужным поверить; однако
когда его ввели в роскошные апартаменты наших молодых людей, когда он
расположился в пододвинутом ему мягчайшем кресле, очутившись среди цветов и
ароматов будуара, когда из будуара он проследовал в обеденную залу на легкую
трапезу и оценил роскошь серебряной посуды, приборов и хрусталя, отведал тонких
вин и изысканных сладостей, он был так ослеплен, что сразу уверился: будущая
дебютантка не сможет и шагу ступить по сцене.
Решил он вот что: вдоволь опьянившись волшебными ароматами и увеселившись
старым вином, иначе говоря, попользовавшись удачно выпавшим ему часом
материального блаженства, он под конец, как сможет, отблагодарит столь щедрых
хозяев, достаточно безумных, чтобы в своих мечтах топтать подмостки ногами,
привыкшими к роскошным коврам.
Но Баньер и Олимпия тоже были люди сметливые; они позволили ему теряться в
догадках, но во время десерта, когда он дошел, что называется, до готовности,
предложили ему соблаговолить выслушать образчик мастерства новых претендентов на
долю в доходах его сообщества.
В ответ на такую просьбу актер надулся спесью, опустошил свой стакан и с
презрительной усмешкой приготовился к отражению атаки.
Олимпия заметила его улыбку, почувствовала крывшееся за ней презрение и,
уверенная в победе, стала терпеливо ждать.
- Что ж, готов подавать вам реплики, - напыщенным голосом произнес
лицедей. - Что вы знаете из ролей?
- А вы? - спросил Баньер.
- Я знаю все. В театре я на первых ролях. Выберите же лучший ваш кусок и
держитесь.
- Известна ли вам пьеса "Ирод и Мариамна"? - нежнейшим голоском
поинтересовалась Олимпия.
- Еще бы, черт подери! - откликнулся изрядно опьяневший актер.
- Прекрасно, - сказала Олимпия. - Выбирайте оттуда наугад.
- А я буду суфлировать, если понадобится, - вставил Баньер.
- У вас есть печатный текст пьесы? - спросил директор.
- О, в этом нет нужды: я знаю пьесу наизусть.
- Хорошо, - согласился лицедей. - Беру себе роль Ирода.
- Как раз мое амплуа, - с улыбкой заметил Баньер. Директор не обратил
никакого внимания на замечание
Баньера и хриплым голосом начал свою роль.
Олимпия стала ему подыгрывать.
Но не успела она прочесть и двух десятков строк, как старый негодник
навострил уши.
- Ого-го! - буркнул он.
- Что такое? - скромно прервала чтение Олимпия. - Неужели я где-нибудь
ошиблась?
- Нет-нет, напротив, продолжайте!
Тут комедиант поставил локти на стол и устремил горящие, как угли, глаза в
Мариамну, продолжившую прерванный монолог.
- Вот оно что! Однако! Видно, вы уж играли на сцене? - растерянно спросил
он.
- Приходилось, - скромно ответила она.
- И где же?
- Да так, то там, то здесь, - нашелся не желавший лгать Баньер.
- А известно ли вам, мадемуазель, что вы просто-таки совершенство? - вне
себя от восхищения прорычал старый пьяница. - Слово чести, вы напомнили мне саму
Шанмеле!
- Вы с ней играли? - с улыбкой осведомилась Олимпия.
- Эх! - вздохнул старик. - Я был тогда всего лишь служителем в театре. Тут
он обратился к Баньеру:
- А что до вас, сударь...
- Вы бы хотели послушать и меня?
- Да.
- Это более чем справедливо.
И крепким голосом, с устрашившими бы сегодняшнего зрителя жестами, какими
отличалась старинная школа игры, Баньер начал с первого появления Ирода на
сцене.
Старый актер выслушал его с покровительственным молчанием, потом сложил
губы трубочкой и изрек:
- Это, сударь, совсем не плохо, но надо бы многому подучиться...
- Я подучусь, - согласился Баньер.
- Поупражняться в ремесле.
- Поупражняюсь.
-
...Закладка в соц.сетях
