Жанр: Классика
Любовное приключение
...Конечно, конечно, - проговорила она, тронутая таким приемом, - будьте
спокойны, мы споем, и вы станцуете обязательно.
После этого она повернулась ко мне, и в ее взгляде соединились нежность
газели и неистовство львицы.
"Мы ведь будем любить друг друга, не так ли? "
Чтобы праздник был полным, Мария погрузила в свою лодку холодную снедь и
вино. И все это было распределено между экипажами лодки и сперонары.
Пиршество началось.
А наше пиршество, для нас двоих, заключалось во взглядах, полных любви, и
слезах, в словах, прерываемых поцелуями, радостных вздохах и печальных улыбках.
День прошел в танцах и пении.
Наступила ночь. Лодку пришвартовали к сперонаре. Два палермских моряка
присоединились к нашим матросам.
Штиль продолжался.
Прекрасная ночь, нежная ночь, слишком короткая ночь. Дата ее пылающими
буквами будет записана в глубине моего сердца.
Но пришел день, а с его наступлением, увы, появился и ветер.
Нужно было расставаться: вечером Мария играла.
Не считаясь ни с чем, она хотела остаться еще на час. Это было невозможно.
Как приговоренный к смерти, она просила то полчаса, то четверть часа, то
пять минут.
Пришлось поднять ее и отнести в лодку.
О! Насколько же красота в драме и на сцене уступает реальности!
Я видел Марию в "Норме", в "Отелло", в "Дон Жуане" и аплодировал ей от
всей души.
Но она была совсем другой, еще прекраснее в жизни, когда ею овладело ее
собственное подлинное отчаяние! Восхищение во мне соперничало с любовью; когда
она стала удаляться от меня и мы продолжали протягивать друг другу руки, я не
мог сдержаться и прокричал:
"Я люблю тебя! Ты прекрасна! Ты прекрасна, я люблю тебя! "
Ветер усиливался, и наше судно быстро удалялось.
В свою очередь матросы в лодке налегли на весла: они опасались, как бы
сильный ветер не помешал им добраться до порта.
Мария, не думая об опасности, встала на корме и замахала платком. И каждое
движение этого белого облачка, которое удалялось с каждой минутой, говорило мне:
"Люблю тебя! "
В конце концов расстояние между нами стерло все и лодка исчезла из моих
глаз.
Я достаточно долго наблюдал за портом, пока, по моим расчетам, Мария не
добралась туда.
Больше я ее никогда не видел.
Прошло уже двадцать лет, но ни одно облачко не затмило в моей памяти
сияние этих полутора месяцев, проведенных в Палермо.
В эти полтора месяца у двух существ было одно сердце, одна жизнь, одно
дыхание.
О, я уверен, что в эти полтора месяца Господь не раз обращал свои взоры на
Палермо.
Я повернулся к двум своим попутчицам.
Они смотрели на меня, улыбаясь и затаив дыхание.
- Вот и вся моя история, - сказал я им, - не просите меня, чтобы я
рассказал вам еще одну, подобную. Два раза с человеком такое не случается.
* X
Пароход уходил в десять часов. Мой рассказ затянулся до семи. У дам
осталось время лишь на то, чтобы встать, привести себя в порядок и позавтракать.
Я скромно удалился в свою комнату.
Трудно поверить, но это путешествие доставляло мне какое-то незнакомое
удовольствие. Я в первый раз оказался в таком своеобразном положении: близость
без обладания и непринужденные отношения без любви.
Чисто братская нежность не дает о таком никакого представления. К тому же
братская нежность у немецкой женщины никогда не доходит до ее свободы в общении
с другом.
Нельзя не добавить, что немки, по крайней мере те, которых я знал, имеют
большое преимущество перед нашими женщинами: они всегда бывают готовы к
назначенному времени и их внешний вид явно не страдает от такой спешки.
Через четверть часа после того, как я от них ушел, мои попутчицы вновь
позвали меня. И не готов оказался я. Правда, добрых десять минут я провел в
приятных размышлениях.
Они заказали первый завтрак. Второй завтрак нас ожидал на пароходе.
Я бы не сказал, что слишком восхищаюсь тем, как едят в Германии: я говорю
не о качестве, а о количестве.
Кстати, именно поэтому я не раз задумывался о том, что репутация
мечтателей вовсе не подходит немцам, поскольку, когда наблюдатель думает, что
они мечтают, они на самом деле полностью поглощены процессом пищеварения.
Изложим суть.
Утром, лишь только они открывают глаза - у них первый завтрак. Это значит,
что едят они что-нибудь легкое - два яйца, чашку кофе, небольшую сдобную
булочку. Делается это для того, чтобы не было ощущения голода после сна.
В одиннадцать часов - второй завтрак. Он состоит из бифштекса, отбивных, а
также картофеля или других овощей. Основная особенность второго завтрака -
наличие вина, тогда как во время первого завтрака обычно пьют только воду.
В час - малый обед. В него входят ветчина, холодное мясо и какой-нибудь
аперитив. Это очень хитроумное средство вызвать аппетит перед большим обедом.
В три часа подается большой обед. Обычные блюда его: суп с фрикадельками,
говядина с хреном, зайчатина с вареньем, кабанина с вишнями, омлет с сахаром,
приправленный шафраном и ванилью, и всевозможные кремы.
В пять часов слегка полдничают: едят, признаться, не столько для того,
чтобы поесть, а чтобы, так сказать, не потерять привычки к приему пищи.
И наконец, выходя из театра, основательно ужинают, принимая во внимание
легкий характер полдника, и уже после этого ложатся спать.
К этим различным приемам пищи не относят чай, сладкие пироги и бутерброды,
которые едят в промежутках между установленными часами.
Должен сказать, что со времени моей последней поездки в Германию постели в
рейнских гостиницах полностью изменили свой внешний вид.
Не без некоторого самодовольства объясняю эти перемены высказанными мною
жалобами.
Качество хлеба также улучшилось. Сладкие рисовые пироги и пумперникель
мало-помалу исчезли и уступили место своего рода бриошам, смазанным яйцом, - их
называют венскими булочками. Это уже прогресс.
У нас на завтрак были яйца, кофе со сливками (читай: цикорий с молоком),
безупречное масло и невероятно белоснежная скатерть (позже, когда я
путешествовал по России, я гораздо чаще видел такую скатерть во сне, чем наяву).
Из гостиницы мы услышали колокол с парохода, стоящего на якоре в пятистах
шагах от нас на левом берегу Рейна. Когда прозвучал этот первый призыв, мы почти
закончили завтракать.
У нас в запасе было еще полчаса, но мои спутницы стали спешить - они
хотели занять места получше.
Непонятно только, как это немки, которые любят так удобно сидеть, пошли на
то, чтобы в течение стольких веков так неудобно спать?
И все же, надо сказать, что, несмотря на неправдоподобность того, как спят
тридцать миллионов немцев и немок, Германия - самая мирная страна на свете.
По дороге на пароход мы явили собой живой пример умножения рода
человеческого, которое предписывает Евангелие: мы шли по аллее вдоль Рейна, и к
нам не преминула примкнуть молодая женщина двадцати четырех лет. Она держала за
руку довольно крупную девочку шести-семи лет. Мальчик пяти-шести лет с круглыми
и красными, как яблочко, щеками играл сзади нее с мячом. За ним шли, держась за
руки, две маленькие сестрички четырех-пяти лет. Далее шествовала дородная
кормилица-крестьянка из Шварцвальда: она держала на руках ребенка двух лет и
тянула за собой маленькую коляску, в которой мальчуган восьми-десяти месяцев
посасывал свой большой палец.
Около малыша лежала кукла, казалось также принадлежащая к этой семейной
общине.
Эта семья, состоящая из восьми человек, насчитывала в совокупности возраст
в сорок шесть - сорок восемь лет.
Мы поднялись на судно. Дамы выбрали себе места, что им легко удалось
сделать. И через полчаса пароход отправился в путь.
Небольшой замок, принадлежащий нынешнему королю Пруссии, напомнил мне об
одном довольно странном случае.
Это было в 1838 году. Я тогда впервые путешествовал по Рейну.
Предупрежденный о том, что принц Пруссии (а тогда нынешний король был еще
наследным принцем) превратил этот замок в настоящий музей картин, оружия и
мебели шестнадцатого столетия, я остановился перед ним, велев высадить меня, и
попросил разрешения осмотреть его.
Мне ответили, что три дня назад приехал управляющий наследного принца и
привез приказ временно закрыть замок для осмотра. Однако посетителей просили
занести свои имена в книгу записей, хранившуюся у привратника, и управляющему
надлежало делать кое-какие исключения, если положение важных особ казалось
заслуживающим этого.
Мне казалось, что мое имя мало что скажет управляющему наследного принца,
но, поскольку я был вынужден оставаться до следующего дня в одной маленькой
уединенной гостинице, я на всякий случай написал свое имя и сведения о
гостинице, которая должна была служить для меня домом ближайшие двадцать четыре
часа.
После этого я отошел шагов на двадцать от замка и стал рикошетом бросать в
Рейн камешки. Такое занятие, как известно, служило хорошим развлечением Сципиону
в ссылке. Надеюсь, нет нужды уточнять, что камешки он бросал в Тирренское море,
а не в Рейн?
Я успел забросить третий камешек и насчитать пятнадцать или восемнадцать
рикошетов, когда ко мне подошел совсем запыхавшийся привратник. Принимая меня за
путешествующего инкогнито принца, он поприветствовал меня, склонившись до земли,
и сказал, что запрет на посещение замка в отношении меня снят и я могу свободно
войти в него.
Он добавил, что управляющий ждет меня, чтобы выразить мне свое почтение.
Не будучи сильно захвачен своим развлечением и не желая заставлять ждать
управляющего его королевского высочества, я направился к замку.
Управляющий ждал меня на пороге оружейной залы.
Это был мужчина в возрасте около тридцати шести - тридцати восьми лет, с
загорелым лицом, светлыми волосами и голубыми глазами. Он принял меня очень
учтиво, извиняясь за то, что привратник, послушный запрету и необразованный, как
и все швейцарцы, не сообразил, что подобный запрет не может касаться меня.
Я со своей стороны рассыпался в благодарностях. Управляющий свободно
говорил по-французски, словно житель Турена: очевидно, это был весьма
просвещенный человек. У него было приятное лицо, изысканная осанка. Я протянул
ему руку в знак благодарности, и мы обменялись рукопожатиями, как старые друзья.
Я уже путешествовал какое-то время по Германии и привык к подобному
радушию и сердечности со стороны немцев.
Моя непринужденность, по-видимому, в конце концов заставила его держаться
свободно. Он сказал, что сочтет за честь быть моим гидом по замку.
Манеры управляющего доставляли мне большое удовольствие, однако мне
казалось, что они были слишком утонченными для служителя.
Мы обошли замок комнату за комнатой, осмотрели его во всех подробностях,
переходили из одной башни в другую по подвесному мосту, который был виден с
парохода и был похож на паутину, сплетенную огромным пауком. Наконец, мы
остановились в библиотеке, состоявшей из великолепных изданий Гёте, Шиллера и
Шекспира.
Наступило время обеда, и господину управляющему пришли объявить, что стол
накрыт.
- Не знаю, успели ли вы привыкнуть к тому, во сколько мы садимся за стол,
но, надеюсь, что вы мне окажете честь и пообедаете со мной: я распорядился,
чтобы накрыли и для вас.
Невозможно было отказать, когда так приветливо приглашали. Я согласился.
Спускаясь в обеденную залу, мой хозяин сказал:
- Думаю, что, находясь в Германии, вы достаточно настрадались от немецкой
кухни, и, чтобы у вас не осталось слишком плохих воспоминаний о нашем бедном
замке, я заказал для вас обед на французский лад.
Признаюсь, такое тонкое внимание не могло меня не тронуть. Мысль о том,
что можно наконец поесть настоящего хлеба вместо бриошей или пумперникелей,
привела меня в восторг.
И я просто воскликнул от радости, когда увидел то, что наши булочники
называют короной.
Но все, кто знаком с моими пристрастиями, знают, что я ценю не форму, а* XI
Вскоре мы потеряли из виду замок Хольценфельс (я вспомнил название замка,
где его королевское высочество оказал мне такие почести), а немного позже
оставили позади город Оберланштейн, весь ощетинившийся башнями, затем город
Рейнзель, где некогда находился знаменитый "Кёнигс-штуль".
Если вы не знаете немецкого языка, то, дорогие читатели, спросите меня,
что это за знаменитый "Кёнигсштуль". Если позволите, я разделю это слово на
части и объясню вам, что "кёнигс" означает "королевский", а "штуль" - "сидение".
Иначе говоря - королевский трон.
Готов поспорить, что и от этого объяснения вам не было никакой пользы.
Слушайте и разбирайтесь.
Там, на берегу реки, на том месте, где сейчас видны четыре не очень
больших камня, собирались рейнские курфюрсты, чтобы посовещаться об интересах
Германии. Они избрали именно это место потому, что земли четырех курфюрстов
сходились там, как лучи одной звезды. Оттуда можно было одновременно увидеть
четыре небольших города: Ланштейн на территории Майнца, Капеллен на территории
Трира, Рейнзель на территории Кёльна и, наконец, Браубах - пфальцский феод.
В 1400 году в маленькой часовне, расположенной напротив, курфюрсты,
завершив свои обсуждения на Кёнигс-штуле, провозгласили, что император Венцеслав
свергнут с трона.
Кёнигсштуль просуществовал до 1802 года. В 1802 году французы его
разрушили.
Крайне прискорбна во всех завоеваниях и революциях не участь королей,
которых они свергают, - ведь рано или поздно королям суждено умереть, - а участь
памятников, которые они разрушают. Народ и солдаты, когда не знают, за что им
еще приняться, берутся за камни, а то, что эти камни обтесывал г-н Фонтен или
ваял Фидий, для них не имеет никакого значения. Памятники опрокидывают, и, когда
они низвергнуты, разрушители верят, что завоевана новая свобода, одержана еще
одна победа.
Позже показался Санкт-Гоар, небольшой уютный порт; над ним возвышались
останки замка, часть стены которого мы взорвали в 1794 году. Теперь же победа
была одержана - и этого никак не могли предвидеть военные инженеры - одним
трактирщиком. Он проник через брешь и построил там свой трактир.
Моя спутница утверждала, что это был именно тот самый трактир, который
описал Уланд в своей чудесной балладе "Хозяйкина дочь".
И наконец мы попали в целое царство баллад: за "Хозяйкиной дочерью"
появилась фея Лора, более известная под именем "Лорелея", или "Лора на утесе".
Надо сказать, средневековая сирена выбрала для своего пребывания самое
живописное место на Рейне. Вершина утеса, на которой она обычно сидела с арфой в
руках, зазывая рыбаков своим сладострастным пением, более чем на четыреста футов
возвышается над Рейном. Пучина, в которой тонули неосторожные, ревела, как
Сцилла, и кружилась, как Харибда, у подножия утеса. Рейн, суженный в берегах до
расстояния в двести шагов, стремительно вырывается с яростным ревом на
пятифутовую отлогость шириной в четыреста метров, и эхо до бесконечности
повторяет любой дошедший до него шум, будь то звук рога или грохот пушки.
Обычно, когда здесь проходит пароход, стреляют из небольшого орудия, чтобы
доставить путешественникам самое редкое из удовольствий - изумление.
Мои спутницы путешествовали по Рейну в первый раз; для меня это была
третья или четвертая поездка. Я написал целую книгу о легендах, которыми
славятся оба берега старой немецкой реки, и стал просто незаменимым гидом.
Получив уже удовольствие от посещения живописной местности в первый раз,
испытываешь еще большую радость, когда видишь ее вновь, причем вместе с
симпатичными тебе людьми, и можешь показать им это место так, чтобы они
посмотрели на него твоими глазами. Я находился там, держа под руки два внемлющих
моим рассказам очаровательных создания с запрокинутыми головками и смеющимися
глазами. Погода была великолепной; с неба, испещренного облаками, на необъятную
землю огромными пятнами ложились свет и тени. Передо мной, вокруг меня и во мне
царила поэзия. Я получал удовольствие от прекрасного вида старинных замков на
горизонте, от близости двух молодых женщин, от теплого воздуха, которым,
исполненный доброжелательностью и нежностью, я дышал. Если позволено человеку
сказать: "Я счастлив! " - я бы сказал, что был счастлив тогда.
День пролетел как час; наступил вечер, полный очарования, красных отсветов
на водах Рейна, зеленовато-желтоватых оттенков неба, которые никакая палитра
передать не в состоянии, легкого томления при мысли о том, что вскоре нам
предстоит расстаться, как бы мы ни привязались друг к другу, и, возможно,
никогда уже больше не увидеться. Все эти чувства возникают в тот вечерний час,
когда день уже прошел, а ночь еще не наступила и когда в глубине души появляется
смутное беспокойство при виде поднимающейся на горизонте огненной искорки,
которую вечером называют Венерой, а утром - Люцифером.
Наконец на горизонте появилось нечто черное, поблескивающее точками огней,
- это был Майнц.
Часть пассажиров должна была сойти там. Наша прекрасная венка, и так уже
отклонившаяся от своего маршрута, поскольку ее притягивала, с одной стороны,
Лилла, а с другой - я, должна была там с нами проститься, ибо нам предстояло
пересесть на поезд, чтобы достичь своей цели - Мангейма.
Мы прибыли в Майнц в десять часов вечера. Уже через десять минут мы сидели
за столом и пили чай - напиток, который благодаря англичанам стал почти
общепринятым. Дамы, как и в Кобленце, попросили комнату с двумя кроватями, я же
выбрал соседнюю с ними.
Нужно, чтобы жизненная сила французов крепла и распространялась по миру.
Только во Франции умеют беседовать - в других местах спорят, разглагольствуют,
декламируют, мечтают и скучают. Так вот, там, где появляется француз, он сразу
же придает, если так можно выразиться, заряд беседе. Поставьте на мое место
итальянца - он будет петь, англичанина - он будет пить, немца - он будет спать,
русского - он будет играть, а мы беседуем, беседуем до двух часов ночи. О чем?
О, клянусь вам, если вы спросите у ветра, в какую сторону он дул в этот вечер,
он вам не сможет ответить. Так и я не знаю, о чем мы вели беседу, только
закончили мы ее, когда часы пробили два раза. Мы сочли, что они сбились с толку
и отбивают неверное время, как в "Шляпе часовщика" моей бедной подруги Дельфины
Жирарден. Мы сверили наши часы (это то, что никак не удавалось сделать Карлу V);
у всех троих они показывали одно и то же время - то же, что и стенные часы.
Нужно было расставаться. Впервые ночь показалась нам разлукой, ведь завтра
нас ждало первое расставание, а оно было лишь прелюдией ко второму.
В этот раз у Лиллы не было возможности разбудить меня, чтобы полюбоваться
восходом солнца, - мы легли буквально перед рассветом.
Чтобы провести вместе еще несколько минут, было решено, что мы отправимся
утренним одиннадцатичасовым поездом, и поэтому в восемь утра все были уже на
ногах.
Чем ближе был час расставания, тем менее оживленной становилась беседа:
взамен появились милые улыбки и грустные взгляды. Древние, не знавшие, что такое
меланхолия, знали ли они, что такое разлука?
Наша подруга провожала нас до вокзальной платформы. Там вполне могли
подумать, что она, буквально заливаясь слезами, прощается с отцом и сестрой.
Если бы нашим современникам пришлось изображать Неизбежность, то, в
отличие от древних, ставивших ее с мечом в руках на углу площади, в наши дни ее
поместили бы на железнодорожный вокзал, с часами на шее.
Нужно было садиться в вагон. Наша провожатая поднялась вместе с нами,
воспользовавшись этой последней отсрочкой расставания. Но звуки колокола
вынудили ее сойти, и она спрыгнула на землю, когда поезд уже тронулся.
Мы осушили глаза от слез, посмотрели друг на друга, и я обратился к Лилле:
- Очаровательная женщина! А как ее зовут?
- Не знаю, - ответила она.
Я принял ее за хорошую подругу Лиллы, а она не была даже с ней знакома.
Возможно ли такое?
Конечно, ведь мы испытывали друг к другу самое сильное на земле чувство:
симпатию.
* XII
Мы вновь оказались вдвоем. Но поспешу сказать, что со времени отъезда наше
уединение стало восприниматься совсем по-другому. Мое отношение к Лилле перешло
от желаний влюбленного к нежной и благоговейной дружбе. Что касается моей
спутницы, то от стыдливой боязни она перешла к полной доверчивости. Между нами
возникло чувство, напоминающее нечто среднее между отношениями любовников и
любовью сестры и брата. Это было чувство, полное очарования и еще не получившее
точного определения в гамме человеческой нежности.
Признаюсь, я был счастлив испытать это незнакомое мне прежде чувство.
Покоясь на мягкой и нежной основе, оно напоминало газон итальянских
художников, покрытый коврами и шелковыми подушками и освещенный яркой небесной
лазурью, чистоту которой ничто не может запятнать. Не могло быть никаких бурь,
потому что не было страсти, а было ощущение полной внутренней свободы и гармонии
всех чувств. В общем, свежесть и спокойствие, жизненная легкость и предчувствие
блаженства горнего мира.
Лилла, как и все ее достойные соотечественники, была весьма здравомыслящая
женщина. Она получила образование, включавшее начатки научных знаний; с ней
можно было беседовать на любые темы, и, даже не будучи в состоянии участвовать в
споре, она все же понимала, о чем он идет.
При виде того, как она склонялась мне на плечо, с улыбкой глядя, как
резвятся зайцы в поле, кто-нибудь вполне мог принять нас за любовников, не будь
я вдвое старше ее. Но наши отношения были куда лучше: мы были нежными друзьями
накануне расставания, при этом уверенными в том, что каждый из нас сохранит
память о другом.
К вечеру мы прибыли в Мангейм. Я уже в третий раз посещал этот маленький
грустный немецкий городок, который Гёте избрал местом, где любили друг друга
Шарлотта и Вертер. Место, надо признаться, превосходно выбранное для драмы:
огромный замок, уединенный парк, величественные деревья, прямые улицы, фонтаны с
мифологическими фигурами - все это очень гармонировало с трагической элегией
немецкого поэта.
В последний раз я был в этом городе, разыскивая документы, связанные с
убийством Коцебу, которое совершил Занд. Мне показали дом автора
"Человеконенавистничества и раскаяния", тюрьму, где сидел Занд, провели на
место, где Занд был казнен (его до сих пор называют лугом Вознесения Занда на
небо - Sands Himmelfahrtswiese), познакомился с директором тюрьмы, куда был
заключен Занд. И наконец я нанес визит доктору Видеману - сыну мангеймского
палача, который сегодня сам стал палачом, унаследовав это ремесло по закону, все
еще действующему в Германии.
Вообще в Германии к палачам не относятся как к париям и изгоям общества.
Это, несомненно, связано с тем, что казнь, совершаемая мечом, в чем-то сродни
деянию воина. У палача даже есть свое место на социальной лестнице общества: он
последний среди дворянства и первый среди буржуа. Во всенародных шествиях он
идет между дворянством и буржуазией.
Как-то, не помню где, я рассказывал о причине такого почета. Однажды на
бал-маскарад в императорском дворце проник палач в великолепном наряде и во
время кадрили коснулся руки императрицы.
Узнав, кто это был, император, дабы загладить оскорбление величества,
пожелал, чтобы тот, кто сам рубит головы, был обезглавлен. Палач, однако, не
растерялся.
- О миропомазанное величество, - сказал он, - отрубив мне голову, ты не
отмоешь этим руку императрицы, задетую рукой палача, то есть существа, которое
людское презрение ставит на самую последнюю ступень общественной лестницы. Дай
мне дворянство - и позора не будет.
Император задумался на минуту и сказал:
- Хорошо. С сегодняшнего дня ты будешь последним из дворян и первым из
буржуа.
С тех пор место палача в обществе считается в Германии таким, как это
решил сам император.
Но Мангейм связан у меня и с другим воспоминанием. Путешествие, поиски и
исследования - все это я совершал в обществе бедняги Жерара де Нерваля.
Это было в 1838 году. Тогда у него не было еще заметно никаких признаков
психического расстройства. Однако для его друзей было очевидно, что граница
между его мечтаниями и сумасшествием слишком слаба, и иногда в своем воображении
он уносился далеко от земли.
Я же был весьма далек от того, чтобы догадаться, что все идет к тому, и,
обладая логическим складом ума и приверженностью к основательным доводам, вел с
ним бесконечные споры, которые прерывались одними и теми же словами,
оказавшимися не просто пророчеством, а реальностью: "Мой дорогой Жерар, вы
сумасшедший! "
Он улыбался своей кроткой улыбкой и говорил:
- Дорогой мой, просто вы не видите того, что вижу я. И я упорствовал,
желая, чтобы он мне показал то, что он видит.
Он пускался в рассуждения, настолько изощренные, настолько утонченные, что
эти умозаключения напоминали мне клочья облаков, которые ветер разгоняет в
разные стороны: они принимают форму то горы, то равнины, то озера и в конце
концов исчезают и рассеиваются как дым.
Два года спустя бедняга совсем помешался. Но его сумасшествие было тихим,
поэтическим и мечтательным - состояние, близкое к его обычному поведению. В его
мозгу нарушилась граница, о которой я говорил - вот и все.
Однажды ко мне зашел наш общий знакомый.
- Что случилось? - спросил я, не дав ему раскрыть рта.
- Сегодня утром произошло большое несчастье!
- Какое?
- Нашего бедного Жерара нашли повесившимся.
- Где?
- На улице Старого Фонаря.
- Самоубийство или убийство?
- Не знаю. Он провел ночь в одном из притонов на этой гнусной улице, и
сегодня утром его нашли висящим на веревке от кухонного фартука, привязанной к
оконной решетке.
- Давайте осмотрим место происшествия.
- Ну что ж, моя коляска стоит у дверей. Идемте; И мы отправились.
Между площадью Шатле, по-моему, и ратушей тянулась ужасная, наполненная
смрадом грязная улица, служившая сточной канавой для зарешеченного водостока, в
который во время дождя вода настоящим водопадом низвергалась по липким ступеням
лестницы. Вдоль этой лестницы тянулись железные перила, на которых сидела
каркающая ворона, принадлежавшая слесарю. Через дверь его мастерской, полной
огня и шума, летели искры от раскаленного шлака.
Над тремя последними ступеньками этой лестницы виднелось окно - темное,
сводчатое, забранное железн
...Закладка в соц.сетях
