Жанр: Классика
Любовное приключение
Александр Дюма
Любовное приключение
Перевод с французского Н.Друзиной
Собрание сочинений
Том 51
* I
Как-то осенним утром 1856 года мой слуга, несмотря на данное ему твердое
распоряжение не беспокоить меня, открыл дверь кабинета и в ответ на весьма
выразительную гримасу, появившуюся на моем лице, сказал:
- Сударь, она очень привлекательна.
- Кто, болван?
- Дама, из-за которой я решился побеспокоить вас.
- А мне какое дело до того, что она привлекательна. Ты прекрасно знаешь,
что когда я работаю, то никого не принимаю.
- К тому же, - продолжал он, - она пришла от имени вашего друга, сударь.
- Какого друга?
- Того, что живет в Вене.
- Так кто это?
- О сударь, у него какое-то диковинное имя, что-то вроде Рубин или
Бриллиант.
- Сапфир?
- Да, сударь, Сапфир, точно.
- Ну, тогда другое дело, поднимись наверх и принеси мне халат.
Слуга вышел.
Я услышал легкие шаги за дверью кабинета; затем появился г-н Теодор, держа
в руках халат.
Когда я отмечаю слугу столь уважительным обращением, как "господин", то
это значит, что он отличается глупостью или плутовством.
У меня было три самых великолепных образчика подобного рода, какие только
можно повстречать: г-н Теодор, г-н Жозеф и г-н Виктор.
Господин Теодор был всего лишь дурак, но уж в этом он достиг совершенства.
Я отметил это так, к слову, для того чтобы хозяин, у которого он теперь
служит, если, конечно, у него есть хозяин, не путал его с двумя остальными.
Впрочем, глупость имеет большое преимущество перед плутовством: то, что
слуга глуп, замечают довольно быстро, а вот, что он плут, выясняется, как
правило, слишком поздно.
У Теодора были свои подопечные. За столом у меня всегда достаточно
просторно, чтобы за ним разместились два или три моих приятеля, которых никто не
приглашал. И если их не всегда ждал хороший обед, то на радушный прием они могли
рассчитывать.
Когда же обед, по мнению г-на Теодора, был хорошо приготовлен, г-н Теодор
извещал об этом тех из моих друзей или знакомых, кому он отдавал предпочтение.
Однако, в зависимости от того, насколько щепетилен; был человек, одним
Теодор говорил:
- Господин Дюма сказал сегодня утром: "Как давно я не видел дорогого
(имярек); ему надо обязательно прийти ко мне и напроситься на обед".
Конечно же, этот приятель, чтобы предупредить мое желание, приходил ко мне
отобедать.
С менее щепетильными он ограничивался тем, что, взяв их под локоть,
произносил:
- Сегодня у нас прекрасный обед, приходите.
После такого приглашения мои приятели, возможно и не собиравшиеся
приходить, шли к нам обедать.
Я назвал лишь одну особенность, присущую такой богатой индивидуальности,
как г-н Теодор; чтобы дополнить его портрет, мне бы потребовалась целая глава.
Но вернемся к визиту, о котором доложил г-н Теодор.
Надев халат, я отважился подняться к себе в мастерскую. И действительно, я
увидел там привлекательную молодую женщину, высокую, с ослепительно белой кожей,
голубыми глазами, темно-русыми волосами и великолепными зубами. На ней было
закрытое платье из тафты жумчужно-серого цвета, восточного фасона шаль из
арабской ткани и одна из тех очаровательных шляпок, какие, к сожалению,
несколько не пришлись по вкусу в Париже, но настолько к лицу даже некрасивым и
не очень молодым женщинам, что в Германии их называют "последняя попытка".
Незнакомка протянула мне письмо, и я узнал неразборчивые каракули бедняги
Сапфира, которыми был написан адрес.
Я положил письмо в карман.
- Так вы не будете читать? - с сильным иностранным акцентом спросила меня
гостья.
- Бесполезно, сударыня, - ответил я, - почерк мне знаком, а ваши губки
достаточно привлекательны для того, чтобы мне захотелось именно из них услышать,
чему я обязан честью вашего визита.
- Да я хотела вас увидеть, вот и все.
- Отлично! Именно это заставило вас проделать путешествие из Вены?
- Кто вам это сказал?
- Моя скромность.
- Прошу прощения, но все же вы не слывете скромником.
- Это правда: у меня бывают дни, когда я тщеславен.
- Какие же это дни?
- Те дни, когда обо мне пытаются судить и когда я сравниваю себя...
- ... с теми, кто вас пытается судить?
- Вы остроумны, сударыня... Не соблаговолите ли сесть?
- А если бы я была только красива, вы бы не стали делать мне подобного
приглашения?
- Нет, я бы предложил вам нечто иное.
- Боже! До чего же французы самоуверенны!
- Это не совсем их вина.
- Когда я уезжала из Вены во Францию, я дала себе зарок.
- Какой же?
- Всего лишь - не отказываться, когда приглашают сесть.
Я встал и поклонился.
- Сделайте милость, скажите, с кем имею честь разговаривать?
- Я драматическая актриса, венгерка по национальности; меня зовут госпожа
Лилла Бульовски. У меня есть муж, которого я люблю, и ребенок, которого я
обожаю. Если бы вы прочитали письмо нашего общего друга Сапфира, вы бы сами все
это узнали.
- А вам не кажется, что вы только выиграли, рассказав об этом сами?
- Трудно сказать, ибо разговор с вами принимает странный оборот!
- В вашей власти направить его так, чтобы он вас устраивал.
- Ну, конечно! Вы же без конца локотком поворачиваете его то вправо, то
влево.
- В основном влево.
- А именно в эту сторону я и не хочу идти.
- Хорошо, пойдем направо.
- Боюсь, это невозможно.
- Увидите, это возможно... Повторите то, что вы сейчас мне рассказали; итак,
вы...
- ... драматическая актриса.
- В каких пьесах вы играете?
- В любых: в драме, комедии, трагедии. К примеру, я играла почти во всех
ваших пьесах, от "Екатерины Говард" до "Мадемуазель де Бель-Иль".
- А в каком театре?
- В театре Пешта.
- Это в Венгрии?
- Я же вам сказала, что я венгерка. Я вздохнул.
- Почему вы вздыхаете? - спросила меня г-жа Бульовски.
- Понимаете, одно из самых приятных воспоминаний моей жизни связано с
вашей соотечественницей.
- Вот вы опять поворачиваете разговор влево.
- Разговор, но не вас. Вообразите себе... Но нет, продолжайте.
- Ни в коем случае. Вы собирались рассказать какую-то историю, так
рассказывайте ее.
- Зачем?
- Да чтобы развлечь меня! Все могут читать вас, но не всем дано вас
услышать.
- Вы хотите поймать меня на моем самолюбии.
- Да я вовсе не хочу вас ловить.
- Хорошо, оставим разговоры обо мне. Итак, вы драматическая актриса,
венгерка по национальности, вас зовут госпожа Лилла Бульовски, у вас есть муж,
которого вы любите, ребенок, которого вы обожаете, и вы приехали в Париж, чтобы
увидеть меня.
- Это прежде всего.
- Отлично, а после этого?
- Увидеть всё, что смотрят в Париже.
- А кто же вам будет показывать всё, что смотрят в Париже?
- Вы, если захотите.
- Понимаете ли вы, что, если нас хотя бы трижды заметят вместе, этого
будет достаточно для того, чтобы пошли разговоры...
- Какие разговоры?
- Что вы моя любовница.
- И что же?
- Отлично!
- Разумеется, отлично. Те, кто меня знает, в это не поверят, а что
касается тех, кто меня не знает, - какая мне разница, что они будут говорить обо
мне.
- Вы философ.
- Нет, логик. Мне двадцать пять лет, и мне так часто говорят о моей
красоте, что я считаю нужным верить этому, пока это действительно так, а не
когда все останется в прошлом. Не думаете же вы, что, уехав из Пешта в Париж
совсем одна, даже без горничной, я не была убеждена, что кто-нибудь да
попытается позлословить обо мне. Пусть злословят, это меня ни на минуту не
остановит! Для меня искусство важнее всего!
- Так, значит, ваше путешествие в Париж - это поездка по делам искусства?
- Да, и только. Я хотела увидеть ваших выдающихся поэтов, чтобы узнать,
похожи ли они на наших, и ваших выдающихся драматических актеров, чтобы узнать,
можно ли у них чему-либо поучиться. Я попросила у Сапфира письмо для вас, он мне
его дал, и вот я здесь. Вы можете уделить мне несколько часов?
- Сколько пожелаете.
- Прекрасно. Я могу оставаться в Париже целый месяц, в моем распоряжении
шесть тысяч франков, чтобы тратить их как на покупки, так и на удовольствия, и
тысяча франков, чтобы вернуться в Пешт. Представьте, что Сапфир прислал вам
студента из Лейпцига или Гейдельберга, а не драматическую актрису из театра в
Пеште, и действуйте соответственно.
- Вы будете со мной обедать?
- Каждый раз, когда вы будете свободны.
- На днях мы сможем пойти на спектакль.
- Отлично.
- Считаете ли вы, что нам нужно приглашать кого-нибудь третьего?
- Никоим образом.
- И вам безразлично, что могут сказать?
- Если бы вы прочитали письмо от Сапфира, вы бы увидели, что часть
послания полностью посвящена именно этой теме.
- Я прочитаю письмо от Сапфира.
- Когда же?
- Когда вы уйдете.
- Ну, тогда напишите мне два-три рекомендательных письма, и я уйду: одно -
Ламартину, другое - Альфонсу Карру, а третье - вашему сыну. Кстати, я играла в
его "Даме с камелиями".
- Нет необходимости писать ему - завтра мы будем обедать вместе, если вы
не против.
- Конечно, я не против. Мне говорили, что госпожа Дош была очаровательна в
"Даме с камелиями".
- Госпожа Дош будет обедать с нами и возьмется сводить вас куда-нибудь.
- Куда же?
- Куда ей вздумается. В жизни нужно оставлять место для случая.
- Вы мне как-нибудь расскажете вашу историю о моей соотечественнице?
- Если это доставит вам удовольствие...
- Конечно.!
- И когда?
- Когда я вас об этом попрошу.
- Чудесно!
- А теперь письма. Поймите, я экономила шесть лет, чтобы приехать в Париж;
возможно, я сюда больше уже никогда не вернусь и поэтому не могу терять время.
Я спустился в кабинет и написал два или три письма, о которых меня просила
г-жа Бульовски, затем вернулся и отдал их.
Я собирался поцеловать ей руку, когда она порывисто поцеловала меня в обе
щеки.
- Разве я не сообщала вам, что вы имеете дело со студентом из Лейпцига или
Гейдельберга?
- Да.
- Так вот, немцы или жмут руку, или целуются.
- Давайте придерживаться поцелуев. Во Франции есть поговорка, которая
говорит, что из несостоятельного должника надо вытянуть то, что можно. До
встречи завтра, за обедом.
- Завтра за обедом. А где?
- Здесь.
- В котором часу?
- В шесть часов.
- Хорошо, и не сердитесь на меня, если я опоздаю на несколько минут.
- А если вы на несколько минут придете раньше, вас за это благодарить не
надо?
- Нет, мне доставляет удовольствие быть с вами, и если я приду раньше, то
сделаю это для моего собственного удовольствия. До завтра.
И она легко спустилась по лестнице, обернувшись на площадке, чтобы послать
мне прощальное дружеское приветствие.
У двери рабочего кабинета я наткнулся на г-на Теодора: глаза его были
вытаращены, а рот растянут в улыбке.
- Ну вот, теперь господин видит, что я все же не такой глупый, как он
говорит?
- Да, - ответил я, - но вы все же бестолковее, чем я думал.
И я вошел в кабинет, оставив его в полном недоумении.
* II
В течение месяца два или три раза в неделю я обедал с г-жой Бульовски и
два или три раза в неделю водил ее в театр.
Должен заметить, наши звезды не так уж ослепили ее, за исключением Рашели.
Госпожи Ристори не было тогда в Париже.
Как-то утром г-жа Бульовски зашла ко мне.
- Я уезжаю завтра, - сказала она.
- Почему завтра?
- Потому что у меня осталось денег только на то, чтобы вернуться в Пешт.
- Вас это огорчает?
- Нет, я увидела в Париже все что хотела.
- Сколько же у вас осталось?
- Тысяча франков.
- Вам потребуется не больше половины этой суммы.
- Нет, ведь я не сразу еду в Вену.
- И каков ваш маршрут?
- Вот он: я еду в Брюссель, Спа и Кёльн. Я поднимусь по Рейну до Майнца и
оттуда отправлюсь в Мангейм.
- Какого дьявола вы собираетесь делать в Мангейме? Вертер застрелился, а
Шарлотта скончалась.
- Я хочу встретиться с госпожой Шредер.
- Трагической актрисой?
- Да, а вы ее знаете?
- Однажды я видел ее игру во Франкфурте; гораздо лучше я знаком с ее двумя
сыновьями и дочерью.
- У нее два сына?
- Да.
- А я думала, что один - Девриент.
- Он актер, а я знаю и другого, священника, который живет в Кёльне, за
церковью святого Гедеона. Если хотите, я дам вам письмо для него.
- Благодарю, но у меня дело к его матери.
- И чего вы хотите от нее?
- Как я вам уже говорила, я венгерка и играю в комедии, драме и трагедии
на венгерском языке. Так вот, мне уже наскучило играть для шести или семи
миллионов зрителей. Я бы хотела играть на сцене на немецком, чтобы меня слушали
тридцать или сорок миллионов человек. Для этого я хочу увидеть госпожу Шредер,
показать ей какой-нибудь отрывок на немецком, и, если она даст мне надежду, что
за год репетиций я смогу избавиться от акцента, я продам несколько бриллиантов,
буду жить в тех городах, где будет жить она, в качестве компаньонки или
горничной, если она захочет. А через год я начну выступать в театрах Германии...
Ну, как?
- Я вами восхищаюсь.
- Да нет же, вы мною не восхищаетесь, вы находите это вполне естественным;
я ужасно честолюбива, у меня был большой успех, и мне захотелось большего.
- С такой силой воли вы этого добьетесь.
- А теперь мы вместе пообедаем, не так ли? Мы пойдем в театр в последний
раз. Вы дадите мне несколько рекомендательных писем в Брюссель, где я собираюсь
остановиться на день или два и отправить мой багаж в Вену; мы попрощаемся, и я
уеду.
- Почему мы должны прощаться?
- Я вам еще раз говорю: потому что я уезжаю.
- Мне пришла в голову одна мысль.
- Какая?
- У меня есть дело в Брюсселе. Ну и вот, вместо того чтобы писать для вас
письма, я поеду вместе с вами. Одной вам будет смертельно скучно, признайтесь.
Она засмеялась.
- Я была уверена, что вы мне это предложите, - сказала она.
- И вы заранее решили согласиться?
- Признаюсь, да. По правде сказать, я вас очень люблю.
- Спасибо.
- И кто знает, может, мы никогда больше не увидимся! Итак, договорились:
мы уезжаем завтра.
- Завтра... и каким поездом?
- Утренним, восьмичасовым. Ну, я убегаю.
- Уже?
- Я ужасно занята, вы понимаете, последний день... Кстати...
- Что?
- Мы поедем не вместе, а встретимся там случайно...
- Почему?
- Потому что я еду со своими знакомыми.
- Они из Вены?
- Да.
- Вам больше недостаточно вашей чистой совести?
- Они не глупы.
- Тогда сделаем лучше.
- Лучшее - враг хорошего.
- Вместо того чтобы уезжать завтра утром, отправляйтесь завтра вечером.
- Тогда и они поедут вечером - они решили ехать вместе со мной.
- И далеко они так собираются ехать?
- Всего лишь до Брюсселя.
- Постойте, вот что мы сделаем: мы уедем завтра вечером.
- Вы настаиваете?
- Я настаиваю: в конце концов вы сделаете это для меня! Вы не хотите пойти
мне навстречу.
- Вы меня в этом упрекаете?
- Нет, я лишь отмечаю это.
- Ну хорошо, посмотрим.
- Мы уедем вечерним поездом, но не будем встречаться: вы поднимитесь со
своими венскими знакомыми в любой вагон, я за этим прослежу и укажу на вас
одному из служащих. Затем я поднимусь в вагон один. На второй или третьей
станции вы пожалуетесь на духоту, и тогда этот железнодорожный служащий
предложит вам пройти в более свободный вагон; вы согласитесь и пройдете в мой
вагон, где для вас будет вполне достаточно воздуха... и где вы сможете спокойно
спать всю ночь.
- Я смогу там спокойно спать?
- Слово чести.
- Ну что же, такое можно устроить!
- Так вас это устраивает?
- Вполне.
- Тогда до вечера?
- Нет, до завтра.
- Мы обедаем завтра вместе?
- Это невозможно, поскольку я вечером должна обедать с моими венскими
друзьями.
- Так мы увидимся только в поезде?
- Я постараюсь зайти и пожать вам руку днем.
- Заходите.
Я уже начал привыкать к тому, что в ней, облаченной в тафту и шелк, я
находил очаровательного товарища, хотя раньше надеялся обнаружить
привлекательную женщину.
Мы пожали друг другу руки, и она ушла.
На следующий день я получил короткую записку:
"Нет возможности прийти к Вам, так как воюю со своими портнихами и
торговцами модных товаров. Я упаковала столько, что можно будет открыть магазин
в Пеште. Не представляю, как бы я уехала сегодня утром - я ничего бы не успела
сделать.
До вечера. Доброй ночи.
Лилла".
Выражение "Доброй ночи", сильно подчеркнутое, показалось мне весьма
ироничным.
- Доброй ночи! - повторил я. - Однако никто не знает, что этой ночью может
произойти.
Вечером я приехал на вокзал на полчаса раньше, чем предполагал. Не знаю,
представится ли мне когда-нибудь удобный случай, чтобы отблагодарить всех
работников железной дороги за проявленное ко мне внимание с той минуты, как я
оказался в одном из коридоров перед дверью, на которой крупными буквами были
написаны привычные слова:
"ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН".
Отыскав начальника вокзала, я объяснил ему суть дела. Он начал хохотать.
- Это не то, что вы думаете, - сказал я ему.
- Так ли?
- Слово чести!
- Ода! Но в пути...
- Я так не считаю.
- Ну не важно. Удачи!
- Запомните: охотнику не желают удачной охоты.
Я поднялся в свой вагон, в котором начальник вокзала меня наглухо закрыл,
повесив на ручке моей двери табличку, на которой крупными буквами было написано:
"ЗАНЯТО".
Когда я услышал, как пассажиры с шумом спешат занять свои места, я высунул
голову из двери, позвал начальника поезда и, показав ему г-жу Бульовски,
поднимающуюся в вагон в компании ее венских друзей - трех мужчин и четырех
женщин, объяснил ему, о каком одолжении я его прошу.
- Это какая же? - спросил он.
- Самая красивая.
- А, та, что в шляпе наподобие мушкетерской?
- Точно.
- Ну вы и ловкач!
- Вы так думаете?
- Красавица!
- Да, но только не моя.
Начальник поезда лукаво посмотрел на меня и пошел прочь, с сомнением качая
головой.
- Качайте головой сколько хотите, но это так и есть, - сказал я ему,
совершенно раздосадованный тем, что не сумел его убедить в своей непорочности.
Поезд тронулся. Когда он остановился в Понтуазе, уже совсем стемнело. Моя
дверь открылась, и я услышал голос начальника поезда:
- Поднимайтесь, сударыня, это здесь.
Я протянул руку и помог моей прекрасной попутчице подняться на две
ступени.
- О! Вот и вы, наконец! - воскликнул я.
- Время тянулось для вас медленно?
- Конечно, ведь я был один.
- А мне, наоборот, казалось, что время идет медленно, потому что я была не
одна. К счастью, я закрыла глаза и думала о вас.
- Вы думали обо мне?
- А разве нельзя?
- Ну уж я за это вас бранить не буду. А все-таки, какого рода мысли у вас
были обо мне?
- Самые нежные.
- Ах, вот как!
- Да, и я вас уверяю, что я вам в высшей степени признательна за то, как
вы себя со мной ведете.
- Неужели?
- Уверяю вас.
- Это в порядке вещей. Вот только когда вы окажетесь в Вене, вы надо мной
посмеетесь.
- Нет, ведь я не только честная женщина, но, полагаю, еще и умная женщина...
- А я умный мужчина, как по-вашему?
- Со всеми и для всех - да. - А для вас?
- Для меня вы еще лучше: вы добрый человек. Теперь поцелуйте меня и
пожелайте мне спокойной ночи - я чувствую себя очень усталой.
Уж не знаю на какой манер я ее поцеловал - на немецкий или английский. Она
же подарила мне поцелуй, который для любой француженки означал бы очень много, а
затем спокойно устроилась в своем уголке.
Я смотрел на нее, пытаясь убедить себя в том, что если мужчина
неуважительно ведет себя по отношению к женщине, то, несомненно, она сама этого
хотела.
Она несколько раз меняла свое положение, тихо ворча, потом открыла глаза
и, глядя на меня, сказала:
- Определенно мне будет удобнее, если я положу голову вам на плечо.
- Вам, возможно, и будет лучше, - ответил я ей, смеясь, - но вот мне точно
будет хуже.
- Так вы мне отказываете?
- Черт возьми, и не думал.
Мы сидели напротив друг друга. Я пересел к ней. Она сняла свою шляпу,
повязала на шею шелковый платок, устроилась у меня на плече и через мгновение
спросила:
- Мне так очень удобно, а вам?
- У меня на этот счет нет своего мнения.
- Ну, тогда до завтра, может, оно у вас появится. Утро вечера мудренее.
Она сделала еще несколько движений, устраиваясь, словно птица, которая
прячет голову под крыло, нашла своей рукой мою и тихонько ее пожала, желая мне
спокойной ночи, пошевелила губами, пробормотав что-то невнятное, и заснула.
Мне никогда раньше не приходилось испытывать столь необычное чувство, как
то, что я пережил, когда волосы этого очаровательного создания коснулись моих
щек, а на своем лице я ощутил ее дыхание. Ее лицо приобрело такое детское,
невинное и спокойное выражение, какого я до этого не видел ни у одной женщины,
спавшей у меня на груди.
Я долго разглядывал ее, а потом мало-помалу мои глаза стали то
закрываться, то открываться. Я приложил к ее лбу губы, прошептав, в свою
очередь: "Спокойной ночи! " - и заснул тихим и сладостным сном.
В Валансьене начальник поезда лично открыл наш вагон, прокричав:
- Валансьен, стоянка двадцать минут!
Мы одновременно открыли глаза и засмеялись.
- По правде сказать, я никогда раньше так сладко не спала, - сказала
Лилла.
- То, что я вам отвечу, откровенно говоря, не очень галантно: но я тоже.
- Вы очень милый человек, - сказала она, - и у вас есть большое
достоинство.
- Какое?
- Вы остаетесь загадкой, и это готовит сюрпризы тем, кто с вами
знакомится.
- Вы обещаете оправдать меня в глазах Сапфира?
- Клянусь это сделать.
- И пришлете мне клиенток?
- О, вот этого не будет, я вас в этом заверяю.
- Однако, если бы я вел себя с теми, кого вы рекомендуете, так же как с
вами?
- Меня бы это сильно огорчило.
- А если бы я вел себя совсем по-другому?
- Я была бы ужасно рассержена.
- Так что же вы предпочитаете в конце концов?
- Бесполезно вам об этом говорить, поскольку я никого не буду вам
рекомендовать.
- Вы будете выходить или останетесь?
- Я остаюсь, мне очень хорошо. Только позвольте мне изменить положение и
устроиться на вашем правом плече.
- Вы находите, что я, как святой Лаврентий, уже достаточно поджарился с
левой стороны, не так ли? Хорошо, действуйте.
Она примостилась на моем правом плече так же, как раньше на левом, снова
заснула и не просыпалась уже до Брюсселя.
- Вы будете выходить? - спросила она.
- А что скажут ваши венские знакомые, увидев нас вместе?
- Действительно, я о них и забыла. Где вы обычно останавливаетесь?
- В гостинице "Европа"; но там обо мне сложилось столь плохое мнение, что
ради вас я предпочел бы поехать в другое место.
- Выбирайте.
- Тогда - гостиница "Швеция".
- Хорошо. Так как вы приедете раньше меня, ведь у меня десять или
двенадцать чемоданов, подберите мне комнату.
- Будьте спокойны.
- Вы меня не поцелуете?
- Нет, черт возьми, вы сами меня поцелуете, если вам так этого хочется.
- Вы безусловно самый настойчивый из всех, кого я знала! - сказала она.
И она меня поцеловала, заливаясь смехом.
Час спустя она была в гостинице "Швеция". Проводив ее в приготовленную для
нее комнату, я вежливо поцеловал ей руку и удалился, бормоча:
- Как было бы замечательно, если бы можно было иметь женщину-друга!
Излишне говорить, что я снял себе комнату на той же лестничной площадке.
Я принял ванну и заснул.
Проснувшись, я справился о своей попутчице. Она уже ушла и занялась
отправкой своих десяти или двенадцати чемоданов, которые должны были следовать
малой скоростью, в то время как она будет совершать свое артистическое турне в
поисках г-жи Шредер.
Как все артисты, привыкшие к быстрым переездам, моя попутчица отличалась
тем, что была не более обременительной, чем мужчина: она собирала и упаковывала
свои чемоданы, набивала и закрывала свои дорожные сумки и всегда была готова за
пять минут до назначенного срока, о чем никогда не следует просить ни одну
светскую женщину.
Пока я справлялся о ней, она вернулась.
- Признаться, - сказал я ей, - мне подумалось, что вы упорхнули.
- Да так и было.
- Но я подумал, что навсегда.
- Я похожа по натуре на ласточку - всегда возвращаюсь в свое гнездо.
- Что же вы сделали?
- Я отправила все свои чемоданы и получила за них квитанции. В итоге у
меня осталось только платье, что на мне, еще одно в сумке и шесть рубашек. Ни
один студент не сделал бы лучше, уверяю вас.
- И когда вы уезжаете?
- Когда вы пожелаете.
- Однако вы хотите посмотреть Брюссель?
- А что стоит смотреть в Брюсселе?
- Церковь святой Гудулы, площадь Ратуши, пассаж святого Губерта.
- Что еще?
- Еще Зеленую аллею.
- А еще?
- Вот, пожалуй, и все.
- Хорошо, отведите меня в какой-нибудь кабачок, и я угощу вас завтраком.
- Вы?
- Да... Отправка чемоданов обошлась мне дешевле, чем предполагалось, и
теперь я богачка. Что здесь едят?
- Остендских устриц, копченую говядину, раков.
- А что пьют?
- Фаро и ламбик.
- Давайте выпьем фаро и ламбик и поедим раков, копченую говядину и
остендских устриц.
- Согласен.
И мы отправились в кабачок.
Уверяю вас, что, если бы на моей приятельнице были брюки и редингот вместо
платья и пальто с капюшоном, я пал бы жертвой самообмана и пребывал в
уверенности, что являюсь наставником приятного молодого человека, а не кавалером
хорошенькой женщины.
Мы позавтракали, потом посетили церковь святой Гудулы, пассаж святого
Губерта и площадь Ратуши, прогулялись по Зеленой аллее и вернулись в гостиницу
"Швеция".
- Итак, мы увидели в Брюсселе все заслуживающее внимания? - спросила меня
попутчица.
- Все, кроме Музея.
- А что в этом Музее?
- Четыре или пять великолепных полотен Рубенса и два или три дивных
полотна Ван Дейка.
- Почему вы не сказали мне об этом сразу?
- Я забыл.
- Ну и гид! .. Пойдемте осматривать Музей.
Мы пошли в Музей. Замечательная актриса, которая знала Шекспира так же
хорошо, как Шиллера, Виктора Гюго -как Шекспира, Кальдерона - как Виктора Гюго,
знала и Рубенса и Ван Дейка - как Кальдерона и рассуждала о живописи так же, как
о театре.
Мы провели в Музее добрых два часа.
- И что же еще осталось мне увидеть в столице Бельгии? - спросила она,
выйдя из него.
- Госпожу Плейель, если хотите.
- Госпожу Плейель! Госпожа Плейель - знаменитая артистка, о которой мне
столько говорил Лист?
- Она самая.
- Вы с ней знакомы?
- Прекрасно.
- И вы можете меня ей представить?
- Через полчаса.
- Извозчик!
И моя восторженная венгерка подала знак кучер
...Закладка в соц.сетях
