Жанр: Классика

Госпожа де шамбле

сторінка №8

е обращал внимания на подобные мелочи - оно было всецело
поглощено ею.
Эдмея разговаривала с Зоей, вероятно, обо мне, так как, заметив меня, обе
женщины сразу умолкли. Госпожа де Шамбле, как всегда, грустно улыбалась.
Ее едва заметная холодная улыбка напомнила мне луч зимнего солнца. Графиня
переоделась: утром на ней было платье жемчужно-серого цвета с
черными кружевными оборками и шляпа из рисовой соломки, а сейчас она была
с непокрытой головой, с венком из живых барвинков, в платье белого крепа,
опоясанном гирляндой из тех же цветов, что украшали ее волосы.
К тому же на ней не было никаких драгоценностей. Подобный наряд могла бы
носить даже крестьянка, обладающая хорошим вкусом.
Я подошел к г-же де Шамбле. Видимо, безмятежное состояние, в котором я
пребывал, отражалось на моем лице, так как графиня посмотрела на меня с
удивлением.
- Мне сказали, что распорядок заранее утвержден, сударыня. Вы его
одобряете? - спросил я.
- Вы имеете в виду кадриль?
- Да, ведь в данный миг это самое важное дело, не так ли? Госпожа де
Шамбле сделала необыкновенно грациозное движение головой и в то же время
улыбнулась с бесконечной грустью.
- Я танцую с новобрачным, - произнесла она, - а затем вы танцуете со мной.
- После чего вы удалитесь, не так ли?
- У меня слабое здоровье, - ответила графиня, - и мне не советуют ложиться
спать слишком поздно.
Я достал часы и сказал:
- Сейчас всего лишь девять.
- О! У нас впереди еще два часа! - воскликнула графиня. - Сегодня
праздник, и доктор простит мне это отступление от правил.
- Доктор простит, а другие?
- Другие? - переспросила Эдмея.
- Увы! - продолжал я. - Вы знаете, о ком я говорю. Графиня вздохнула и
опустила голову.
- Где же Грасьен? - воскликнула она. - Пойдемте танцевать!
Между тем Грасьен пытался надеть перчатки - ни Прово, ни Жувен не
предусмотрели руки размера девять с половиной.
Ему удалось натянуть их лишь после того, как был сделан разрез между
большим и указательным пальцами.
Грасьен довольно непринужденно протянул руку графине. (Доброта г-жи де
Шамбле придавала уверенности самым робким, и они становились более
обходительными.)
Мы приготовились танцевать, но никто не последовал за нами.
- Что же вы? - спросила г-жа де Шамбле, глядя на остальных гостей Грасьена
и Зои.
- Ну нет! - вскричал какой-то крестьянин.
- О! Если госпожа графиня позволит, - возразил другой, - мы все же пойдем
танцевать.
- Конечно, она позволит, - вмешался Грасьен. - Ну-ка, живо по местам!
Танцоры устремились к своим партнершам. Видимо, каждый выбрал себе пару заранее,
и поэтому путаницы не возникло.
Две скрипки в сопровождении корнет-а-пистона заиграли, и пары слились в
танце.
Как странно устроен этот мир! Среди двадцати пяти - тридцати гостей,
приглашенных на бал, только одна женщина, в глазах простонародья, была наделена
всем необходимым для счастья - молодостью, знатным происхождением, богатством и
красотой, но стоило лишь взглянуть на это несчастное создание, чтобы понять без
слов, что она охотно променяла бы свое будущее, а заодно и, будь это возможно,
прошлое, на судьбу самой бедной из крестьянок, танцевавших рядом с ней.
И все же, казалось, графиня понемногу оживает от прикосновения моих рук,
вздрагивавших всякий раз, когда они касались ее руки; она поднимала голову и
встряхивала ею, подобно дереву, стряхивающему со своих листьев утреннюю росу; ее
бледное лицо слегка порозовело, глаза засверкали, и стало ясно, что из этой
искры может разгореться огонь. Я видел, как статуя постепенно превращается в
женщину и по мраморному телу упорно разливается горячая кровь.
Когда кадриль закончилась, графиня стала танцевать со мной, а не напротив
меня, как было решено.
Она сама взяла меня за руку, не ожидая приглашения и явно стараясь
обращаться со мной как с хорошим знакомым или даже другом.
Но судя по тому, как трепетала ее рука, дрожал ее голос, блуждал ее
взгляд, было нетрудно заметить, что я для нее скорее чужой, чем друг.
Я не смел надеяться, что Эдмея меня полюбила, но был уверен, что она уже
опасается меня.
Я понимал, что, танцуя с ней, лучше молчать, чем беседовать о всяческих
пустяках.
Поэтому во время кадрили мы перекинулись всего несколькими фразами. Тому,
кто услышал бы нас в этот миг, было бы нелегко вникнуть в смысл наших речей.

У нас уже возник свой тайный язык, и мы могли говорить на нем в
присутствии посторонних, не опасаясь, что нас поймут.
После танца я проводил графиню на место.
- Итак, вы собираетесь удалиться в одиннадцать - стало быть, через час? -
спросил я.
- Да, - сказала она.
- Вас ждет экипаж?
- Нет. Мы всего лишь в пятистах шагах от усадьбы, и у меня есть накидка. К
тому же я не могла приехать в карете на свадьбу бедной крестьянки.
- Я вижу, сколько же деликатности в вашем сердце. Но как же вы вернетесь
домой?
- Я попрошу Грасьена проводить меня.
- А если бы вас проводил я, вы сочли бы это очень неприличным?
Эдмея посмотрела на меня и сказала:
- Нет, мне очень хорошо с вами.
- Но другим это не понравилось бы, не так ли?
- Возможно.
- Кто-нибудь еще мог бы сопровождать нас.
- Кто же?
- Жозефина, ваша кормилица, хранительница усадьбы Жювиньи.
- Вы правы.
- Значит, я могу вас проводить домой?
- Да.
- Благодарю. Мне хочется сказать вам так много, но я боюсь, что забуду все
слова, когда окажусь с вами наедине.
- Говорите или молчите, - произнесла графиня с улыбкой, - молчание друга
не менее приятно, чем его слова.
- Однако для этого надо понимать молчание не хуже слов.
- Порой молчание красноречивее слов, и оттого оно временами даже более
опасно.
- Чтобы согласиться с этим воззрением, следует допустить, что между людьми
существуют магнетические токи.
- Они действительно существуют, - сказала графиня.
- Вы так полагаете?
- Я в этом уверена.
- А если бы я попросил вас это обосновать?
- Я бы предоставила вам одно доказательство, которое, вероятно, должна
была бы сохранить в тайне.
- Что же это за доказательство?
- Вчера, когда вы вошли в церковь, я стояла на коленях и молилась.
- О! Я узнал вас сразу же, как только увидел.
- А я заранее знала, что вы придете.
- Знали, что я приду?
- Вы являлись мне, но не совсем отчетливо, словно в полумраке.
- И все же, увидев меня в церкви телесным зрением, вы вздрогнули, как
будто не ожидали моего появления.
- Временами мои скрытые способности меня пугают. Если бы я родилась в
Шотландии, там считалось бы, что я наделена ясновидением.
- Стало быть, вы верите своему первому чувству?
- Пожалуй. С первого взгляда я испытываю к людям симпатию или антипатию.
- Неужели первоначальное впечатление никогда не меняется?
- Мне еще ни разу не доводилось признать свою ошибку. Более того, я
предчувствую, какое влияние должен оказать тот или иной человек на мою жизнь:
благотворное или роковое.
- Это божественный дар; таким образом, вы можете не наживать врагов и
окружать себя друзьями.
Графиня покачала головой:
- Женщина в нашем обществе скована столь жесткими рамками, что ей самой
нелегко и доставить себе радость, и избежать несчастья.
- Могу ли я надеяться, что ваши предчувствия отнесли меня к разряду тех,
кто призван оказать на вашу жизнь благотворное влияние?
- Я чувствую, что однажды вы окажете мне большую услугу, но пока не знаю
какую.
- Не могли бы вы уточнить?
Графиня напрягла свою волю, и на миг ей удалось сосредоточиться.
- Я вижу воду, огонь, железо... нет, ничего подобного... - пробормотала
она, - и все же мне кажется, что вам суждено спасти меня от смерти.
- Дай-то Боже! - вскричал я с таким пылом, что Эдмея улыбнулась и
приложила палец к губам, призывая меня говорить не так громко и страстно.
- Теперь кругом ночь, темно... я ничего не вижу, - продолжала она, - помоему,
я нахожусь в каком-то подвале или склепе.
Затем графиня произнесла с улыбкой:
- Если бы я заснула, мне удалось бы увидеть больше.
- Вы видите вещие сны? - спросил я.
- Да, в юности я была подлинной сомнамбулой - по крайней мере, так
утверждала моя мачеха. Десятки раз я придумывала во сне необыкновенные узоры или
превосходные рисунки, но объяснить это могла только работой сновидения, о чем у
меня не сохранялось никаких воспоминаний.

- Мне хочется испробовать на себе, - сказал я, - могу ли я оказать на вас
какое-нибудь воздействие.
- Даже не пытайтесь, - ответила Эдмея, - я прошу вас.
- Никогда?
- Только если я сама попрошу вас об этом.
- Могу ли я надеяться, что вы когда-нибудь прибегнете к моей помощи?
- Возможно, но дайте мне честное слово, что вы никогда тайком не
воспользуетесь признанием, которое я вам только что сделала, и не обратите его
против меня.
- Никогда, клянусь честью. Графиня протянула мне руку.
Когда часы пробили половину одиннадцатого, Эдмея встала.
- Уже? - воскликнул я.
- Вы здесь единственный человек, с кем мне приятно разговаривать, но я не
могу говорить с вами бесконечно, поэтому мне лучше вернуться домой.
- Когда мы расстанемся, буду ли я еще какое-то время присутствовать в
ваших мыслях?
- Если я скажу вам "нет", вы мне все равно не поверите. Мысль - это самый
стойкий металл на свете: разлука ей не вредит и расстояния против нее бессильны.
Она простирается за горизонт и уходит в бесконечность, легко преодолевает горы,
реки и моря. Оставьте кусочек своей мысли в моей руке и совершите кругосветное
путешествие в восточном направлении - вернувшись с западной стороны, вы сможете
соединить кончик мысли, оставшийся у вас, с тем, что сохранит моя рука.
- Теперь вы можете приказать мне уехать от вас на тысячу льё - после
подобных слов разлука больше не страшна.
- Неужели, - произнесла графиня, поднимая глаза к Небу, - нет на свете
такого места, где люди рано или поздно встречаются и уже никогда не расстаются?
- Вы сущий ангел и стремитесь жить подобно ангелам, а меня тяжесть тела
приковывает к земле. Если вы улетите раньше меня, протяните мне руку, а то я не
смогу за вами угнаться.
Госпожа де Шамбле встала и взяла меня под руку; тут же к ней подбежала
Зоя.
- Вы уже уходите, госпожа графиня? - спросила молодая женщина.
- Да, - ответила Эдмея.
Затем, положив руку на голову Зои, она сказала:
- Мое бедное дитя, прими пожелание от женщины, которая любит тебя как
сестра и даже больше - как мать. Будь счастлива! Провидение даровало вам с
Грасьеном взаимную любовь - главный и наиболее прочный залог долговременного
счастья. До чего же счастливы те, что, держась за руки, могут сказать у алтаря,
где священник благословляет их от имени Бога: "Господи, мы любим друг друга! "
Графиня поцеловала Зою в лоб, протянула руку Грасьену, кивнула на прощание
другим гостям, приказала жестом Жозефине следовать за нами и вышла из залы,
опираясь на мою руку.

* XIV

На протяжении трети пути я не проронил ни слова. Госпожа де Шамбле тоже
молчала, но было ясно, что каждый из нас старается проникнуть, насколько это
возможно, в мысли другого.
- Только что вы были счастливы, отчего же теперь грустите? - внезапно
спросила графиня.
- Не грущу, а просто задумался, - ответил я.
- Вы не расскажете мне, о чем?
- О! С большим удовольствием.
- Я вас слушаю, - сказала Эдмея. И она замедлила шаг.
- Примерно год назад, - начал я, - меня постигло величайшее из людских
несчастий: я видел, как умирала моя мать.
- Господь избавил меня от такого испытания, - произнесла графиня, - моя
мать умерла вскоре после того, как родила меня.
- Под бременем своего горя я решил, что в жизни больше не осталось для
меня ни единой радости. Мне казалось, что могила матушки находится в самом моем
сердце и зияющая бездна поглотит все лучезарные и призрачные мечты, которые
ниспошлет мне Господь. Я пролил все слезы, какие были в моих глазах. Я испил всю
горечь, пока моя усталая рука не отстранила от моих губ чашу - впервые моя
скорбь испытала пресыщение. Простившись с тем, что напоминало мне бедную
матушку, я отправился на поиски иных картин, столь же унылых, как моя душа. Я
просил у моря шторма, чтобы сравнить его со своими душевными бурями, и понял,
что в человеке сокрыты более глубокие пучины, чем в стихии. Затем, осознав, что
угрюмые берега наскучили моему взору и бурный океан утомил мой слух, я принялся
искать спокойные дали, где ветер шелестит листвой осин и ручьи струятся под
сенью плакучих ив, но эти красоты не разогнали моей грусти, а лишь навеяли сон
на мою скорбь. Именно тогда я впервые увидел вас, сударыня. Вы явились передо
мной как печальный дух, но прилетели на лазурных крыльях надежды! Моя грудь
вновь обрела нежные вздохи, а губы снова научились улыбаться. Еще недавно я
полагал, что способен улыбаться лишь сквозь слезы, но в очередной раз ошибся - в
один прекрасный день на моих устах заиграла улыбка, а стон не смог вырваться из
груди и затаился в глубине моей души. Наконец, вчера, сегодня и в этот вечер я
забыл обо всем, и новое, неведомое до сих пор и неожиданное блаженство осушило
мои последние слезы. Как ни странно, я не сожалею о своих былых страданиях; я
оказался на шумном празднике и принял участие в торжестве; веселые звуки музыки
ласкали мой слух, и я, почтительный сын, готовивший себя к вечному трауру, тоже
вкусил свою долю всеобщей радости и удовольствий. Вот о чем я размышлял, когда
вы, сударыня, решили, что я загрустил, хотя до этого видели меня счастливым. Но
то, что показалось вам унынием, всего лишь задумчивость.

- Счастливы те, кому Небо посылает страдания, поддающиеся утешению! -
воскликнула графиня.
- А разве есть безутешные страдания?
- По крайней мере, существует неизлечимая боль.
- Я полагал, что такова скорбь по умершей матери.
- Это не так, ведь вы верите в бессмертие души?
- Я не смею верить, а лишь уповаю на это.
- Так вот, если дух тех, кто нас любил, продолжает жить, то, несомненно,
этот дух сохраняет по отношению к нам всю ту любовь, что наполняла прежде их
сердца.
- Да, к тому же любовь, очищенную небесным огнем.
- Ваша матушка вас любила?
- Любовь матери - это единственное, что может соперничать с могуществом
Бога.
- Ну, и разве способна такая любовь требовать от вас вечных страданий?
Тот, кто, навеки уходя в мир иной, внушает своим близким безутешную скорбь, не
испытывает к ним подлинной любви. Ваша матушка всегда незримо шествует впереди
вас, подобно тем божествам, которых древние поэты изображают окутанными облаком.
Это она заставила вас покинуть комнату усопшей и уехать к морю, это она оставила
вас наедине со стихией, развеяла своим неуловимым дыханием ваши мрачные мысли,
осушила своей невидимой рукой ваши слезы и препроводила вас по все более
приятной и привлекательной дороге от суровых морских берегов в наши тихие
зеленеющие края. Эта божественная тень, постепенно исцелявшая вашу душу,
стремилась к одному: увести вас от преддверия своей могилы и вернуть к сияющим
радостям жизни. И вот теперь вы к ним снова вернулись или, по крайней мере, вам
так кажется. Неужели вы думаете, что покойная сожалеет о вашей былой печали,
требует от вас новых страданий и жаждет слез? Нет, ваша матушка здесь, она
сопровождает вас, радуясь вашему состоянию, и только шепчет: "Будь счастлив, сын
мой! Будь счастлив! "
- Ах, - вскричал я, - вы совершенно правы, вы и вправду ясновидящая!
Я был готов заключить в объятия чистый и прозрачный ночной воздух,
восклицая при этом: "Матушка! Матушка! "
Мы снова замолчали и, не проронив больше ни единого слова, дошли до
прелестной церкви Нотр-Дам-де-ла-Кутюр с зубчатой ажурной колокольней,
возвышавшейся в темноте на своем скальном пьедестале.
- Мы обойдем церковь или пройдем через кладбище? - спросил я графиню. -
По-моему, обе дороги ведут к усадьбе.
- Давайте пройдем через кладбище, - ответила г-жа де Шамбле, - я хочу вам
кое-что показать.
Мы стали подниматься по лестнице из двадцати ступеней, которая вела на
сельское кладбище, не имевшее ни ворот, ни ограды: оно словно намекало на то,
что от смерти, как сказал поэт, "не спасут ни охрана, ни решетки, ни стены". На
середине лестницы я попросил Эдмею остановиться.
- Прислушайтесь, - произнес я.
В воздухе разливались дивные звонкие рулады.
- Это мой соловей, - сказала графиня.
- Как! Ваш соловей?
- Да, я нашла его два года назад, когда он выпал из гнезда, подобрала и
выходила. Когда у птички стали подрастать перышки, я начала носить ее на
кладбище и сажать на один из кустов. Постепенно соловей привык к этому месту и,
когда я поняла, что он может обходиться без моей помощи, оставила его там. Я
видела его все лето, но тогда он еще не пел. Зимой соловей улетел, но весной,
придя однажды в церковь майским утром, я внезапно услышала пение: это был мой
питомец!
Поднявшись по лестнице, мы прошли позади церкви и направились к тому
кусту, откуда доносились мелодичные звуки.
В первый раз, когда я был здесь, птица умолкла при моем появлении, но на
этот раз она продолжала петь, как будто узнала свою приемную мать.
Эдмея остановилась в нескольких шагах от стены, возле которой рос тот
самый куст, напротив пустыря, заросшего плакучими ивами и усеянного такими же
барвинками, что украшали ее волосы и платье.
- Почему же, - спросил я графиню, - вы избрали кладбище для дома своего
соловья?
- Это и мой дом тоже, - ответила г-жа де Шамбле со своей неизменно
печальной улыбкой.
- Я вас не понимаю.
- Вы не понимаете, что это место понравилось мне потому, что усадьба
Шамбле находится в двухстах шагах отсюда, и церковь Нотр-Дам-де-ла-Кутюр - это
наша церковь, а кладбище, соответственно, наше кладбище. Вы не понимаете, что,
когда мне было грустно, я говорила: "Как хорошо, наверное, лежать у этой стены,
под сенью этих ив и барвинков, похожих на звезды; как хорошо, должно быть, спать
здесь вечным сном! " Вы не понимаете, что я купила тут участок и приказала
подготовить на нем склеп, а затем на всякий случай поместила сюда соловья?
- О Эдмея! - вскричал я, сжимая руки графини. Госпожа де Шамбле не
заметила, что я назвал ее по имени, и продолжала:
- Полно! Это просто меры предосторожности. С таким же успехом можно
написать завещание либо исповедаться, но всякий священник или нотариус скажут
вам: от этого не умирают.

- В любом случае, - сказал я, пытаясь улыбнуться, - ваш соловей вам
изменил.
- Каким образом?
- Посмотрите, этот куст стоит на другом участке. Птица предпочла другую
могилу - к счастью, не вашу.
- Да, - промолвила графиня, - соловей предпочел могилу бедной, красивой,
милой и кроткой девушки. Ей очень не хотелось умирать в пятнадцать лет, но такой
уж характер у смерти - эта злодейка неумолима. Мы положили Адель здесь в прошлом
году. Она очень меня любила и, умирая на моих руках, обратилась ко мне с двумя
просьбами; первая из них - похоронить ее как можно ближе к тому месту, где
когда-нибудь похоронят меня... Вот почему мой соловей поет на ее могиле. Я
одолжила его покойной, но однажды заберу у нее.
- О Господи! - воскликнул я. - Как вы можете предаваться столь грустным и
мрачным мыслям?
Эдмея улыбнулась:
- Кто вам сказал, что эти мысли не радуют меня по-своему? К тому же этот
друг мертвых знает, что он принадлежит не бедняжке Адели, а мне. Вы сейчас сами
увидите.
Графиня отошла от меня и направилась к могильному камню, выступающему над
землей.
Я хотел последовать за ней.
- Нет, - сказала Эдмея, - оставайтесь здесь, а то вы можете вспугнуть
соловья.
Я остался на месте.
Графиня подошла к надгробию и прилегла на него, облокотившись на камень.
Соловей тотчас же покинул свой куст, перелетел на ветку ивы, расположенную
прямо над головой графини, и снова принялся петь.
В тот же миг из-за облака показалась луна и озарила своим светом деревья,
надгробие и распростертую на нем женщину.
Она лежала так неподвижно и казалась столь бледной, что я вздрогнул,
бросился к ней и поднял ее, заключив в объятия.
- О, довольно! - воскликнул я. - Не будем больше искушать Бога!
Я повел Эдмею прочь от могилы, в сторону дороги. Птица, испугавшись меня,
улетела.
- Пойдемте! Пойдемте! - сказал я. - Я не хочу, чтобы вы здесь
задерживались.
Эдмея позвала Жозефину. Старушка стояла на коленях на безымянной могиле,
где не было ни креста, ни кустика, ни плакучей ивы, ни соловья. И все же она
отыскала это место в траве среди других могил.
Здесь покоился ее муж.
Она догнала нас у входа или, скорее, у выхода с кладбища, и мы продолжали
свой путь к усадьбе.
- О чем же еще попросила вас Адель перед смертью? - вскоре спросил я
графиню.
- Написать ей эпитафию.
- Тогда это те самые стихи, что я прочел на могиле; они остались в моей
памяти - вернее, в моем сердце:
Пятнадцать лет всего ей минуло б весною, Но до весны она, увы, не дожила.
Стань пухом ей, земля, и не дави собою, При жизни ведь Адель пушинкою была!
- Эти стихи, - перебила меня графиня, - плохо выражают то, что мне
хотелось сказать, вот и все.
Теперь Вы понимаете, друг мой, какие бездны поэзии и печали таились в ее
душе?
Мы снова умолкли и, не проронив ни слова, подошли к воротам усадьбы.
Я почувствовал, что пора откланяться.
- Сударыня, - сказал я, - прежде чем расстаться с вами - увы! Бог весть
насколько, - я хочу вернуть вам одну вещь.
- Какую вещь? - удивилась графиня.
Я снял с шеи кольцо, которое она дала мне для сельских погорельцев, снял
его с цепочки и протянул Эдмее.
- Вот это кольцо, - сказал я.
Графиня вздрогнула, и, если бы было светло, я, наверное, увидел бы, как
она покраснела.
- Оно мне больше не принадлежит, - произнесла Эд-мея, - я отдала его вам.
- Да, - ответил я, - но мне неловко держать его у себя.
- Почему?
- Кольцо предназначалось не мне, а деревенским погорельцам.
- Но ведь вы возместили им стоимость кольца?
- Конечно, сударыня.
- В таком случае, вы исполнили мое пожелание. Кольцо все равно бы ктонибудь
купил, но вы опередили других. Я предпочитаю, чтобы оно находилось в
руках друга, а не постороннего человека.
- Однако, сударыня, - возразил я, - как видите, кольцо находилось не в
руках друга, а... у его сердца!
- Пусть оно там и останется.

Графиня уже собиралась пройти за решетчатые ворота, которые придерживала
Жозефина, но я удержал ее.
- Сударыня, - сказал я, дрожа всем телом, - позвольте дать вам что-то
взамен.

Графиня нахмурилась.
- О, подождите! - воскликнул я.
- Я жду.
- Возьмите этот ключ, - попросил я, протягивая ключ Эдмее.
- Что это такое? - спросила она.
- Ключ от маленькой комнаты, которую вы хотели увидеть в последний раз,
перед тем как граф де Шамбле продал поместье Жювиньи.
- Я не понимаю, - сказала графиня.
- Жозефина вам все объяснит, - ответил я. Почтительно поклонившись Эдмее,
я стал удаляться. Не успел я сделать и тридцати шагов, как услышал нежное слово,
легко преодолевшее пространство.
Графиня прокричала мне вслед: "Спасибо! "

* XV

О друг мой, до чего же упоительны первые впечатления истинной любви, в
каком бы возрасте она нас ни посетила!
Никогда еще я не испытывал столь острого чувства, никогда не был настолько
счастлив, как в ту ночь, когда покидал Эдмею, убежденный, что оставил в ее душе
частицу себя и унося частицу ее в своей душе. Я уходил с прощальным словом
"Спасибо", и оно было подобно венку из роз, возложенному на мое чело.
Я достиг крайнего предела земной жизни: за ним уже открывалось небесное
блаженство.
Как ни странно, чистый источник любви, забивший в моем сердце, не был
замутнен ни единой чувственной мыслью. Госпожа де Шамбле как бы естественно
раздвоилась: тело ее принадлежало мужу, а душа ее была моей.
Тогда мне было этого достаточно. Я был уверен, что не только мой разум
находится во власти мгновений, проведенных с ней, но и я тоже оставил в ее
памяти неизгладимый след. Несмотря на то что в истории с кольцом, покупкой
поместья Жювиньи и домом, подаренным Грасьену, я действовал по наитию, все
получилось не хуже, чем если бы я руководствовался расчетом.
Теперь я не просто пребывал в памяти графини, но и принимал участие в ее
жизни.
Эдмея уже рассказала мне о своем настоящем. В следующий раз, когда мы
встретимся, она должна будет поведать о своем прошлом.
Но когда же мне доведется снова ее увидеть?
Я полагался в этом на Бога, путем столь непредвиденного стечения
обстоятельств уже приблизившего и соединившего наши жизни, которым, скорее
всего, суждено было протекать вдали друг от друга.
Я возвращался той же самой дорогой, по которой мы шли вместе, и мне
казалось, что Эдмея все еще опирается на мою руку. Я снова прошел через
кладбище, где все так же пел соловей и мягкий свет луны проникал сквозь ветви
плакучих ив. Скрестив руки, я смотрел со слезами на глазах на каменное
надгробие, на котором еще недавно лежала графиня, и чувствовал, что мне хочется
попросить Бога лишь об одном: позволить мне заснуть здесь рядом с ней вечным
сном.
До меня доносились пиликающие звуки скрипок и громовые раскаты корнет-апистона.
Я подумал, что пора показаться на глаза танцующим: все видели, как я
уходил с г-жой де Шамбле и теперь надо было, чтобы меня увидели одного.
Я пребывал в состоянии безмятежности; поцеловав на прощание Зою в лоб и
пожав Грасьену руку, я вернулся в гостиницу "Золотой лев".
Ничто больше не удерживало меня в Берне. Я проявил бы неосторожность, если
бы снова попытался увидеть Эдмею, ведь за мной следили зоркие ревнивые глаза, и
нельзя было дать им повод увидеть больше, чем они уже успели заметить.
К тому же, уезжая, я чувствовал себя настолько счастливым, что мог
спокойно, даже в полном одиночестве, ждать, когда случай снова сведет меня с гжой
де Шамбле.
Я не забыл о приглашении графа поохотиться вместе с ним, но помнил ли он
об этом сам?
Охотничий сезон открывался 3 сентября, а теперь было 20 августа -
оставалось подождать каких-нибудь две недели.
Я испытывал странное безразличие по отношению к г-ну де Шамбле. Хотя я не
придерживался строгих нравов, мне всегда глубоко претило волочиться за замужними
дамами. Однако, когда меня охватило глубокое и непреодолимое чувство к графине,
я даже не вспомнил о том, что у нее есть муж, и полностью забыл о сво

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.