Жанр: Классика
Госпожа де шамбле
...е обращал внимания на подобные мелочи - оно было всецело
поглощено ею.
Эдмея разговаривала с Зоей, вероятно, обо мне, так как, заметив меня, обе
женщины сразу умолкли. Госпожа де Шамбле, как всегда, грустно улыбалась.
Ее едва заметная холодная улыбка напомнила мне луч зимнего солнца. Графиня
переоделась: утром на ней было платье жемчужно-серого цвета с
черными кружевными оборками и шляпа из рисовой соломки, а сейчас она была
с непокрытой головой, с венком из живых барвинков, в платье белого крепа,
опоясанном гирляндой из тех же цветов, что украшали ее волосы.
К тому же на ней не было никаких драгоценностей. Подобный наряд могла бы
носить даже крестьянка, обладающая хорошим вкусом.
Я подошел к г-же де Шамбле. Видимо, безмятежное состояние, в котором я
пребывал, отражалось на моем лице, так как графиня посмотрела на меня с
удивлением.
- Мне сказали, что распорядок заранее утвержден, сударыня. Вы его
одобряете? - спросил я.
- Вы имеете в виду кадриль?
- Да, ведь в данный миг это самое важное дело, не так ли? Госпожа де
Шамбле сделала необыкновенно грациозное движение головой и в то же время
улыбнулась с бесконечной грустью.
- Я танцую с новобрачным, - произнесла она, - а затем вы танцуете со мной.
- После чего вы удалитесь, не так ли?
- У меня слабое здоровье, - ответила графиня, - и мне не советуют ложиться
спать слишком поздно.
Я достал часы и сказал:
- Сейчас всего лишь девять.
- О! У нас впереди еще два часа! - воскликнула графиня. - Сегодня
праздник, и доктор простит мне это отступление от правил.
- Доктор простит, а другие?
- Другие? - переспросила Эдмея.
- Увы! - продолжал я. - Вы знаете, о ком я говорю. Графиня вздохнула и
опустила голову.
- Где же Грасьен? - воскликнула она. - Пойдемте танцевать!
Между тем Грасьен пытался надеть перчатки - ни Прово, ни Жувен не
предусмотрели руки размера девять с половиной.
Ему удалось натянуть их лишь после того, как был сделан разрез между
большим и указательным пальцами.
Грасьен довольно непринужденно протянул руку графине. (Доброта г-жи де
Шамбле придавала уверенности самым робким, и они становились более
обходительными.)
Мы приготовились танцевать, но никто не последовал за нами.
- Что же вы? - спросила г-жа де Шамбле, глядя на остальных гостей Грасьена
и Зои.
- Ну нет! - вскричал какой-то крестьянин.
- О! Если госпожа графиня позволит, - возразил другой, - мы все же пойдем
танцевать.
- Конечно, она позволит, - вмешался Грасьен. - Ну-ка, живо по местам!
Танцоры устремились к своим партнершам. Видимо, каждый выбрал себе пару заранее,
и поэтому путаницы не возникло.
Две скрипки в сопровождении корнет-а-пистона заиграли, и пары слились в
танце.
Как странно устроен этот мир! Среди двадцати пяти - тридцати гостей,
приглашенных на бал, только одна женщина, в глазах простонародья, была наделена
всем необходимым для счастья - молодостью, знатным происхождением, богатством и
красотой, но стоило лишь взглянуть на это несчастное создание, чтобы понять без
слов, что она охотно променяла бы свое будущее, а заодно и, будь это возможно,
прошлое, на судьбу самой бедной из крестьянок, танцевавших рядом с ней.
И все же, казалось, графиня понемногу оживает от прикосновения моих рук,
вздрагивавших всякий раз, когда они касались ее руки; она поднимала голову и
встряхивала ею, подобно дереву, стряхивающему со своих листьев утреннюю росу; ее
бледное лицо слегка порозовело, глаза засверкали, и стало ясно, что из этой
искры может разгореться огонь. Я видел, как статуя постепенно превращается в
женщину и по мраморному телу упорно разливается горячая кровь.
Когда кадриль закончилась, графиня стала танцевать со мной, а не напротив
меня, как было решено.
Она сама взяла меня за руку, не ожидая приглашения и явно стараясь
обращаться со мной как с хорошим знакомым или даже другом.
Но судя по тому, как трепетала ее рука, дрожал ее голос, блуждал ее
взгляд, было нетрудно заметить, что я для нее скорее чужой, чем друг.
Я не смел надеяться, что Эдмея меня полюбила, но был уверен, что она уже
опасается меня.
Я понимал, что, танцуя с ней, лучше молчать, чем беседовать о всяческих
пустяках.
Поэтому во время кадрили мы перекинулись всего несколькими фразами. Тому,
кто услышал бы нас в этот миг, было бы нелегко вникнуть в смысл наших речей.
У нас уже возник свой тайный язык, и мы могли говорить на нем в
присутствии посторонних, не опасаясь, что нас поймут.
После танца я проводил графиню на место.
- Итак, вы собираетесь удалиться в одиннадцать - стало быть, через час? -
спросил я.
- Да, - сказала она.
- Вас ждет экипаж?
- Нет. Мы всего лишь в пятистах шагах от усадьбы, и у меня есть накидка. К
тому же я не могла приехать в карете на свадьбу бедной крестьянки.
- Я вижу, сколько же деликатности в вашем сердце. Но как же вы вернетесь
домой?
- Я попрошу Грасьена проводить меня.
- А если бы вас проводил я, вы сочли бы это очень неприличным?
Эдмея посмотрела на меня и сказала:
- Нет, мне очень хорошо с вами.
- Но другим это не понравилось бы, не так ли?
- Возможно.
- Кто-нибудь еще мог бы сопровождать нас.
- Кто же?
- Жозефина, ваша кормилица, хранительница усадьбы Жювиньи.
- Вы правы.
- Значит, я могу вас проводить домой?
- Да.
- Благодарю. Мне хочется сказать вам так много, но я боюсь, что забуду все
слова, когда окажусь с вами наедине.
- Говорите или молчите, - произнесла графиня с улыбкой, - молчание друга
не менее приятно, чем его слова.
- Однако для этого надо понимать молчание не хуже слов.
- Порой молчание красноречивее слов, и оттого оно временами даже более
опасно.
- Чтобы согласиться с этим воззрением, следует допустить, что между людьми
существуют магнетические токи.
- Они действительно существуют, - сказала графиня.
- Вы так полагаете?
- Я в этом уверена.
- А если бы я попросил вас это обосновать?
- Я бы предоставила вам одно доказательство, которое, вероятно, должна
была бы сохранить в тайне.
- Что же это за доказательство?
- Вчера, когда вы вошли в церковь, я стояла на коленях и молилась.
- О! Я узнал вас сразу же, как только увидел.
- А я заранее знала, что вы придете.
- Знали, что я приду?
- Вы являлись мне, но не совсем отчетливо, словно в полумраке.
- И все же, увидев меня в церкви телесным зрением, вы вздрогнули, как
будто не ожидали моего появления.
- Временами мои скрытые способности меня пугают. Если бы я родилась в
Шотландии, там считалось бы, что я наделена ясновидением.
- Стало быть, вы верите своему первому чувству?
- Пожалуй. С первого взгляда я испытываю к людям симпатию или антипатию.
- Неужели первоначальное впечатление никогда не меняется?
- Мне еще ни разу не доводилось признать свою ошибку. Более того, я
предчувствую, какое влияние должен оказать тот или иной человек на мою жизнь:
благотворное или роковое.
- Это божественный дар; таким образом, вы можете не наживать врагов и
окружать себя друзьями.
Графиня покачала головой:
- Женщина в нашем обществе скована столь жесткими рамками, что ей самой
нелегко и доставить себе радость, и избежать несчастья.
- Могу ли я надеяться, что ваши предчувствия отнесли меня к разряду тех,
кто призван оказать на вашу жизнь благотворное влияние?
- Я чувствую, что однажды вы окажете мне большую услугу, но пока не знаю
какую.
- Не могли бы вы уточнить?
Графиня напрягла свою волю, и на миг ей удалось сосредоточиться.
- Я вижу воду, огонь, железо... нет, ничего подобного... - пробормотала
она, - и все же мне кажется, что вам суждено спасти меня от смерти.
- Дай-то Боже! - вскричал я с таким пылом, что Эдмея улыбнулась и
приложила палец к губам, призывая меня говорить не так громко и страстно.
- Теперь кругом ночь, темно... я ничего не вижу, - продолжала она, - помоему,
я нахожусь в каком-то подвале или склепе.
Затем графиня произнесла с улыбкой:
- Если бы я заснула, мне удалось бы увидеть больше.
- Вы видите вещие сны? - спросил я.
- Да, в юности я была подлинной сомнамбулой - по крайней мере, так
утверждала моя мачеха. Десятки раз я придумывала во сне необыкновенные узоры или
превосходные рисунки, но объяснить это могла только работой сновидения, о чем у
меня не сохранялось никаких воспоминаний.
- Мне хочется испробовать на себе, - сказал я, - могу ли я оказать на вас
какое-нибудь воздействие.
- Даже не пытайтесь, - ответила Эдмея, - я прошу вас.
- Никогда?
- Только если я сама попрошу вас об этом.
- Могу ли я надеяться, что вы когда-нибудь прибегнете к моей помощи?
- Возможно, но дайте мне честное слово, что вы никогда тайком не
воспользуетесь признанием, которое я вам только что сделала, и не обратите его
против меня.
- Никогда, клянусь честью. Графиня протянула мне руку.
Когда часы пробили половину одиннадцатого, Эдмея встала.
- Уже? - воскликнул я.
- Вы здесь единственный человек, с кем мне приятно разговаривать, но я не
могу говорить с вами бесконечно, поэтому мне лучше вернуться домой.
- Когда мы расстанемся, буду ли я еще какое-то время присутствовать в
ваших мыслях?
- Если я скажу вам "нет", вы мне все равно не поверите. Мысль - это самый
стойкий металл на свете: разлука ей не вредит и расстояния против нее бессильны.
Она простирается за горизонт и уходит в бесконечность, легко преодолевает горы,
реки и моря. Оставьте кусочек своей мысли в моей руке и совершите кругосветное
путешествие в восточном направлении - вернувшись с западной стороны, вы сможете
соединить кончик мысли, оставшийся у вас, с тем, что сохранит моя рука.
- Теперь вы можете приказать мне уехать от вас на тысячу льё - после
подобных слов разлука больше не страшна.
- Неужели, - произнесла графиня, поднимая глаза к Небу, - нет на свете
такого места, где люди рано или поздно встречаются и уже никогда не расстаются?
- Вы сущий ангел и стремитесь жить подобно ангелам, а меня тяжесть тела
приковывает к земле. Если вы улетите раньше меня, протяните мне руку, а то я не
смогу за вами угнаться.
Госпожа де Шамбле встала и взяла меня под руку; тут же к ней подбежала
Зоя.
- Вы уже уходите, госпожа графиня? - спросила молодая женщина.
- Да, - ответила Эдмея.
Затем, положив руку на голову Зои, она сказала:
- Мое бедное дитя, прими пожелание от женщины, которая любит тебя как
сестра и даже больше - как мать. Будь счастлива! Провидение даровало вам с
Грасьеном взаимную любовь - главный и наиболее прочный залог долговременного
счастья. До чего же счастливы те, что, держась за руки, могут сказать у алтаря,
где священник благословляет их от имени Бога: "Господи, мы любим друг друга! "
Графиня поцеловала Зою в лоб, протянула руку Грасьену, кивнула на прощание
другим гостям, приказала жестом Жозефине следовать за нами и вышла из залы,
опираясь на мою руку.
* XIV
На протяжении трети пути я не проронил ни слова. Госпожа де Шамбле тоже
молчала, но было ясно, что каждый из нас старается проникнуть, насколько это
возможно, в мысли другого.
- Только что вы были счастливы, отчего же теперь грустите? - внезапно
спросила графиня.
- Не грущу, а просто задумался, - ответил я.
- Вы не расскажете мне, о чем?
- О! С большим удовольствием.
- Я вас слушаю, - сказала Эдмея. И она замедлила шаг.
- Примерно год назад, - начал я, - меня постигло величайшее из людских
несчастий: я видел, как умирала моя мать.
- Господь избавил меня от такого испытания, - произнесла графиня, - моя
мать умерла вскоре после того, как родила меня.
- Под бременем своего горя я решил, что в жизни больше не осталось для
меня ни единой радости. Мне казалось, что могила матушки находится в самом моем
сердце и зияющая бездна поглотит все лучезарные и призрачные мечты, которые
ниспошлет мне Господь. Я пролил все слезы, какие были в моих глазах. Я испил всю
горечь, пока моя усталая рука не отстранила от моих губ чашу - впервые моя
скорбь испытала пресыщение. Простившись с тем, что напоминало мне бедную
матушку, я отправился на поиски иных картин, столь же унылых, как моя душа. Я
просил у моря шторма, чтобы сравнить его со своими душевными бурями, и понял,
что в человеке сокрыты более глубокие пучины, чем в стихии. Затем, осознав, что
угрюмые берега наскучили моему взору и бурный океан утомил мой слух, я принялся
искать спокойные дали, где ветер шелестит листвой осин и ручьи струятся под
сенью плакучих ив, но эти красоты не разогнали моей грусти, а лишь навеяли сон
на мою скорбь. Именно тогда я впервые увидел вас, сударыня. Вы явились передо
мной как печальный дух, но прилетели на лазурных крыльях надежды! Моя грудь
вновь обрела нежные вздохи, а губы снова научились улыбаться. Еще недавно я
полагал, что способен улыбаться лишь сквозь слезы, но в очередной раз ошибся - в
один прекрасный день на моих устах заиграла улыбка, а стон не смог вырваться из
груди и затаился в глубине моей души. Наконец, вчера, сегодня и в этот вечер я
забыл обо всем, и новое, неведомое до сих пор и неожиданное блаженство осушило
мои последние слезы. Как ни странно, я не сожалею о своих былых страданиях; я
оказался на шумном празднике и принял участие в торжестве; веселые звуки музыки
ласкали мой слух, и я, почтительный сын, готовивший себя к вечному трауру, тоже
вкусил свою долю всеобщей радости и удовольствий. Вот о чем я размышлял, когда
вы, сударыня, решили, что я загрустил, хотя до этого видели меня счастливым. Но
то, что показалось вам унынием, всего лишь задумчивость.
- Счастливы те, кому Небо посылает страдания, поддающиеся утешению! -
воскликнула графиня.
- А разве есть безутешные страдания?
- По крайней мере, существует неизлечимая боль.
- Я полагал, что такова скорбь по умершей матери.
- Это не так, ведь вы верите в бессмертие души?
- Я не смею верить, а лишь уповаю на это.
- Так вот, если дух тех, кто нас любил, продолжает жить, то, несомненно,
этот дух сохраняет по отношению к нам всю ту любовь, что наполняла прежде их
сердца.
- Да, к тому же любовь, очищенную небесным огнем.
- Ваша матушка вас любила?
- Любовь матери - это единственное, что может соперничать с могуществом
Бога.
- Ну, и разве способна такая любовь требовать от вас вечных страданий?
Тот, кто, навеки уходя в мир иной, внушает своим близким безутешную скорбь, не
испытывает к ним подлинной любви. Ваша матушка всегда незримо шествует впереди
вас, подобно тем божествам, которых древние поэты изображают окутанными облаком.
Это она заставила вас покинуть комнату усопшей и уехать к морю, это она оставила
вас наедине со стихией, развеяла своим неуловимым дыханием ваши мрачные мысли,
осушила своей невидимой рукой ваши слезы и препроводила вас по все более
приятной и привлекательной дороге от суровых морских берегов в наши тихие
зеленеющие края. Эта божественная тень, постепенно исцелявшая вашу душу,
стремилась к одному: увести вас от преддверия своей могилы и вернуть к сияющим
радостям жизни. И вот теперь вы к ним снова вернулись или, по крайней мере, вам
так кажется. Неужели вы думаете, что покойная сожалеет о вашей былой печали,
требует от вас новых страданий и жаждет слез? Нет, ваша матушка здесь, она
сопровождает вас, радуясь вашему состоянию, и только шепчет: "Будь счастлив, сын
мой! Будь счастлив! "
- Ах, - вскричал я, - вы совершенно правы, вы и вправду ясновидящая!
Я был готов заключить в объятия чистый и прозрачный ночной воздух,
восклицая при этом: "Матушка! Матушка! "
Мы снова замолчали и, не проронив больше ни единого слова, дошли до
прелестной церкви Нотр-Дам-де-ла-Кутюр с зубчатой ажурной колокольней,
возвышавшейся в темноте на своем скальном пьедестале.
- Мы обойдем церковь или пройдем через кладбище? - спросил я графиню. -
По-моему, обе дороги ведут к усадьбе.
- Давайте пройдем через кладбище, - ответила г-жа де Шамбле, - я хочу вам
кое-что показать.
Мы стали подниматься по лестнице из двадцати ступеней, которая вела на
сельское кладбище, не имевшее ни ворот, ни ограды: оно словно намекало на то,
что от смерти, как сказал поэт, "не спасут ни охрана, ни решетки, ни стены". На
середине лестницы я попросил Эдмею остановиться.
- Прислушайтесь, - произнес я.
В воздухе разливались дивные звонкие рулады.
- Это мой соловей, - сказала графиня.
- Как! Ваш соловей?
- Да, я нашла его два года назад, когда он выпал из гнезда, подобрала и
выходила. Когда у птички стали подрастать перышки, я начала носить ее на
кладбище и сажать на один из кустов. Постепенно соловей привык к этому месту и,
когда я поняла, что он может обходиться без моей помощи, оставила его там. Я
видела его все лето, но тогда он еще не пел. Зимой соловей улетел, но весной,
придя однажды в церковь майским утром, я внезапно услышала пение: это был мой
питомец!
Поднявшись по лестнице, мы прошли позади церкви и направились к тому
кусту, откуда доносились мелодичные звуки.
В первый раз, когда я был здесь, птица умолкла при моем появлении, но на
этот раз она продолжала петь, как будто узнала свою приемную мать.
Эдмея остановилась в нескольких шагах от стены, возле которой рос тот
самый куст, напротив пустыря, заросшего плакучими ивами и усеянного такими же
барвинками, что украшали ее волосы и платье.
- Почему же, - спросил я графиню, - вы избрали кладбище для дома своего
соловья?
- Это и мой дом тоже, - ответила г-жа де Шамбле со своей неизменно
печальной улыбкой.
- Я вас не понимаю.
- Вы не понимаете, что это место понравилось мне потому, что усадьба
Шамбле находится в двухстах шагах отсюда, и церковь Нотр-Дам-де-ла-Кутюр - это
наша церковь, а кладбище, соответственно, наше кладбище. Вы не понимаете, что,
когда мне было грустно, я говорила: "Как хорошо, наверное, лежать у этой стены,
под сенью этих ив и барвинков, похожих на звезды; как хорошо, должно быть, спать
здесь вечным сном! " Вы не понимаете, что я купила тут участок и приказала
подготовить на нем склеп, а затем на всякий случай поместила сюда соловья?
- О Эдмея! - вскричал я, сжимая руки графини. Госпожа де Шамбле не
заметила, что я назвал ее по имени, и продолжала:
- Полно! Это просто меры предосторожности. С таким же успехом можно
написать завещание либо исповедаться, но всякий священник или нотариус скажут
вам: от этого не умирают.
- В любом случае, - сказал я, пытаясь улыбнуться, - ваш соловей вам
изменил.
- Каким образом?
- Посмотрите, этот куст стоит на другом участке. Птица предпочла другую
могилу - к счастью, не вашу.
- Да, - промолвила графиня, - соловей предпочел могилу бедной, красивой,
милой и кроткой девушки. Ей очень не хотелось умирать в пятнадцать лет, но такой
уж характер у смерти - эта злодейка неумолима. Мы положили Адель здесь в прошлом
году. Она очень меня любила и, умирая на моих руках, обратилась ко мне с двумя
просьбами; первая из них - похоронить ее как можно ближе к тому месту, где
когда-нибудь похоронят меня... Вот почему мой соловей поет на ее могиле. Я
одолжила его покойной, но однажды заберу у нее.
- О Господи! - воскликнул я. - Как вы можете предаваться столь грустным и
мрачным мыслям?
Эдмея улыбнулась:
- Кто вам сказал, что эти мысли не радуют меня по-своему? К тому же этот
друг мертвых знает, что он принадлежит не бедняжке Адели, а мне. Вы сейчас сами
увидите.
Графиня отошла от меня и направилась к могильному камню, выступающему над
землей.
Я хотел последовать за ней.
- Нет, - сказала Эдмея, - оставайтесь здесь, а то вы можете вспугнуть
соловья.
Я остался на месте.
Графиня подошла к надгробию и прилегла на него, облокотившись на камень.
Соловей тотчас же покинул свой куст, перелетел на ветку ивы, расположенную
прямо над головой графини, и снова принялся петь.
В тот же миг из-за облака показалась луна и озарила своим светом деревья,
надгробие и распростертую на нем женщину.
Она лежала так неподвижно и казалась столь бледной, что я вздрогнул,
бросился к ней и поднял ее, заключив в объятия.
- О, довольно! - воскликнул я. - Не будем больше искушать Бога!
Я повел Эдмею прочь от могилы, в сторону дороги. Птица, испугавшись меня,
улетела.
- Пойдемте! Пойдемте! - сказал я. - Я не хочу, чтобы вы здесь
задерживались.
Эдмея позвала Жозефину. Старушка стояла на коленях на безымянной могиле,
где не было ни креста, ни кустика, ни плакучей ивы, ни соловья. И все же она
отыскала это место в траве среди других могил.
Здесь покоился ее муж.
Она догнала нас у входа или, скорее, у выхода с кладбища, и мы продолжали
свой путь к усадьбе.
- О чем же еще попросила вас Адель перед смертью? - вскоре спросил я
графиню.
- Написать ей эпитафию.
- Тогда это те самые стихи, что я прочел на могиле; они остались в моей
памяти - вернее, в моем сердце:
Пятнадцать лет всего ей минуло б весною, Но до весны она, увы, не дожила.
Стань пухом ей, земля, и не дави собою, При жизни ведь Адель пушинкою была!
- Эти стихи, - перебила меня графиня, - плохо выражают то, что мне
хотелось сказать, вот и все.
Теперь Вы понимаете, друг мой, какие бездны поэзии и печали таились в ее
душе?
Мы снова умолкли и, не проронив ни слова, подошли к воротам усадьбы.
Я почувствовал, что пора откланяться.
- Сударыня, - сказал я, - прежде чем расстаться с вами - увы! Бог весть
насколько, - я хочу вернуть вам одну вещь.
- Какую вещь? - удивилась графиня.
Я снял с шеи кольцо, которое она дала мне для сельских погорельцев, снял
его с цепочки и протянул Эдмее.
- Вот это кольцо, - сказал я.
Графиня вздрогнула, и, если бы было светло, я, наверное, увидел бы, как
она покраснела.
- Оно мне больше не принадлежит, - произнесла Эд-мея, - я отдала его вам.
- Да, - ответил я, - но мне неловко держать его у себя.
- Почему?
- Кольцо предназначалось не мне, а деревенским погорельцам.
- Но ведь вы возместили им стоимость кольца?
- Конечно, сударыня.
- В таком случае, вы исполнили мое пожелание. Кольцо все равно бы ктонибудь
купил, но вы опередили других. Я предпочитаю, чтобы оно находилось в
руках друга, а не постороннего человека.
- Однако, сударыня, - возразил я, - как видите, кольцо находилось не в
руках друга, а... у его сердца!
- Пусть оно там и останется.
Графиня уже собиралась пройти за решетчатые ворота, которые придерживала
Жозефина, но я удержал ее.
- Сударыня, - сказал я, дрожа всем телом, - позвольте дать вам что-то
взамен.
Графиня нахмурилась.
- О, подождите! - воскликнул я.
- Я жду.
- Возьмите этот ключ, - попросил я, протягивая ключ Эдмее.
- Что это такое? - спросила она.
- Ключ от маленькой комнаты, которую вы хотели увидеть в последний раз,
перед тем как граф де Шамбле продал поместье Жювиньи.
- Я не понимаю, - сказала графиня.
- Жозефина вам все объяснит, - ответил я. Почтительно поклонившись Эдмее,
я стал удаляться. Не успел я сделать и тридцати шагов, как услышал нежное слово,
легко преодолевшее пространство.
Графиня прокричала мне вслед: "Спасибо! "
* XV
О друг мой, до чего же упоительны первые впечатления истинной любви, в
каком бы возрасте она нас ни посетила!
Никогда еще я не испытывал столь острого чувства, никогда не был настолько
счастлив, как в ту ночь, когда покидал Эдмею, убежденный, что оставил в ее душе
частицу себя и унося частицу ее в своей душе. Я уходил с прощальным словом
"Спасибо", и оно было подобно венку из роз, возложенному на мое чело.
Я достиг крайнего предела земной жизни: за ним уже открывалось небесное
блаженство.
Как ни странно, чистый источник любви, забивший в моем сердце, не был
замутнен ни единой чувственной мыслью. Госпожа де Шамбле как бы естественно
раздвоилась: тело ее принадлежало мужу, а душа ее была моей.
Тогда мне было этого достаточно. Я был уверен, что не только мой разум
находится во власти мгновений, проведенных с ней, но и я тоже оставил в ее
памяти неизгладимый след. Несмотря на то что в истории с кольцом, покупкой
поместья Жювиньи и домом, подаренным Грасьену, я действовал по наитию, все
получилось не хуже, чем если бы я руководствовался расчетом.
Теперь я не просто пребывал в памяти графини, но и принимал участие в ее
жизни.
Эдмея уже рассказала мне о своем настоящем. В следующий раз, когда мы
встретимся, она должна будет поведать о своем прошлом.
Но когда же мне доведется снова ее увидеть?
Я полагался в этом на Бога, путем столь непредвиденного стечения
обстоятельств уже приблизившего и соединившего наши жизни, которым, скорее
всего, суждено было протекать вдали друг от друга.
Я возвращался той же самой дорогой, по которой мы шли вместе, и мне
казалось, что Эдмея все еще опирается на мою руку. Я снова прошел через
кладбище, где все так же пел соловей и мягкий свет луны проникал сквозь ветви
плакучих ив. Скрестив руки, я смотрел со слезами на глазах на каменное
надгробие, на котором еще недавно лежала графиня, и чувствовал, что мне хочется
попросить Бога лишь об одном: позволить мне заснуть здесь рядом с ней вечным
сном.
До меня доносились пиликающие звуки скрипок и громовые раскаты корнет-апистона.
Я подумал, что пора показаться на глаза танцующим: все видели, как я
уходил с г-жой де Шамбле и теперь надо было, чтобы меня увидели одного.
Я пребывал в состоянии безмятежности; поцеловав на прощание Зою в лоб и
пожав Грасьену руку, я вернулся в гостиницу "Золотой лев".
Ничто больше не удерживало меня в Берне. Я проявил бы неосторожность, если
бы снова попытался увидеть Эдмею, ведь за мной следили зоркие ревнивые глаза, и
нельзя было дать им повод увидеть больше, чем они уже успели заметить.
К тому же, уезжая, я чувствовал себя настолько счастливым, что мог
спокойно, даже в полном одиночестве, ждать, когда случай снова сведет меня с гжой
де Шамбле.
Я не забыл о приглашении графа поохотиться вместе с ним, но помнил ли он
об этом сам?
Охотничий сезон открывался 3 сентября, а теперь было 20 августа -
оставалось подождать каких-нибудь две недели.
Я испытывал странное безразличие по отношению к г-ну де Шамбле. Хотя я не
придерживался строгих нравов, мне всегда глубоко претило волочиться за замужними
дамами. Однако, когда меня охватило глубокое и непреодолимое чувство к графине,
я даже не вспомнил о том, что у нее есть муж, и полностью забыл о сво
...Закладка в соц.сетях
