Жанр: Классика
Госпожа де шамбле
...речи я не раз упрекала себя за то, что не
поблагодарила вас как следует от имени людей, которых вы осчастливили. А теперь,
когда вам стало спокойнее на душе, садитесь, сударь, и расскажите, если только
это можно доверить женщине, что привело вас к моему мужу.
- Боже мой, сударыня, - ответил я, - признаться, вопрос о господине де
Шамбле был задан лишь для того, чтобы соблюсти приличия. По правде говоря, мне
хотелось видеть именно вас.
Она встрепенулась.
- Может быть, вы предпочитаете, сударыня, чтобы я употребил другое
выражение? Я приехал к вам по делу.
Госпожа де Шамбле улыбнулась, и я продолжал, ободренный ее улыбкой:
- Сударыня, когда вы любезно разрешили мне принять участие в судьбе вашего
подопечного, я имел честь говорить вам, что вспомню о вас, как только
представится случай совершить благое дело.
Молодая женщина вздрогнула.
- Этот день настал, сударыня. В маленькой безымянной деревушке случилась
беда. В результате пожара почти все дома в ней сгорели. Кюре из Рёйи взялся
собирать пожертвования для пострадавших. Он приходил сегодня к Альфреду, но
моего друга не оказалось дома. Я взял у священника подписной лист и внес деньги,
затем заехал в префектуру за взносом Альфреда, а теперь прошу милости у вас.
Бледные щеки г-жи де Шамбле покрылись ярким румянцем. Мне показалось, что
женщина дрожит, и я увидел, как она вытерла капельки пота, блестевшие у нее на
лбу.
Внезапно она улыбнулась, словно ее осенила какая-то мысль. Сняв с пальца
кольцо с бриллиантом, она встала и протянула его мне со словами:
- Держите, сударь, вот мой взнос.
Я посмотрел на графиню с удивлением.
- Вы отказываетесь? - спросила она.
- Нет, сударыня, - ответил я, - но я вас не понимаю. Это кольцо стоит
пятьсот франков, не считая оправы, которую, полагаю, делал сам Фроман-Мёрис.
Госпожа де Шамбле молчала, по-прежнему протягивая мне кольцо.
- Сударыня, я пришел просить у вас обычное подаяние, - продолжал я, -
вроде того, что кладут в церкви в сумку сборщицы пожертвований. Скажем, один
луидор.
Моя собеседница печально улыбнулась. (Друг мой, мне никогда не забыть этой
улыбки! )
- Господин де Вилье, - промолвила она, - такому человеку, как вы, можно
сказать все; такому сердцу, как ваше, можно довериться.
- Говорите, сударыня.
- Так вот, случается, что женщине, которая не распоряжается своим
состоянием, легче отдать кольцо стоимостью в пятьсот франков, чем... один
луидор.
Госпожа де Шамбле опустила кольцо на мою ладонь и вышла, приложив к глазам
платок.
Прежде чем она закрыла за собой дверь, до меня донеслись звуки рыдания. Я
еще раз оглядел гостиную, и царившая в ней роскошь привела меня в ужас.
- О Господи! - прошептал я. - Возможно ли, чтобы у женщины, которая
принесла своему мужу двухмиллионное приданое, не осталось через четыре года
замужества ни одного луидора для погорельцев! О Боже, Боже! Госпожа де Шамбле
беднее и несчастнее тех страдальцев; она заслуживает сожаления больше, чем те,
кому она дала подаяние!
Приложив кольцо к губам, я выбежал из гостиной. Мне не хватало воздуха, я
задыхался.
Эта женщина ни разу не пожаловалась в письмах своей кормилице, позволяя ей
верить, что она счастлива.
Госпожа де Шамбле и в самом деле была ангелом! ..
В тот же вечер я отнес кюре тысячу франков: четыреста франков от лица
Альфреда и шестьсот франков от имени г-жи де Шамбле. Эти шестьсот франков
составляли стоимость кольца по оценке лучшего ювелира Эврё.
* IX
Я не забыл, что Грасьен, будущий супруг Зои, сказал мне: "Я верю, что
когда-нибудь получу тысячу экю в наследство от американского или индийского
дядюшки, которого у меня нет, и тогда заведу собственное дело".
У меня еще оставалось пять тысяч пятьсот франков от моего выигрыша, и
триста франков, как говорил Грасьен, должна была вернуть мне Зоя.
На следующий день после свидания с г-жой де Шамбле, во время которого я
приподнял край завесы, окутывавшей ее жизнь, что произвело на меня чрезвычайно
сильное впечатление, я выехал в Берне, снова ничего не сказав Альфреду: мне не
хотелось никого посвящать в свои дела.
Впрочем, мой друг, следует отдать ему должное, никогда не задавал
вопросов.
Я лишь спросил Альфреда, можно ли взять дня на два-три одну из его
верховых лошадей, и, получив утвердительный ответ, приказал оседлать коня,
навьючил его легким багажом и поехал в Берне окольным путем, так как не желал
выдавать своих планов.
Целью моей поездки был Берне.
Я сделал остановку в Бомон-ле-Роже, чтобы дать передышку лошади, и два
часа спустя прибыл в Берне, где остановился в гостинице "Золотой лев".
Я совсем не знал Берне, так как мне еще не доводилось здесь бывать, и
поэтому был вынужден навести справки у хозяина гостиницы.
Прежде всего я спросил, где находится поместье г-на де Шамбле.
Оно было расположено на Курских холмах, в долине
Шарантон, обязанной своим названием здешней реке. Эта прелестная речушка
извивается по краю парка и служит его естественной границей несколько ниже того
места, где два ее рукава расходятся возле церкви Культуры (так ее называют
местные жители), а затем вновь соединяются за пределами города, продолжая
струиться к югу.
Это было все, что мне требовалось знать.
Я направился к дому г-на де Шамбле.
Это было современное здание с фронтоном эпохи Империи, с прямыми и
однообразными линиями, присущими архитектуре начала XIX века.
Зато вокруг дома раскинулся великолепный парк. Он находился примерно в
полукилометре от последних домов города или, скорее, селения, в центре которого
возвышалась церковь.
Среди этих домов выделялось невысокое, привлекательное на вид строение, на
котором висело объявление. Это был живописный домик из дерева и бутового камня,
облицованный кирпичом.
Видимые деревянные части дома были выкрашены в зеленый цвет; в тот же цвет
были выкрашены и ставни; на гребне его соломенной крыши расцвело целое поле
ирисов, радостно подставлявших свои венчики солнцу.
Двери и окна были закрыты, но в объявлении, висевшем, как я уже говорил,
над дверью, говорилось, что дом сдается внаем.
По этому вопросу следовало обращаться к г-ну Дюбуа, по адресу: Церковная
улица, № 12.
Улица эта находилась неподалеку. Я отправился к г-ну Дюбуа.
Хозяина не оказалось на месте: старик совершал свою ежедневную прогулку,
но его юная племянница предложила показать мне домик.
Я согласился. Девочка взяла ключ и повела меня туда. Она шла впереди
бодрым и торопливым шагом, явно гордясь тем, что взялась выполнить столь
ответственную для ее возраста задачу.
Я собирался осмотреть планировку домика, чтобы убедиться, насколько он мне
подходит.
На первом этаже располагались большая комната, в которой можно было
разместить лавку или магазин, маленькая комната, служившая столовой, и кухня.
На втором этаже оказалось только две комнаты.
Все здесь было спланировано так безыскусно, как в деревянных домиках,
которые родители дарят детям, - десятки таких игрушек пылятся в коробках вместе
с деревьями, вырезанными из бумаги.
Дом был окружен небольшим садом. Из сада и из окон открывался вид на
поместье Шамбле.
Я спросил, велика ли годовая арендная плата. Девочка сообщила, что она
составляет сто пятьдесят франков.
Тогда я поинтересовался, не продается ли этот дом.
Девочка ответила, что не знает - об этом следует спросить у ее дяди, г-на
Дюбуа. Это имя покоробило меня во второй раз: оно показалось мне знакомым.
В тот же миг за моей спиной послышался шум. Оглянувшись, я увидел старика
и тут же понял, что это и есть владелец дома.
Это был человек лет шестидесяти, с маленькими живыми глазками, крючковатым
носом и седеющими волосами.
Мы поздоровались, и я задал ему тот же вопрос, что и племяннице.
- Ну, конечно, дом продается, - сказал г-н Дюбуа, - но смотря по какой
цене.
Как известно, житель Нормандии никогда не выражается определенно.
- Сколько же он стоит? - спросил я.
- Сколько дадите.
- Я не могу назначать цену, ведь продавец вы, и вас надо об этом
спрашивать.
- В объявлении сказано, что дом сдается внаем, а не продается.
- Значит, вы не хотите его продавать? .
- Я этого не говорил. Я начал сердиться:
- Милейший, я очень спешу, решайте побыстрее.
- Тем лучше! - воскликнул старик.
- Тем лучше? - переспросил я.
- Да, я люблю иметь дело с теми, кто спешит.;
- Я тоже доволен, что имею дело с вами, но вы должны ответить мне
определенно.
Старик посмотрел на меня с беспокойством и спросил:
- Что значит "определенно"?
- Это значит, что следует отвечать только "да" или "нет" на такой простой
вопрос, как "Вы хотите продать свой дом? ".
- А не пойти ли нам к господину Бланшару? - предложил Дюбуа.
- Кто такой господин Бланшар?
- Нотариус.
- Пойдемте к господину Бланшару.
- Пойдемте.
Девочка осталась на пороге дома. Дядя махнул ей рукой, как бы говоря, что
мы, возможно, еще вернемся. Итак, мы отправились к нотариусу.
Почтенный чиновник оказался на месте.
Маленький клерк лет двенадцати - пятнадцати, в лице которого, видимо, был
представлен весь штат конторы, провел нас в кабинет своего начальника.
Нотариус был в белом галстуке, как и подобает нотариусу, и что-то писал.
Его очки с зелеными стеклами были приподняты на лоб.
Как только мы вошли, он быстро опустил их на переносицу.
Я сразу понял, что зеленые очки метра Бланшара служат ему не для чтения, а
для защиты от клиентов. Метр Блан-шар тоже был нормандец.
- Приветствую вас, господин Бланшар, и всю вашу компанию, - промолвил
крестьянин, хотя нотариус был совершенно один. - Этот господин хочет непременно
купить мой дом.
Он указал на меня пальцем.
- Вот я и пришел узнать, можно ли его продать. Нотариус поздоровался со
мной, а затем обратился к старику:
- Разумеется, друг мой, вы можете продать этот дом, ведь он принадлежит
вам.
- Ах, господин Бланшар, вы знаете, что деньги мне не нужны, и я решусь его
продать, только если мне дадут за него хорошую цену.
- Сударь, - сказал я нотариусу, - я очень спешу. Будьте добры, если это в
вашей власти, попросите господина Дюбуа изъясняться быстрее. Вероятно, в Берне
есть и другие дома, которые продаются или сдаются внаем.
- Да уж конечно, - ответил нотариус.
- Ну да, - вступил в разговор крестьянин, - дома-то наверняка есть, но не
такие, как мой.
- Чем же они отличаются от вашего? Крестьянин покачал головой и произнес:
- Я знаю, что говорю.
- Сударь, - обратился я к нотариусу, - мне известна величина арендной
платы: сто пятьдесят франков в год.
- Кто вам это сказал? - перебил меня крестьянин.
- Девочка, показывавшая мне дом.
- Это просто маленькая глупышка. К тому же вы ведь не хотите снять мой
дом, а хотите его купить.
- Вот именно, купить, - подтвердил я нотариусу, - поэтому я прошу вас,
сударь, добейтесь, чтобы ваш клиент назвал мне цену.
- О! Во-первых, - произнес крестьянин, - я уже говорил господину Бланшару,
что не отдам свой дом дешевле шести тысяч франков, а также... также...
Это было вдвое больше действительной стоимости дома.
Я встал, взял шляпу и откланялся.
- Ах, папаша Дюбуа! - воскликнул нотариус.
При словах "папаша Дюбуа" я вспомнил свой разговор с Грасьеном, женихом
Зои.
Видя, что я беру шляпу, крестьянин протянул руки, как бы пытаясь удержать
меня.
- Черт побери, сударь! - вскричал старик. - Не бывает так, что цену
назначает тот, кто платит!
Я удивился, насколько эта фраза была деловой.
- Послушайте, уважаемый, - сказал я, - арендная плата в размере ста
пятидесяти франков предполагает, что дом стоит три тысячи. Я даю вам за дом
такую цену - это на тысячу триста франков больше, чем вы получили, продав Жана
Пьера.
- Жана Пьера! .. Продав Жана Пьера... - пробормотал папаша Дюбуа.
- Да, вашего младшего сына, которого все звали Кирасиром.
Затем я достал часы и обратился к нотариусу:
- Сударь, сейчас два часа пополудни. Я буду искать другой дом, чтобы снять
или купить его, а в четыре снова приду сюда. Если ваш торговец детьми пожелает
продать свой дом за три тысячи франков, вы подготовите договор к моему
возвращению и я обещаю, что отдам этому дому предпочтение. Если же такая цена
вас не устроит, я обращусь к другому нотариусу. Прощайте, сударь, я даю вашему
клиенту два часа на размышление.
С этими словами я удалился.
Я был уверен, что папаша Дюбуа уступит мне дом за ту цену, что я
предложил. Вернувшись в гостиницу "Золотой лев", я велел оседлать своего коня и
отправился на прогулку по живописной дороге, тянущейся вдоль берега Шарантона
вплоть до Роз-Море.
Ровно в четыре часа я был у двери нотариуса.
Подозвав какого-то бродягу, я дал ему монету за то, чтобы он посмотрел за
моей лошадью, а сам прошел в контору.
Увидев меня, клерк живо вскочил и открыл дверь кабинета.
Я застал метра Бланшара за тем же столом и тем же соответствующим его
должности занятием.
- Ну, сударь, как там папаша Дюбуа? .. - спросил я.
- Сударь, папаша Дюбуа согласился, но он просит еще сто франков на булавки
для своей маленькой племянницы.
- Я дам ему еще триста франков, - ответил я, - при условии, что эти деньги
останутся у вас и вы вернете их девушке с процентами, когда ей исполнится
восемнадцать лет или в день ее бракосочетания.
- Папаша Дюбуа очень огорчится, - заметил метр Бланшар с улыбкой.
- Да, я понимаю: он рассчитывал оставить сто франков на булавки себе.
- Это вполне естественно, - произнес нотариус.
- Я не совсем с вами согласен, но это не столь важно. Купчая готова?
- Вот она, подпись продавца уже стоит. Я взялся за перо.
- Погодите, сударь, - сказал метр Бланшар, - согласно закону, купчая
должна читаться по частям, иначе она может быть признана недействительной.
Он прочел мне весь текст документа. Естественно, в нем шла речь о трех
тысячах франках.
В то время как нотариус читал, я достал из кармана три банковских билета
на общую сумму в тысячу экю и положил их на стол.
Когда чтение было закончено, я подписал договор.
Оставалось рассчитаться с нотариусом.
Его вознаграждение вместе с государственной пошлиной составило восемьдесят
франков.
Я дал метру Бланшару стофранковую купюру, оговорив, что лишние двадцать
франков причитаются бедолаге, заменявшему нотариусу целый штат.
После этого метр Бланшар хотел вручить мне ключи от дома.
Однако я попросил его оставить их у себя до моего следующего приезда и
поклонился на прощание.
Выйдя из конторы, я увидел, что моего коня стережет уже не бродяга, а
какой-то ребенок. Когда малыш подполз ко мне на коленях, я хотел взять у него
поводья, но он спросил на местном наречии:
- Ента твоя лошадка?
- Да, ента моя, - ответил я, пытаясь подражать ему.
- Чем докажешь? - спросил малыш, прижимая к себе поводья.
Я позвал нотариуса и попросил его заверить сторожа, что лошадь
действительно принадлежит мне.
Метр Бланшар подтвердил это, и я вновь обрел своего скакуна. Ребенок же
заработал сто су.
- Теперь, - заявил он, - дядя может забрать лошадку, я сдержал обещание.
Я обернулся к нотариусу и сказал:
- Очевидно, этот человечек станет достойным клиентом вашего преемника. Я
вернулся в гостиницу, оставил там коня Альфреда на попечение прислуги и в пять
часов выехал в Лизьё в наемном экипаже, следовавшем из Кана.
Через день я вернулся в Эврё, как и обещал своему другу.
* X
Две недели спустя я снова оказался в гостинице "Золотой лев".
На этот раз я приехал в Берне на свадьбу Грасьена и Зои. Жених жил здесь у
столяра папаши Гийома, обосновавшегося на Большой улице.
Что касается невесты, ее домом было поместье Шамбле, о местоположении
которого говорилось выше. (Зоя последовала сюда за своей молочной сестрой.)
Графиня лично занималась туалетом невесты, и именно из поместья должно
было начаться свадебное шествие новобрачной.
На триста франков, остававшихся после покупки Жана Пьера, Грасьен заказал
обед в "Золотом льве". Супруг г-жи де Шамбле разрешил ей присутствовать на
свадьбе, но сам не нашел нужным явиться на праздник, очевидно расценивая это как
повинность.
Грасьен явился ко мне, как только я прибыл.
Госпожа де Шамбле и Зоя приехали в Берне накануне дня бракосочетания.
Я договорился с хозяином гостиницы, чтобы он отправил в Жювиньи карету от
имени г-жи де Шамбле и привез мать Зои.
Я сделал эти распоряжения, а также попросил передать Жозефине сто франков
на мелкие расходы, так как понимал, что старушка жаждет увидеть свою "крошку",
как она называла графиню, и после случая со сбором пожертвований сомневался, что
графиня сможет доставить своей кормилице такое удовольствие. Одновременно я
написал Жозефине, что экипаж прислал ей новый владелец поместья и попросил не
выдавать меня - пусть все думают, что мать невесты приехала за собственный счет.
Я смог еще раз повторить старушке все эти указания, так как она прибыла из
Жювиньи за час до приезда из Эврё г-жи де Шамбле и Зои.
Таким образом, когда они оказались в поместье, Зоя увидела там свою мать,
а графиня - кормилицу.
Вечером я пошел прогуляться к церкви Нотр-Дам-де-ла-Кутюр.
Я не видел г-жу де Шамбле с того самого дня, когда она дала мне кольцо для
деревенских погорельцев. Конечно, я не продал это кольцо ювелиру из Эврё, как Вы
понимаете, а лишь оценил его, чтобы сделать соответствующий взнос, и теперь
носил украшение на шее на золотой венецианской цепочке, тонкой и гибкой, как
шелковая нить.
Хотя я не надеялся увидеть графиню, ноги сами понесли меня в сторону ее
дома.
Выйдя из города на закате, я прошел вдоль берега Шарантона и через
несколько минут оказался у подножия лестницы, ведущей к церкви.
Поднявшись по лестнице, я увидел маленькое кладбище, настоящее сельское
кладбище, такое же заброшенное и печальное, как в стихах Грея.
При свете лучей заходящего солнца, вытянутых и сверкающих, как огненные
пики, я прочел несколько надгробных надписей, говоривших о скромности покойных и
простодушии живых.
Затем я вошел в церковь.
Я не ожидал кого-нибудь там встретить, но ошибся: в отдалении молилась
какая-то женщина.
При виде этой фигуры, лица которой я не мог рассмотреть, так как его
скрывали складки длинной шали, я вздрогнул.
Внутренний голос прошептал мне: "Это она! "
Я остановился как вкопанный и приложил руку к груди.
Мне нечем было дышать.
Собравшись не с силами, а с духом, я прошел в один из самых темных уголков
церкви и встал, прислонившись к колонне, соседней с той, что была увенчана
мраморной ракушкой со святой водой.
Оттуда я стал смотреть на г-жу де Шамбле.
Один из последних солнечных лучей, при свете которых я только что читал
эпитафии, проник сквозь окно церкви, упал на позолоченный нимб некоего святого и
озарил молодую женщину сиянием, словно существо, уже переставшее принадлежать
этому миру.
Однако, как я уже говорил, день клонился к закату, и луч становился все
бледнее и бледнее, пока совсем не угас.
И тут мое сердце сжалось; мне показалось, что луч, отнятый у г-жи де
Шамбле ревнивым небом, это ее душа, которая была ненадолго сослана в наш мир и
вскоре должна вернуться в свой отчий дом - обитель Божью...
Теперь графиню освещали только сероватые отблески заката. Я понял по
одному из ее движений, что она сейчас закончит молиться.
Невольно мне вспомнились строчки из "Гамлета":
Nymph, in thy orisons,
Be all my sins remember'd. [В твоих молитвах, нимфа // Да вспомнятся мои
грехи (англ.). - "Гамлет", III, 1. Пер. М. Лозинского].
Госпожа де Шамбле встала, поцеловала правую ступню статуи Богоматери, ту,
что стояла на голове змеи; затем она подошла к кружке для пожертвований и
опустила в нее монетку.
Только я и Бог знали, чего ей стоило это подаяние, каким бы незначительным
оно ни казалось.
Пожертвовав деньги для бедных, графиня подошла к колонне, чтобы зачерпнуть
святой воды. Тогда я вышел из скрывавшей меня темноты и, обмакнув кончики
пальцев в ракушке, протянул ей свою влажную руку.
Узнав меня, г-жа де Шамбле тихо вскрикнула, и мне даже показалось, что она
побледнела под покрывалом. Графиня в свою очередь протянула мне руку без
перчатки, коснулась кончиков моих пальцев, перекрестилась и удалилась.
Я смотрел ей вслед до тех пор, пока она не вышла за дверь и не затихли ее
шаги. Затем я тоже осенил себя крестом и преклонил колени на скамейке, с которой
только что поднялась г-жа де Шамбле.
По правде говоря, я не молился, так как не знаю наизусть ни одной молитвы.
Я захожу в церковь скорее не для того, чтобы молиться, а чтобы предаться
размышлениям. Если мне надо попросить о чем-то Бога или поблагодарить его за
оказанную милость, я не прибегаю к заученным книжным словам, что хранятся в
недрах нашей памяти. Нет, эти слова исходят из моего сердца и зависят от
умонастроения, а зачастую, обращаясь к Всевышнему, я выражаю свое пожелание без
слов. В такие минуты, когда я парю за гранью мечты, мое душевное состояние
граничит с восторгом. Подобно детям, которые во сне летают, моя душа обретает
крылья и медленно поднимается над обыденной жизнью. В это время я общаюсь с
Богом, но не так, как Моисей на Синае, стоявший перед неопалимой купиной среди
сверкающих молний, а столь же естественно, как поет птица, благоухает цветок или
журчит ручей. И вот я уже не просто человек, творящий молитву, а существо,
переполненное обожанием. Я не поворачиваюсь к той или иной точке неба или земли,
а лишь говорю: "О ветер, откуда бы ты ни дул: с севера или юга, запада или
востока - я знаю, куда ты летишь. Донеси мое дыхание до Господа, благодаря
которому я живу и которого я благословляю за то, что он вложил в мое сердце
столько любви и так мало ненависти".
Я выхожу из этого состояния со спокойным, доверчивым, но исполненным
печали сердцем. Однако Богу известно, что моя печаль проистекает не от сомнений
и сожалений, а от смирения.
Думала ли г-жа де Шамбле обо мне во время молитвы? Мне это неизвестно, но
я знаю другое: все, что я говорил Богу, было о ней.
Когда я поднялся с колен, было совсем темно, и уже не солнечные лучи
проникали сквозь церковные оконницы, а лунный свет, падая на Богоматерь,
окрашивал ее в голубоватые тона, так что статуя казалась отлитой из серебра.
Я прикоснулся губами к ступне Пресвятой Девы и с благоговением поцеловал
ее.
Затем я направился к кружке для пожертвований. Мне показалось, что г-жа де
Шамбле опустила туда два франка.
Порывшись в карманах, я нашел монету того же достоинства, бросил ее в
кружку и вышел из церкви.
С наиболее высокой точки кладбища был виден дом графини.
В нем было освещено только одно окно, и я подумал, что это ее окно. Его
можно было видеть из церкви, а значит, и из дома папаши Дюбуа.
Не знаю, почему я обратил внимание на эту подробность, - такая мысль не
пришла мне в голову две недели тому назад, когда я покупал домик.
Однако теперь, придя ко мне, эта мысль не радовала меня, а причиняла мне
боль.
Может быть, я предчувствовал, что когда-нибудь мне придется страдать,
глядя на свет в этом окне?
Усевшись на скамейку, я смотрел на дом г-жи де Шамбле до тех пор, пока
свет не погас.
Тогда я вновь прошел через маленькое кладбище, мимо надгробий, белевших в
темноте. Из розового куста, что рос на могиле какой-то девушки, доносилось пение
соловья. При моем приближении птица умолкла.
Шаги живого человека испугали певца, услаждавшего мертвых.
Спустившись по лестнице, я опять оказался на берегу Шарантона и вскоре
вернулся в гостиницу.
Было уже за полночь: пять-шесть часов промелькнули молниеносно.
Я лег в постель, вспоминая маленькую девичью комнату в усадьбе Жювиньи, и
уснул, прижимая к губам кольцо Эдмеи. (Почему-то именно с этого вечера г-жа де
Шамбле стала для меня Эдмеей.)
На следующее утро, в девять часов, Грасьен зашел за мной в гостиницу; я
был уже готов. Бракосочетание должно было состояться в мэрии в десять часов, а
венчание в церкви было назначено на одиннадцать.
Добрый малый попросил меня сопровождать графиню, потому, что я был
единственным благородным господином на свадьбе.
Я вздрогнул, и Грасьен, должно быть, увидел, что я побледнел. При мысли о
том, что рука Эдмеи будет опираться на мою руку, я пришел в сильное волнение.
Я начинал понимать, что страстно люблю эту женщину, но, как ни странно,
нисколько не ревновал ее к мужу.
- Граф не приедет на свадьбу? - осведомился я у Грасьена.
Он рассмеялся:
- О! Господин граф слишком себя уважает, чтобы явиться на свадьбу к таким
беднякам, как мы.
- А что, графиня себя не слишком уважает? - спросил я.
- Она святая, - заявил Грасьен.
- Но ведь я с графиней едва знаком и не посмею предложить ей руку, -
продолжал я.
- Что вы, оставьте! - воскликнул Грасьен. - Все пойдет без задоринки... Вы
же не можете подать руку крестьянке, и графиня тоже не может подать руку
крестьянину.
- Вероятно, она поедет в церковь в карете, и мне не придется ее
сопровождать.
- Чтобы она поехала в карете, когда мы пойдем пешком? Да вы совсем не
знаете нашу бедную госпожу! Она тоже пойдет пешком, к тому же от поместья до
церкви - рукой подать. Однако, - добавил Грасьен, - мы должны быть в поместье
без четверти десять: не будем заставлять себя ждать.
- Я понимаю: тебе не терпится увидеть, насколько Зое идет венок
флёрдоранжа.
- О! Я не волнуюсь, - сказал Грасьен, - он не уколет ее.
- Что ж, пойдем.
По дороге мы собирали молодых парней - друзей жениха: одни ждали нас на
пороге своих домов, другие - на перекрестках улиц.;
Все девушки - подруги Зои - уже собрались в имении.
Два музыканта со скрипками, украшенными лентами, стояли на окраине
селения.
Это был не старинный обряд, а скорее дань традиции.
Когда мы подошли к усадьбе, скрипачи возвестили о нашем приближении
довольно громогласными звуками своих инструментов.
Ворота были открыты, и пять-шесть девушек с нетерпением ожидали нашего
прихода на лужайке.
Увидев нас, они вскричали: "Идут! Идут! " - и бросились на крыльцо.
- Я думаю, - сказал я Грасьену, - что мне не придется предлагать руку
госпоже де Шамбле, ведь она поведет Зою, а я поведу вас, если вы не возражаете.
- Да, до церкви, - ответил жених, - но после венчания, когда Зоя станет
моей женой, неужели вы думаете, что я не подам е
...Закладка в соц.сетях
