Жанр: Классика
Асканио
...о находится в одиночном заключении и не имеет права на свидание.
- Но почему же в одиночном заключении?
- Его обвиняют в преступлении, караемом смертной казнью.
- Тем более я должен его видеть! - вскричал Бенвенуто.
- Странно вы рассуждаете, сеньор Челлини, - насмешливо произнес человек,
скрывавшийся в тени. - В Шатле так рассуждать не принято.
- Кто это насмехается над моими словами? Кто смеет издеваться над моей
просьбой? - вспылил Бенвенуто.
- Я, - отвечал тот же голос. - Я, Робер д'Эстурвиль, парижский прево.
Каждому свой черед, сеньор Челлини. В каждой игре бывают проигрыши и реванши.
Первую партию выиграли вы, вторую - я. Вы незаконно отняли у меня замок, я
законно арестовал вашего ученика. Вы не пожелали вернуть мне замок и потому
будьте покойны: я не верну вам Асканио. Но ведь вы, господин Челлини, так
предприимчивы и отважны, у вас целая армия преданных друзей! Смелей же, храбрый
победитель крепостей! Смелей, ловкий стенолаз! Смелей, вышибатель дверей! Вперед
на Шатле! Желаю успеха!
И вслед за этими словами окошко захлопнулось. Бенвенуто взревел от
бешенства и бросился на массивные ворота; но сколько он в них ни ломился,
яростно работая кулаками и ногами, ворота не подались.
- Смелей, смелей же, приятель! Так их! Лупи хорошенько! - кричал стоявший
за воротами прево. - Но предупреждаю: вы ничего не добьетесь, только шуму
наделаете. Ну, а если уж слишком расшумитесь, вас могут схватить дозорные. Это
вам не Нельский замок. Шатле - собственность Франциска Первого. И мы еще
посмотрим, кто здесь сильней - вы или его величество французский король!
Бенвенуто огляделся и увидел валявшуюся на набережной каменную тумбу,
которую вряд ли могли бы поднять даже двое. Он, не колеблясь, подбежал к ней и
взвалил себе на плечо, словно это был обыкновенный булыжник. Но, сделав
несколько шагов, художник подумал, что, даже проломив ворота, он окажется лицом
к лицу с тюремной стражей, которая схватит его и засадит в тюрьму. Кто же
освободит тогда Асканио? При этой мысли Бенвенуто бросил тумбу, которая была так
тяжела, что на несколько дюймов ушла в землю.
Очевидно, прево наблюдал эту сцену через глазок в двери, ибо до слуха
Бенвенуто донесся новый взрыв смеха. Убегая от соблазна размозжить себе голову о
проклятые ворота, Бенвенуто опрометью бросился прочь от тюрьмы.
Он направился прямо ко дворцу д'Этамп.
Не все еще потеряно, если удастся повидать Коломбу. Ведь в пылу любовных
излияний Асканио мог доверить невесте тайну, которую не решился открыть учителю.
Сначала все было хорошо: ворота дворца оказались открытыми. Бенвенуто
пересек двор и вошел в переднюю, где стоял огромного роста слуга в расшитом
золотом мундире - настоящий великан, четырех футов в плечах и шести футов
ростом.
- Кто вы такой? - спросил он Челлини, смерив его взглядом с ног до головы.
При других обстоятельствах Бенвенуто ответил бы на этот оскорбительный
взгляд какой-нибудь дерзкой выходкой, но дело шло о свидании с Коломбой, дело
шло о спасении Асканио, и он сдержался.
- Я Бенвенуто Челлини, флорентийский мастер, - проговорил он.
- Что вам угодно?
- Видеть мадемуазель Коломбу.
- Мадемуазель Коломбу видеть нельзя.
- Почему?
- Потому что ее отец, мессер д'Эстурвиль, парижский прево, поручил дочь
попечению герцогини д'Этамп и просил строго присматривать за ней.
- Но ведь я ее друг.
- Тем более; от этого вы кажетесь еще подозрительнее.
- А я говорю, мне необходимо ее видеть! - воскликнул Бенвенуто, начинавший
горячиться.
- А я говорю, что вы ее не увидите.
- Нельзя ли, по крайней мере, видеть герцогиню?
- Нельзя.
- Но ведь она моя заказчица!
- Она никого не принимает.
- Значит, меня попросту не велено пускать!
- Вот именно, в самую точку попали.
- А знаешь ли ты, дружок, что я за человек? - вскричал Челлини, разражаясь
своим жутким смехом, который всегда предшествовал у него приступу ярости. -
Знаешь ли ты, что я вхожу именно туда, куда меня не пускают?
- Как же это? Сделайте милость, расскажите.
- Ну, если, например, у дверей стоит такой олух, как ты...
- Так, так! - подзадоривал слуга.
- ..я опрокидываю олуха и вышибаю дверь, - закончил Бенвенуто, тут же
приступая к делу: сильным ударом кулака он отбросил несчастного лакея шага на
четыре и ногой толкнул дверь.
- Караул! - завопил слуга.
Но ему незачем было кричать: едва Бенвенуто вышел из передней, как
оказался лицом к лицу с полдюжиной лакеев, которые будто специально поджидали
его.
Золотых дел мастер тотчас же догадался, что герцогиня узнала о его
возвращении и приняла нужные меры предосторожности.
При других обстоятельствах Бенвенуто, имевший при себе шпагу и кинжал,
набросился бы на всю эту челядь и расправился бы с нею, но поступить так во
дворце королевской фаворитки было рискованно и могло повлечь за собой ужасные
последствия. И вот вторично, вопреки своему обыкновению, Бенвенуто подавил гнев,
вложил в ножны уже обнаженную шпагу и повернул обратно, останавливаясь на каждом
шагу, как лев, отступающий после битвы. Он медленно вышел из вестибюля, пересек
двор и, очутившись на улице, направился в Лувр, уверенный, что король примет его
в любое время.
Бенвенуто шел размеренным шагом и казался спокойным, но это спокойствие
было кажущимся; на лбу у него выступили крупные капли пота, а в душе кипела
мрачная злоба, мучившая его тем сильнее, чем решительнее он старался ее
побороть. Ничто не было так противно его деятельной натуре, как пассивное
ожидание; ничто так не выводит из себя, как пустяковое препятствие, вроде
запертой двери или отказа наглого слуги. Сильные люди, умеющие владеть собой,
приходят в полное отчаяние, когда перед ними встает какая-нибудь непреодолимая
вещественная преграда. Бенвенуто отдал бы сейчас десять лет жизни, лишь бы
сорвать на ком-нибудь свой гнев. Время от времени он поднимал голову и вперял в
прохожих сверкающий взгляд, как бы желая сказать: "А ну-ка, есть среди вас
несчастный, которому надоела жизнь? Я охотно помогу ему убраться на тот свет".
Через четверть часа Бенвенуто уже был во дворце, в комнате пажей, и просил
немедленно доложить о себе королю. Он хотел все рассказать Франциску I и просить
у него если не освобождения Асканио, то хотя бы свидания с ним. Он всю дорогу
обдумывал, в каких словах выразить королю свою просьбу, заранее предвкушая
удовольствие от подготовленной речи, так как был высокого мнения о своем
красноречии. Между тем все эти неожиданные события, полученные оскорбления,
непреодолимые препятствия, беготня, хлопоты разожгли кровь пылкого художника. В
висках у него стучало, руки дрожали, сердце неистово колотилось. Он и сам не
понимал почему, но его духовные и физические силы удвоились. Порой энергия
целого дня сосредоточивается в одной минуте жизни.
Именно в таком состоянии и был Бенвенуто, когда он обратился к
королевскому пажу с просьбой доложить о себе Франциску I.
- Король не принимает, - ответил паж.
- Да вы не узнали меня, что ли? - удивился Бенвенуто.
- Напротив, я сразу вас узнал.
- Я Бенвенуто Челлини и в любое время имею доступ к его величеству!
- Именно потому, что вы Бенвенуто Челлини, вас и не велено принимать, -
ответил паж. Бенвенуто остолбенел.
- А! Это вы, господин де Терм! - продолжал паж, обращаясь к вошедшему
вместе с Челлини придворному. - Входите, пожалуйста... И вы, граф де ла Фай,
извольте войти... И вы, маркиз де Пре.
- А я? Разве я не могу войти? ! - вскричал Бенвенуто, бледнея от гнева.
- Вы? Нет, не можете! Король вернулся минут десять назад и сказал: "Когда
явится этот наглый флорентинец, передайте ему, что я не желаю его видеть, да
посоветуйте ему быть поскромней, если он не хочет сравнить тюрьму Шатле с
крепостью Святого Ангела".
- Помоги мне, боже! Пошли мне терпения! - глухо пробормотал Бенвенуто. -
Видит бог, не привык я, чтобы монархи заставляли меня ждать. Ватикан ничуть не
хуже Лувра, и папа Лев Десятый не хуже Франциска Первого, и все же я никогда не
ждал ни у дверей Ватикана, ни в приемной Льва Десятого. Но я догадываюсь, в чем
дело. Король только что вернулся от госпожи д'Этамп, которая успела вооружить
его против меня. Да-да, так оно и есть! Будем же терпеливы ради Асканио! Ради
Коломбы!
Однако, несмотря на это благое намерение, Бенвенуто был вынужден в
изнеможении прислониться к колонне; у него подгибались ноги, а сердце готово
было разорваться. Последнее оскорбление не только уязвило самолюбие, но и задело
его лучшие чувства. Душа Челлини преисполнилась отчаяния и горечи, а плотно
сомкнутые губы, мрачный взгляд и судорожно сжатые кулаки свидетельствовали о
силе его скорби.
И все же через минуту он взял себя в руки; тряхнув головой, откинул
упавшие на лоб волосы и твердым, решительным шагом вышел из дворца. Все
присутствовавшие при этой сцене с невольным уважением глядели ему вслед.
Но если Бенвенуто и казался спокойным, то лишь благодаря своему
исключительному самообладанию, ибо на самом деле он чувствовал себя загнанным
оленем. Некоторое время художник шел, не отдавая себе отчета, куда идет и зачем;
он видел вокруг только серый туман, слышал лишь шум собственной крови и
спрашивал себя, словно пьяный, сон это или явь. Неужели его, знаменитого мастера
Бенвенуто Челлини, баловня пап и королей, перед которым настежь распахивались
все двери, трижды выгнали в течение одного часа! И, несмотря на это тройное
оскорбление, несчастный вынужден был подавить свой гнев и скрыть краску стыда,
покрывшую щеки. Ведь он не смеет дать волю чувствам, пока не спасет Асканио и
Коломбу! Бенвенуто казалось, что все прохожие, будь то беззаботные гуляки или
спешившие по делам горожане, читали написанные на его лице позор и отчаяние. И,
быть может, впервые за всю свою жизнь этот незаурядный, но жестоко униженный
человек усомнился в себе. Наконец, после четверти часа беспорядочного,
бесцельного, панического бегства, Бенвенуто очнулся и поднял голову; упадок духа
прошел, снова началась лихорадка.
- Посмотрим! - громко воскликнул он, одержимый единственной мыслью,
единственным желанием. - Посмотрим, сумеют ли они так же унизить ваятеля, как
только что унизили человека! Посмотрим, Челлини, что скажут они, когда ты снова
заставишь их восхищаться своей работой! А ну-ка, Юпитер, докажи, что ты попрежнему
властвуешь не только над Олимпом, но и над простыми смертными!
С этими словами Бенвенуто, увлекаемый поистине сверхъественной силой,
быстро зашагал по направлению к Турнельскому замку - бывшей резиденции королей,
где все еще жил престарелый коннетабль Анн де Монморанси.
Невзирая на все свое нетерпение, Бенвенуто удалось попасть к
главнокомандующему Франциска I, которого вечно осаждали придворные и просители,
лишь после целого часа ожидания.
Анн де Монморанси - высокий, слегка согбенный годами старик, высокомерный,
холодный, сухой, с живым взглядом и отрывистой речью - вечно был не в духе и
постоянно ворчал. Вероятно, он счел бы себя униженным, если бы кто-нибудь застал
его улыбающимся. Каким образом мог понравиться этот угрюмый и пожилой человек
обаятельному, любезному королю Франциску? Очевидно, разгадку следует искать в
законе сходства противоположностей. Франциск I владел тайным искусством
отпускать от себя довольными даже тех, кому он отказывал; коннетабль, напротив,
приводил в ярость даже удовлетворенных посетителей. Не блеща талантами, он тем
не менее сумел внушить королю доверие своей непреклонностью старого вояки и
важностью истого диктатора.
Когда Бенвенуто вошел к нему, коннетабль, по обыкновению, прохаживался из
конца в конец комнаты. Он ответил лишь кивком на приветствие Челлини; потом
вдруг остановился и, вперив в просителя пронзительный взгляд, спросил:
- Кто такой?
- Бенвенуто Челлини.
- Чем занимаетесь?
- Королевский золотых дел мастер, - ответил Бенвенуто, удивленный, что ему
задают этот вопрос, после того как он назвал себя.
- А-а! Да-да, верно. Узнаю, - пробурчал коннетабль. - Что вам от меня
угодно, любезный? Хотите получить заказ? Предупреждаю: не рассчитывайте - зря
потеряете время. Честное слово, не понимаю теперешнего повального увлечения
искусством! Это просто эпидемия какая-то, только я избежал ее. Нет, скульптура
ничуть не интересует меня, господин ваятель! Предложите свои услуги кому-нибудь
другому. Прощайте.
Бенвенуто хотел было уйти.
- Ей-богу, - продолжал коннетабль, - мой отказ не должен вас огорчать.
Найдется сколько угодно придворных обезьян, которые в подражание королю будут
корчить из себя ценителей искусства, ничего в нем не смысля. Что касается меня,
то запомните раз навсегда: я признаю только одно ремесло - военное. И прямо вам
говорю: мне во сто крат дороже добрая крестьянка, которая каждый год рожает по
ребенку, то есть дает стране солдата, чем жалкий скульптор, зря теряющий время
на отливку бронзовых людей, от которых нет никакого проку, только пушки
дорожают.
- Но, ваша светлость, - возразил Бенвенуто, выслушавший всю эту тираду с
непостижимым для него самого терпением, - я пришел говорить с вами вовсе не об
искусстве, а о деле чести.
- Ну, это другое дело! Что же вам угодно? Говорите, только поскорей.
- Помните, ваша светлость, как однажды в вашем присутствии король обещал
исполнить любую мою просьбу, когда я закончу отливку из бронзы статуи Юпитера?
Его величество еще просил вас и канцлера Пуайе напомнить ему об этом обещании.
- Помню. Ну и что же?
- Ваша светлость, приближается день, когда я буду умолять, чтобы вы
напомнили об этом королю. Соблаговолите ли вы удовлетворить мою просьбу?
- И ради этого вы тревожите меня, сударь? Вы пришли, чтобы напомнить мне о
моем долге?
- Ваша светлость...
- Вы наглец, господин золотых дел мастер! Знаете, сударь: коннетаблю де
Монморанси незачем говорить, чтобы он поступал, как честный человек. Король
просил напомнить о данном им обещании... Не в обиду будь ему сказано, он должен
бы почаще прибегать к такой предосторожности. Да, я сделаю это, пусть даже мое
напоминание и не понравится его величеству. Прощайте, господин Челлини, меня
ждут другие дела.
С этими словами коннетабль повернулся к Бенвенуто спиной и подал знак,
чтобы впустили следующего просителя. Бенвенуто поклонился коннетаблю, грубоватая
искренность которого пришлась ему по душе. Под влиянием того же лихорадочного
волнения, под гнетом той же неотвязной мысли он отправился к жившему поблизости,
у ворот Святого Антония, канцлеру Пуайе.
Канцлер Пуайе являлся как внешне, так и внутренне полной
противоположностью вечно угрюмому, словно аршин проглотившему коннетаблю де
Монморанси. Пуайе был учтив, остроумен, коварен и весь утопал в горностае; среди
мехов виднелась лишь седеющая голова с огромной лысиной, умные, живые глаза,
тонкие губы и бледные руки. В нем было, пожалуй, не меньше душевного
благородства, чем в коннетабле, но гораздо меньше прямоты.
Здесь Бенвенуто также пришлось прождать около получаса. Но он уже привык к
ожиданию: его просто нельзя было узнать.
- Ваша светлость, - сказал Челлини, когда его пригласили войти, - я
пришел, чтобы напомнить вам об одном обещании короля. Его величество дал мне это
обещание в вашем присутствии и просил вас быть не только свидетелем, но и
поручителем...
- Я понимаю вас, мессер Бенвенуто, - прервал его Пуайе, - и, если вам
угодно, я готов при первом же случае напомнить об этом его величеству. Должен,
однако, вас предупредить, что, с точки зрения закона, у вас нет ни малейшего
права чего-либо требовать. Король дал это обещание устно, полагаясь на вашу
скромность, но оно не имеет никакой силы перед судом и законом. Итак, если
Франциск Первый удовлетворит вашу просьбу, то исключительно по свойственному ему
благородству и великодушию.
- Точно так же думаю и я, ваша светлость, - ответил Бенвенуто. - И прошу
вас только об одном: выполнить при случае возложенное на вас королем поручение,
предоставив остальное великодушию его величества.
- Отлично! - сказал Пуайе. - В таком случае можете вполне на меня
положиться, дорогой господин Челлини.
Бенвенуто ушел от Пуайе несколько успокоенный, но он все еще дрожал от
нетерпения, гнева, обиды, которые так долго подавлял, а мысли его бежали
беспорядочно, своим чередом. Для него не существовало в эту минуту ни
пространства, ни времени; широко шагая по улице, Бенвенуто, как в горячечном
сне, видел светлый образ Стефаны, жилище дель Моро, крепость Святого Ангела и
Коломбу в саду Малого Нельского замка. Вместе с тем он ощущал прилив какой-то
сверхъестественной силы, и ему казалось, что он парит высоко над землей.
В таком состоянии он вернулся в Большой Нельский замок. Все подмастерья,
послушные его приказу, были на местах и ожидали дальнейших распоряжений.
- А ну-ка, сыны мои, живо! Начинаем отливку Юпитера! - крикнул он еще с
порога и бросился в мастерскую.
- Добрый день, маэстро Челлини, - сказал Жак Обри, который вошел за ним
следом, весело напевая. - Неужели вы и впрямь не видели и не слышали меня? Вот
уже добрых минут пять, как я бегу за вами и кричу во всю глотку, запыхался даже.
Что у вас тут стряслось? Все такие унылые, словно судьи при вынесении приговора.
- В литейную! Живо, живо! - продолжал Бенвенуто, едва обратив внимание на
Жака. - Все зависит от качества отливки. Да поможет нам милосердный бог! Ах,
друзья мои! - продолжал он отрывисто, обращаясь то к подмастерьям, то к Жаку
Обри. - Ах, Жак! Если бы ты знал, что тут без меня случилось! Они ловко
воспользовались моим отсутствием!
- Да что с вами, маэстро? - спросил Жак Обри, не на шутку встревоженный
необычайным возбуждением Челлини и угнетенным видом подмастерьев.
- Прежде всего, ребятки, тащите сюда побольше еловых дров, да самых что ни
на есть сухих - знаете, тех, что я заготовил полгода назад... А случилось то,
любезный Жак, что мой лучший ученик Асканио, без которого я как без рук, сидит в
Шатле. Коломба, эта прелестная девушка, дочь прево, которую любит Асканио,
похищена из статуи Марса, где я ее прятал, и находится в руках своего злейшего
врага - госпожи д'Этамп. Но ничего, мы их спасем! .. Эй, эй! Куда ты, Герман?
Дрова не в подвале, а во дворе.
- Асканио арестован! - вскричал Жак Обри. - Коломбу похитили!
- Да. Какой-то гнусный шпион выследил несчастных детей и выдал герцогине
тайну, которую я скрывал даже от вас, милый Жак. Но погодите, дайте мне только
сыскать этого мерзавца! .. Живей, живей, ребятки! .. И это еще не все. Представь
себе, король не желает меня видеть, а ведь он всегда называл меня своим другом!
Вот и верь после этого в человеческую дружбу! Хотя, по правде говоря, короли не
люди, а всего-навсего короли. Все мои старания проникнуть в Лувр оказались
тщетными: меня не допустили до его величества; я не мог сказать ему ни одного
слова. Так пусть же все скажет моя статуя! .. Готовьте скорей форму, друзья, не
будем терять ни минуты! .. Подумать только, эта ужасная женщина, быть может,
оскорбляет сейчас несчастную Коломбу! Подлец прево потешается надо мной! А
тюремщики пытают Асканио! Эти кошмарные видения, Жак, весь день не дают мне
покоя! Я отдал бы десять лет жизни, лишь бы кто-нибудь пробрался к Асканио и
узнал у него тайну, которая даст нам власть над высокомерной герцогиней!
Понимаешь, Жак, Асканио знает какую-то важную тайну, и она связана с герцогиней.
Но благородный юноша не захотел открыть ее даже мне. И все же я добьюсь своего!
Не бойся, Стефана, я буду защищать твое дитя до последней капли крови и спасу
его! Да, спасу! Ах, только бы попался мне этот мерзавец, который предал нас! Я
задушил бы его собственными руками! Хоть бы дня три еще прожить! Мне все
кажется, что огонь, сжигающий мою душу, готовится пожрать и тело. Неужели я
умру, так и не закончив Юпитера? .. Живей, живей, ребятки! За работу!
При первых же словах Бенвенуто Жак Обри страшно побледнел, заподозрив, что
он-то и является причиной всех бед. А по мере того как Челлини говорил, Жак все
более убеждался в справедливости своего предположения. И вдруг, видно приняв
какое-то решение, он незаметно исчез. Между тем Челлини, дрожа от лихорадки,
ринулся в литейную мастерскую. Ученики бросились вслед за ним.
- Живо, живо за работу, ребятки! - кричал он как безумный.
* Глава 12
О том, как трудно честному человеку попасть в тюрьму
Бедняга Жак Обри вышел из Нельского замка в полном отчаянии: не оставалось
сомнения, что он сам, хоть и невольно, выдал тайну Асканио. Но кто, в свою
очередь, выдал его? Ведь не тот же благородный вельможа, имени которого Жак не
знал! Разумеется, нет. Ведь он настоящий дворянин! Легче уж заподозрить плута
Анри, а может статься, это Робен или Шарло, а возможно, и Гильом. По правде
говоря, бедняга Обри терялся в догадках. Дело в том, что болтливый школяр
поведал о своем открытии десятку ближайших друзей, и теперь среди них не так-то
легко было найти предателя. Да и что проку искать его! Ведь главным, подлинным,
единственным предателем был он сам - Жак Обри! Да-да! Он и есть тот подлый
шпион, которого жаждал задушить собственными руками Бенвенуто Челлини. Вместо
того чтобы схоронить в глубине души случайно обнаруженную тайну друга, он
разболтал ее и из-за своего проклятого языка стал причиной страданий Асканио,
которого любил, как брата. С досады Жак рвал на себе волосы, бил себя в грудь,
осыпал себя отборной бранью и все-таки не находил слов, чтобы заклеймить по
достоинству свой отвратительный поступок.
Угрызения совести были так велики, что под конец Жак Обри впал в отчаяние
и, может быть, впервые в жизни принялся рассуждать. В самом деле, пусть даже он
выдерет все свои волосы и останется лысым, пусть исколотит себя до синяков и
сойдет с ума от угрызений совести, - Асканио от этого не станет легче. Значит,
надо попытаться любой ценой исправить причиненное зло, а не терять попусту
драгоценное время. Честному Жаку запали в душу слова Бенвенуто: "Я отдал бы
десять лет жизни, лишь бы кто-нибудь пробрался к Асканио и узнал у него тайну,
которая даст нам власть над высокомерной герцогиней". И, как мы уже сказали,
вопреки своему обыкновению, Жак принялся рассуждать и пришел к заключению, что
прежде всего ему надо проникнуть в Шатле. А там он уж как-нибудь доберется до
Асканио.
Войти в тюрьму под видом посетителя, как это хотел сделать Челлини,
бесполезно, да и к тому же Жак Обри был не настолько самонадеян, чтобы
рассчитывать на успех там, где потерпел неудачу сам Бенвенуто Челлини. Но, если
невозможно проникнуть в тюрьму под видом посетителя, нет ничего легче, как
очутиться там на правах арестанта, - по крайней мере, так казалось Жаку. А
потом, когда он повидается с Асканио и тот поверит другу свою тайну, ему незачем
будет оставаться в Шатле. Он выйдет оттуда и принесет спасительную тайну
Бенвенуто, за что потребует от художника, разумеется, не десяти лет жизни,
которыми тот готов был пожертвовать, а прощения за невольное предательство.
Радуясь богатству своего воображения и гордый сознанием своей преданности,
он зашагал в Шатле.
"А ну-ка, поразмыслим над всем этим хорошенько, чтобы не натворить новых
глупостей, - продолжал рассуждать Жак Обри по пути в тюрьму, к этой вожделенной
цели. - История кажется мне такой же запутанной, как моток ниток Жервезы.
Итак, попытаемся разобраться во всем по порядку:
Асканио полюбил дочь прево, Коломбу. Хорошо. Узнав, что прево собирается
выдать ее замуж за графа д'Орбека, Асканио похитил возлюбленную. Прекрасно.
Похитив девушку и не зная, куда деть прелестную крошку, он запрятал ее в голову
Марса. Превосходно! Тайник великолепный, честное слово! И если бы не такая
скотина.., однако предположим.., до себя-то я еще успею добраться. Сообразуясь с
моими указаниями - очевидно, так оно и было, - прево сцапал дочку и арестовал
Асканио. И выходит, я дважды скотина! Но здесь-то клубок еще больше
запутывается. При чем тут герцогиня? Почему она ненавидит Коломбу, которую все
любят? Правда, почему? .. А-а, догадался! Когда в мастерской заходит речь о
герцогине, подмастерья начинают хихикать, а Асканио смущается... Ну ясно,
госпожа д'Этамп неравнодушна к нему и ненавидит свою соперницу, - это вполне
естественно. Жак, дружище! Ты презренный негодяй, но зато малый не промах. Да,
но откуда у Асканио тайна, которая может погубить герцогиню? Почему Челлини то и
дело приплетает к имени короля какую-то Стефану? И почему он, будто язычник,
постоянно взывает к Юпитеру? Черт меня возьми, если я хоть что-нибудь понимаю во
всем этом! А впрочем, незачем и голову ломать. В камере Асканио - вот где меня
ждет разгадка! Главное - попасть в тюрьму. Остальное соображу потом".
И Жак Обри, успевший добраться до Шатле, изо всех сил постучал в ворота.
Окошечко тотчас же приоткрылось, и грубый голос тюремного сторожа спросил, что
ему надобно.
- Камеру в вашей тюрьме, вот что, - мрачно ответил Жак.
- Камеру? - изумился тюремщик.
- Да, самую тесную и темную; да и та, пожалуй, будет слишком хороша для
меня.
- Но почему?
- Потому что я страшный преступник.
- Какое же преступление вы совершили? "В самом деле, что же я такое
совершил? " - подумал Жак; он совсем и забыл выдумать какое-нибудь
приличествующее случаю преступление. Хоть бедняга Жак и назвал себя "малым не
промах", он отнюдь не блистал быстротой соображения; вот почему он не нашел
ничего лучшего, как повторить вопрос тюремщика:
- Какое преступление?
- Да, какое?
- Угадайте, - сказал Жак, а про себя добавил: "Этот молодчик должен
получше меня разбираться в преступлениях; пусть он перечислит их, а я что-нибудь
да выберу".
- Убийство?
- Ну что вы! - возмутился Жак при одной мысли о том, что его могут
причислить к убийцам. - За кого только вы меня принимаете, дружище? !
- Так, может быть, вы украли? - продолжал тюремщик.
- Украл? Как бы не так!
- Ну так что же вы сделали в конце концов? - нетерпеливо крикнул тюремщик.
- Мало объявить себя преступником, надо сказать, какое ты совершил преступление.
- Но если я сам заявляю, что перед вами стоит негодяй, мерзавец, которого
надо колесовать, вздернуть на виселицу!
...Закладка в соц.сетях
