Жанр: Классика
Асканио
...о, но вскоре
заметила, что Асканио, хоть и аристократического происхождения (род Гадди, к
которому он принадлежал, вел начало от древних флорентийских патрициев), желает
только одного - заниматься искусством. Если он и мечтал о чем-нибудь, то лишь об
изящных линиях вазы, амфоры или статуи; а если и желал иметь золото, брильянты и
жемчуга - эти сокровища земли, - то лишь затем, чтобы делать из них цветы, более
прекрасные, чем те, которые распускаются, окропленные живительной росой. Он был
равнодушен к почестям и титулам, если источником их не являлся его собственный
талант, если они не венчали его славу художника. Что было делать этому мечтателю
в беспокойном, неуютном мире госпожи д'Этамп? Первая же буря надломила бы
хрупкий стебелек нежного, едва распустившегося цветка, обещавшего дать чудесные
плоды. Быть может, в минуту душевной подавленности или равнодушия он и позволил
бы вовлечь себя в интриги своей царственной покровительницы, но, превратившись в
бледную тень, жил бы только воспоминаниями о прошлом. Асканио казался герцогине
тем, чем и был на самом деле, - человеком с утонченной и нежной душой, жаждавшим
покоя и чистоты, прелестным ребенком, которому не суждено было стать мужчиной.
Он мог всецело отдаться чувству, но не идее. Созданный для нежности и любви, он
сразу пал бы в битве страстей, под бременем житейских невзгод. Такой человек мог
удовлетворить сердце госпожи д'Этамп, но не ее честолюбие.
Именно об этом и думала герцогиня, когда вошел Бенвенуто; на лице
фаворитки лежал отпечаток мрачных мыслей, не дававших ей покоя.
Враги смерили Друг друга взглядом, на их губах одновременно появилась
ироническая усмешка, а глаза ясно говорили, что оба готовы сражаться не на
жизнь, а на смерть.
"Наконец-то мне попался достойный противник! - думала Анна. - Он настоящий
мужчина. Но у меня слишком большой перевес над ним, и честь такой победы
невелика".
"В самом деле, сударыня, вы женщина решительная, - говорил тоже про себя
Бенвенуто, - и редкий поединок давался мне тяжелее, чем борьба с вами, но будьте
покойны: я и оружием галантности владею ничуть не хуже, чем любым другим".
Эти два беззвучных монолога не нарушили напряженного молчания.
Герцогиня заговорила первая.
- Вы поспешили, маэстро Челлини, - сказала она вслух. - Король назначил
подписание брачного контракта в полдень, а сейчас только четверть двенадцатого.
Разрешите мне извиниться за его величество. Но дело в том, что не король
опоздал, а вы пришли слишком рано.
- Я счастлив, сударыня, что поспешил; благодаря этому я имею честь
беседовать с вами наедине, чего мне пришлось бы добиваться, если бы не эта
счастливая случайность.
- Что это, Бенвенуто? Неужели в несчастье вы стали льстецом?
- В несчастье? Нет, сударыня, речь не обо мне, но я всегда почитал за
добродетель быть сторонником людей, впавших в немилость, и вот доказательство,
сударыня!
С этими словами Челлини вынул из-под плаща заказанную герцогиней золотую
лилию, которую он закончил только утром. У госпожи д'Этамп вырвался крик
удивления и радости: никогда она еще не видела такой чудесной безделушки. И
никогда цветы, растущие в волшебных садах Шехерезады, не восхищали так взора фей
или пери.
- Ax! - воскликнула она и протянула руки к драгоценной лилии. -
Действительно, вы обещали мне ее, но я не ожидала.
- Но почему, сударыня? Разве вы не верите моему слову? Вы меня просто
обижаете!
- Ну, если бы ваше слово сулило мне месть, а не любезность, другое дело.
- А вы не допускаете мысли, что можно сочетать и то и другое? - спросил
Бенвенуто, отдергивая руку с лилией.
- Я вас не понимаю, - отвечала герцогиня.
- Не находите ли вы, сударыня, что задаток, полученный за предательство
интересов Франции, произведет превосходное впечатление? - продолжал Бенвенуто,
показывая герцогине дрожащий в чашечке золотой лилии брильянт, который ей
подарил Карл V.
- Вы говорите загадками, дорогой Челлини, но, к сожалению, мне некогда их
разгадывать: скоро придет король.
- А я вам отвечу на это старой латинской пословицей: "Verba volant,
scripta manent", то есть: "Слова летучи, письмена живучи".
- Ошибаетесь, милейший ювелир: письмена обратились в прах. Не трудитесь
меня запугать, я не малое дитя. Давайте сюда лилию, она принадлежит мне по
праву.
- Терпение, сударыня, я должен предупредить вас, что в моих руках лилия
является чудесным талисманом, а в ваших она утратит всякую ценность. Работа моя
более искусна, чем это кажется на первый взгляд. Ведь там, где толпа видит
простую безделушку, у художников часто скрывается тайный замысел. Хотите, я
покажу вам с вой замысел, сударыня? Нет ничего проще. Вы нажимаете вот эту
скрытую от глаз пружинку, пестик приоткрывается, и на дне чашечки мы видим не
червя, какие встречаются порой в живых цветах и в испорченных сердцах
человеческих, - нет, а нечто похожее и, может быть, худшее: бесчестие герцогини
д'Этамп, запечатленное ее же рукой и за ее собственной подписью.
Говоря так, Бенвенуто нажал пружинку и вынул из сверкающего венчика лилии
записку. Потом он не спеша развернул ее и показал побледневшей от ужаса и
онемевшей от гнева герцогине.
- Вы не ожидали этого, не так ли, сударыня? - невозмутимо спросил Челлини,
вновь складывая записку и пряча ее в лилию. - Но, если бы вы лучше знали мои
привычки, вас это не удивили бы. Однажды я спрятал в статуе веревочную лестницу;
в другой раз скрыл прелестную девушку; а на этот раз речь шла лишь о бумажке;
разумеется, мне было нетрудно сделать для нее тайник.
- Но ведь я собственными руками уничтожила эту злосчастную записку! Она
сгорела на моих глазах, я видела пламя, я прикасалась к ее пеплу!
- А прочли вы записку, прежде чем сжечь ее?
- Нет! Какое безумие - я не прочла ее!
- Зря, сударыня, иначе вы убедились бы, что письмо простой девушки, если
его сжечь, дает не меньше пепла, чем письмо герцогини.
- Значит, этот подлец Асканио обманул меня?
- Замолчите, замолчите, сударыня! Не подозревайте это целомудренное, это
чистое дитя! Впрочем, даже обманув вас, он лишь отплатил бы вам той же монетой.
Но нет, Асканио не обманул вас; он не сделал бы этого даже ради собственного
спасения, даже ради спасения Коломбы. Он сам был обманут.
- Кем?
- Юношей, тем самым школяром Жаком Обри, который ранил виконта де Марманя.
Виконт, наверное, рассказывал вам об этом.
- В самом деле, - пробормотала герцогиня, - Мармань говорил, что какой-то
Жак Обри пытался проникнуть к Асканио, чтобы взять у него письмо.
- И, узнав об этом, вы отправились к Асканио? Но школяры, как известно,
народ проворный: Жак Обри опередил вас. Когда вы покинули дворец д'Этамп, он
проскользнул в камеру своего друга, а когда туда вошли вы, он уже успел уйти.
- Но я никого не видела!
- Если бы вы, сударыня, получше пригляделись, то заметили бы в углу
циновку, а приподняв ее, обнаружили бы подземный ход в соседнюю камеру.
- Но при чем тут Асканио?
- Когда вы вошли, он спал - не так ли?
- Да.
- Так вот: пока он спал, Жак Обри, которому друг отказался отдать ваше
письмо, вынул его из кармана Асканио и подменил записочкой своей возлюбленной.
Введенная в заблуждение конвертом, вы подумали, что уничтожили письмо герцогини
д'Этамп; на самом деле вы сожгли записку Жервезы Попино.
- Но этот мерзавец Обри, этот простолюдин, покушавшийся на жизнь знатного
человека, дорого заплатит за свою наглость! Он в тюрьме и приговорен к смертной
казни.
- Он свободен, герцогиня, и обязан этим прежде всего вам.
- Каким образом?
- Очень просто: он ведь и есть тот самый бедняга, о помиловании которого
вы соблаговолили просить короля вместе со мной.
- Безумная! - кусая губы, прошептала госпожа д'Этамп, пристально глядя на
Челлини, и, задыхаясь от волнения, спросила:
- На каких условиях вы согласны вернуть мне письмо?
- Предоставляю вам самой Догадаться об этом, сударыня.
- Я недогадлива: скажите.
- Вы попросите у короля согласия на брак Асканио и Коломбы.
- Плохо же вы знаете герцогиню д'Этамп, господин ювелир! Угрозой ее не
заставишь отказаться от любимого человека!
- Вы ответили не подумав, сударыня.
- И все же я остаюсь при своем.
- Позвольте мне, сударыня, сесть и поговорить с вами попросту, откровенно,
- сказал Бенвенуто с той подкупающей непринужденностью, которая присуща
незаурядным людям. - Я всего лишь скромный скульптор, а вы прославленная
герцогиня, но, хотя расстояние между нами и огромно, мы вполне сумеем понять
друг друга. И не принимайте, пожалуйста, неприступного вида королевы, это не к
чему. Я не собираюсь вас оскорблять, а только хочу кое-что разъяснить.
Надменность тут, право, неуместна, ведь вашей гордости ничто не грозит.
- Поразительный вы человек, Бенвенуто, честное слово! - невольно
рассмеявшись, воскликнула Анна. - Ну хорошо, говорите, я согласна выслушать вас.
- Я уже сказал, герцогиня, - холодно продолжал Бенвенуто, - что, несмотря
на разницу в положении, мы с вами прекрасно можем столковаться и даже быть
полезны друг другу. Вы были возмущены, когда я попросил вас отказаться от любви
к Асканио, вам это показалось невозможным. И вот на примере я хочу доказать
обратное.
- На собственном примере?
- Да, сударыня! Вы любите Асканио, я любил Коломбу.
- Вы?
- Да. Я любил ее, как любят только раз в жизни! Я готов был отдать за нее
свою кровь, жизнь, душу, и все-таки ради Асканио я отказался от нее.
- Вот уж поистине бескорыстная страсть, - насмешливо заметила герцогиня.
- О сударыня! Не превращайте мое страдание в предмет насмешки, не
издевайтесь над моей скорбью! Я много пережил и понял, что Коломба не для меня,
так же как Асканио не для вас, герцогиня. Выслушайте меня: мы оба с вами, если
такое сопоставление не слишком вас оскорбляет, принадлежим к исключительным и
странным натурам, у которых особый мир чувств, особая жизнь и которые редко
сближаются с другими людьми. Мы оба, сударыня, являемся жрецами великих и
страшных кумиров, служение которым возвышает душу и ставит человека над толпой.
Ваш кумир - честолюбие, мой - искусство. Оба эти божества ревнивы, и, как бы мы
от них ни страдали, они везде и всегда будут властвовать над нами. Вы жаждали
любви Асканио, чтобы увенчать себя ею, как короной; я мечтал о Коломбо, как
Полифем о Галатее. Вы любили, как герцогиня, я - как художник; вы преследовали,
я страдал. О! Не подумайте, что я осуждаю вас! Напротив, я восхищаюсь вашей
энергией и смелостью. И что бы ни толковала чернь, по-моему, прекрасно
перевернуть весь мир, чтобы расчистить путь любимому. Я узнаю в этом
всесокрушающую силу страсти и ратую за людей с цельным характером, способных на
героизм и на преступление; ратую за сверхчеловеческие натуры, ибо меня пленяет
все непредвиденное, все выходящее за рамки обыденного. Итак, всей душой любя
Коломбу, сударыня, я понял, что моя гордая, необузданная натура не подходит для
этой ангельски чистой души. Да и сама Коломба полюбила нежного, незлобивого
Асканио; ее испугал бы мой резкий и крутой нрав. Я велел своему сердцу молчать,
а когда оно не послушалось, призвал на помощь божественное искусство, и вдвоем
нам удалось справиться с этой строптивой любовью и навсегда ее изгнать.
Скульптура, моя единственная истинная страсть, запечатлела на моем челе горячий
поцелуй, и я успокоился. Поступите, как я, герцогиня: не разрушайте небесную
любовь этих детей, не омрачайте их блаженства! Наш с вами удел - земля со всеми
ее печалями, битвами и опьяняющей радостью побед. Попытайтесь найти прибежище от
сердечных ран в удовлетворенном честолюбии: сокрушайте империи, если это вам
нравится, играйте ради забавы королями и владыками мира! Они заслуживают этого,
и я первый буду вам рукоплескать. Но пощадите счастье и покой невинных детей -
они так нежно любят друг друга перед лицом господа бога и девы Марии!
- Что вы за человек, маэстро Бенвенуто Челлини? Я не знала вас до сих пор,
- с удивлением проговорила герцогиня.
- Я незаурядный человек, клянусь богом! Как и вы, герцогиня, - незаурядная
женщина! - ответил, смеясь, Бенвенуто с присущим ему простодушием. - А если вы
не знаете меня, значит, у меня огромное преимущество перед вами, потому что я-то
очень хорошо вас знаю, сударыня.
- Возможно, - ответила герцогиня, - но зато я поняла теперь, что
незаурядные женщины умеют любить сильнее, чем незаурядные мужчины; они презирают
сверхчеловеческое самопожертвование и до последней возможности, всеми средствами
отстаивают свою любовь.
- Итак, вы продолжаете противиться браку Асканио и Коломбы?
- Я продолжаю любить его ради самой себя.
- Пусть так. Но берегитесь! У меня тяжелая рука, и вам не сладко придется
в борьбе со мной. Вы все обдумали, не так ли? И решительно отказываетесь дать
согласие на брак Асканио и Коломбы?
- Решительно, - ответила герцогиня.
- Хорошо. Так займем наши позиции! - воскликнул Бенвенуто. - Война
продолжается!
В этот момент дверь открылась, и служитель объявил о прибытии короля.
* Глава 22
Брак по любви
Вошел Франциск I об руку с Дианой де Пуатье, с которой он только что был у
постели больного сына. Диана, руководимая ненавистью, инстинктивно чувствовала,
что ее сопернице грозит унижение, и не хотела упустить столь приятное зрелище.
А Франциск I ничего не видел, ничего не слышал, ни о чем не подозревал; он
решил, что госпожа д'Этамп и Бенвенуто окончательно помирились, и, видя их
сидящими рядом и мирно беседующими, приветствовал обоих улыбкой и кивком головы.
- Здравствуйте, королева красоты! Здравствуйте, король всех художников! -
произнес он. - О чем это вы беседовали, да еще так оживленно?
- Ах, ваше величество! Мы просто говорили о политике, - ответил Бенвенуто.
- Хотелось бы знать, какой же вопрос привлек ваше просвещенное внимание?
- Да тот, о котором сейчас говорит весь мир, - продолжал Бенвенуто.
- Понимаю: вопрос о Миланском герцогстве.
- Да, сир.
- Ну и каково же ваше мнение на этот счет?
- У нас с герцогиней разные мнения; согласно одному из них, император
собирается передать Миланское герцогство вашему сыну Карлу, нарушив таким
образом свое обещание.
- Кто же из вас так думает?
- Кажется, герцогиня.
Госпожа д'Этамп побледнела как полотно.
- Если бы император так поступил, это было бы с его стороны низким
предательством, - сказал Франциск! , - но он этого не сделает.
- Если даже он этого и не сделает, - вмешалась в разговор Диана, - то
вовсе не потому, что у него не было недостатка в добрых советах. Так, по крайней
мере, говорит молва.
- Хотелось бы мне знать, черт возьми, кто мог ему дать такой совет! -
вскричал Франциск I.
- Ради бога, не волнуйтесь, сир! - возразил Бенвенуто. - Ведь разговор был
чисто отвлеченный, мы просто-напросто делились своими предположениями. Ну, какие
мы с госпожой д'Этамп политики, ваше величество! Герцогиня - истинная женщина и
заботится лишь о своих туалетах, хотя при ее красоте это совершенно излишне; а
я, ваше величество, истинный художник и не интересуюсь ничем иным, кроме
искусства. Не правда ли, герцогиня?
- А главное, дорогой Челлини, - сказал Франциск! , - вы с герцогиней
обладаете величайшими в мире сокровищами, и вам нет надобности завидовать даже
тем, кто владеет Миланским герцогством. Герцогиня - королева по красоте, вы -
король по гениальности.
- Король, сир?
- Да; и если у вас нет трех лилий на гербе, как у меня, зато есть одна,
которую вы сейчас держите в руке. И она кажется мне прекрасней всех лилий,
когда-либо красовавшихся под лучами солнца или на фоне герба.
- Это не моя лилия, сир, она принадлежит герцогине и сделана по ее заказу
моим учеником Асканио; но Асканио не успел ее закончить, и я, понимая желание
герцогини поскорей получить эту прелестную вещицу, закончил ее сам, всей душой
надеясь, что она послужит символом мира, в котором мы с герцогиней поклялись на
днях перед лицом вашего величества.
- Какая чудесная безделушка! - воскликнул ко роль, протягивая руку к
золотому цветку.
- Не правда ли, ваше величество? - сказал Бенвенуто, как бы невзначай
отдергивая руку. - Работа заслуживает того, чтобы герцогиня щедро вознаградила
юного мастера, не правда ли?
- Именно это я и собираюсь сделать, - ответила госпожа д'Этамп, - причем
моей награде позавидует сам король.
- Но вы же знаете, сударыня, что, несмотря на ценность награды, Асканио
предпочитает совсем другое. Что поделаешь, герцогиня! Мы, художники, народ
своенравный и часто пренебрегаем тем, чему, по вашим словам, позавидовал бы сам
король.
- И все же Асканио придется довольствоваться той наградой, которую
предложу ему я, - краснея от гнева, ответила госпожа д'Этамп. - Я уже сказала
вам, Бенвенуто, что не изменю своего решения.
- В таком случае, ты скажешь мне по секрету, чего хочет Асканио, и, если
это слишком трудно, мы постараемся уладить дело, - снова протягивая руку за
лилией, произнес Франциск I.
- Взгляните повнимательнее на эту вещицу, сир, - сказал Бенвенуто, отдавая
Франциску I золотой цветок. - Хорошенько рассмотрите каждый лепесток, и вы
поймете, что для такого шедевра нет достойной награды.
При этих словах Бенвенуто устремил на герцогиню свой пронзительный взгляд,
но госпожа д'Этамп так хорошо владела собой, что и бровью не повела, когда лилия
очутилась в руках Франциска I.
- В самом деле, вещь чудесная, - ответил король. - Но где вы отыскали этот
великолепный брильянт, от которого так и сверкает чашечка цветка?
- Это не я нашел, ваше величество, - с очаровательным простодушием ответил
Челлини. - Брильянт дала моему ученику сама герцогиня.
- Я никогда не видел у вас этого камня, герцогиня. Откуда он?
- Откуда, сир? Очевидно, оттуда же, откуда берутся и другие брильянты: из
алмазных россыпей Гузерата или Голконды.
- О, ваше величество, у этого брильянта своя история, и, если вам угодно,
я расскажу ее, - предложил Бенвенуто. - Мы с ним старинные друзья: этот камень
трижды побывал в моих руках. Первый раз я вправил его в тиару его святейшества
папы, которую брильянт дивно украсил; затем, по распоряжению Климента VII, я
вделал его в крышку требника, подаренного его святейшеством императору Карлу
Пятому, а Карл Пятый велел вставить его в перстень, желая, очевидно, иметь при
себе на всякий случай этот камень, - ведь он стоит дороже миллиона. Ваше
величество, наверное, заметили у императора перстень?
- В самом деле! - воскликнул король. - При первой нашей встрече в
Фонтенбло я видел у него кольцо с этим камнем. Каким же образом брильянт попал к
вам, герцогиня?
- Да-да, расскажите, пожалуйста, как эта драгоценность перешла от
императора к вам! - проговорила с заблестевшими от радости глазами Диана.
- Если бы этот вопрос задали вам, сударыня, - заметила госпожа д'Этамп, -
вы, разумеется, не затруднились бы на него ответить - ведь вы рассказываете
некоторые интимные вещи не только своему духовнику.
- Но вы так и не ответили на вопрос короля, сударыня, - возразила Диана де
Пуатье.
- Как же все-таки попал к вам этот брильянт? - повторил Франциск.
- Спросите у Бенвенуто, он вам расскажет, - ответила герцогиня, бросая
своему противнику последний вызов.
- Говори, Челлини, да поскорей, мне надоело ждать, - приказал король.
- Хорошо, - ответил Бенвенуто. - Должен сознаться, что при виде этого
камня у меня, как и у вас, сир, зародились странные подозрения. Вы знаете, ваше
величество, мы с герцогиней одно время были врагами; вот мне и хотелось узнать
какую-нибудь тайну, которая уронила бы ее в ваших глазах. Я принялся за поиски и
узнал...
- Что именно?
Челлини бросил быстрый взгляд на герцогиню и увидел, что она улыбается.
Такое самообладание, свойственное ему самому, понравилось художнику, и, вместо
того чтобы одним ударом закончить поединок, он решил продлить его, как это
делает уверенный в себе борец, желая блеснуть силой и ловкостью при встрече с
достойным противником.
- Так что же ты узнал? - настаивал король.
- Я узнал, что герцогиня попросту купила брильянт у ростовщика. Кстати,
сир, вам надлежит знать следующее: вступив в пределы Франции, император истратил
очень много денег, он даже вынужден был заложить свои брильянты. А госпожа
д'Этамп с истинно королевской щедростью скупает то, что Карл не может сберечь по
бедности.
- А ведь это недурно, честное слово! .. - воскликнул Франциск I, вдвойне
польщенный и как любовник, и как король. - Но, дорогая герцогиня, - добавил он,
обращаясь к госпоже д'Этамп, - вы, наверное, совсем разорились на покупку
брильянта, и, право, мы считаем своим долгом возместить этот расход. Не
забудьте, что Франциск Первый ваш должник. В самом деле, камень изумительно
хорош, и мне хотелось бы, чтобы вы имели его не от императора, а от французского
короля.
- Благодарю вас, Челлини, - прошептала госпожа д'Этамп. - Я начинаю
верить, что мы действительно сумеем понять друг друга.
- О чем вы шепчетесь? - спросил король.
- О, сущие пустяки, сир! Я извинился перед герцогиней за свое подозрение,
и она соблаговолила простить меня; я тем более ценю ее великодушие, что вслед за
этим первым подозрением зародилось второе, более серьезное.
- Какое именно? - спросил Франциск I. А Диана, которая отнюдь не была
одурачена этой комедией, ибо ненависть делала ее прозорливой, так и впилась
взглядом в свою торжествующую соперницу.
Герцогиня поняла, что поединок с неутомимым противником еще не окончен, и
на ее лицо набежала тень страха, но следует отдать должное самообладанию
красавицы: это выражение тотчас же исчезло. Более того, воспользовавшись
минутной рассеянностью короля, она снова попыталась взять у него лилию. Однако
Бенвенуто, как бы невзначай, встал между нею и Франциском I.
- Какое? О! Это подозрение поистине чудовищно, - сказал, улыбаясь,
художник. - Я просто стыжусь его и не знаю, не будет ли с моей стороны дерзостью
говорить о нем. Только строжайшее приказание вашего величества могло бы
заставить меня...
- Я вам приказываю! Говорите! - произнес король.
- Хорошо. Прежде всего признаюсь откровенно, хоть причиной этому служит,
быть может, наивное тщеславие художника, но я очень удивился, что герцогиня
поручила ученику заказ, который мог осчастливить любого мастера. Вы помните
моего ученика Асканио, сир? Прелестный юноша! И, клянусь, он мог послужить
дивной моделью для статуи Эндимиона.
- Ну и что же дальше? - нетерпеливо спросил король, хмурясь от подозрения,
закравшегося в его душу.
На этот раз госпожа д'Этамп, несмотря на все самообладание, не могла
скрыть своих терзаний: она ясно читала в глазах Дианы де Пуатье злорадное
любопытство и, кроме того, прекрасно знала, что если Франциск I способен
простить ей государственную измену, то ни за что не простит измены сердечной.
А Бенвенуто, словно не замечая страха герцогини, продолжал:
- Так вот, сир, при мысли о красоте моего Асканио я подумал.., простите,
быть может, французам мое предположение покажется несколько дерзким, но я сужу
по нашим итальянским принцессам, которые, откровенно говоря, ведут себя в делах
любви, как простые смертные.., итак, я подумал, что чувство, побудившее
герцогиню поручить этот заказ Асканио, не имеет ничего общего с любовью к
изящным искусствам...
- Маэстро Челлини, - все более хмурясь, прервал его Франциск I, - думайте
о том, что вы говорите!
- Я заранее извинился за свою дерзость, сир, и даже просил ваше величество
разрешить мне промолчать.
- Я свидетельница того, что вы сами приказали ему говорить, - вмешалась
Диана. - А теперь, когда он начал...
- Никогда не поздно замолчать, если знаешь, что лжешь, - возразила госпожа
д'Этамп.
- Если вам угодно, герцогиня, я замолчу, - предложил Бенвенуто. - Для
этого достаточно одного вашего слова.
- Но я желаю, чтобы он продолжал. Вы правы, Диана, некоторые вещи надо
доводить до конца, - проговорил король, не сводя глаз с Бенвенуто и герцогини. -
Итак, сударь, говорите.
- Все это были только предположения, пока некое поразительное открытие не
дало мне новую пищу для догадок.
- Какое? - в один голос воскликнули король и Диана де Пуатье.
- Я продолжаю, - тихо сказал Бенвенуто, обращаясь к госпоже д'Этамп.
- Сир, к чему вам держать лилию, пока он рассказывает свою длинную
историю? - как бы не слыша слов Бенвенуто, заметила герцогиня. - Ваше величество
так привыкли к скипетру и держите его так крепко, что я, право, опасаюсь, как бы
вы не сломали этот хрупкий цветок.
И герцогиня с присущей ей одной улыбкой протянула руку к лилии.
- Простите, герцогиня, - вмешался Бенвенуто, - но этот цветок играет в
моей истории важную роль, а потому позвольте мне для пояснения рассказа...
- Так, значит, лилия играет в истории важную роль? - воскликнула Диана, с
быстротой молнии выхватив золотой цветок из рук короля. - В таком случае,
госпожа д'Этамп права: если эта история хоть отчасти подтверждает мои
подозрения, цветку гораздо лучше быть в моих руках. Ведь с умыслом или без
умысла, а может быть, просто утратив самообладание, вы, ваше величество,
действительно можете его сломать.
Госпожа д'Этамп страшно побледнела, предчувствуя близкую гибель; она
схватила Бенвенуто за руку и уже открыла рот, намереваясь что-то сказать, но
сделала над собой усилие, выпустила руку художника и сжала губы.
- Говорите все, что вам угодно, - процедила она сквозь зубы, - говорите...
- И чуть слышно добавила:
- Если посмеете.
- Да, да, говорите, маэстро, но будьте осторожны и не скажите лишнего, -
заметил Франциск I.
- А вы, сударыня, будьте осторожны и не молчите слишком долго, - тихо
обратился Бенвенуто к герцогине.
- Скорее! Мы ждем! - воскликнула Диана де Пуатье, сгорая от любопытства.
- Хорошо, я продолжаю. Представьте себе, сир, вообразите, сударыня!
Оказывается, герцогиня и Асканио вели переписку...
У герцогини был такой вид, будто она ищет оружие, чтобы сразить им
Челлини.
- Переписку? - переспросил король.
- Да, переписку. И, что самое интересное, эта переписка между бедным
подмастерьем и герцогиней была любовная.
- Доказательства, маэстро Челлини! Надеюсь, они у вас имеются? - в ярости
крикнул корол
...Закладка в соц.сетях
