Жанр: Классика
Село Степанчиково и его обитатели
...можно. Рассудите сами: три тысячи сюда, пятьсот серебром свадьба,
потому что дяде все сполна нужно отдать; потом старые долги; ну, сестре
хоть что-нибудь, так, хоть что-нибудь. Много ль из ста-то тысяч останется?
Ведь это разоренье!.. Обноскины, впрочем, уехали.
- Уехали? - спросил я с любопытством.
- Сейчас после чаю; да и черт с ними! а завтра увидите, опять явятся.
Ну, так как же, согласны?
- Признаюсь, - отвечал я, съеживаясь, - не знаю, как и сказать. Дело
щекотливое... Конечно, я сохраню все в тайне; я не Обноскин; но ... кажется,
вам на меня надеяться нечего.
- Я вижу, - сказал Мизинчиков, вставая со стула, - что вам еще не надоели
Фома Фомич и бабушка и что вы, хоть и любите вашего доброго, благородного
дядю, но еще недостаточно вникли, как его мучат. Вы же человек
новый ... Но терпение! Побудете завтра, посмотрите и к вечеру согласитесь.
Ведь иначе ваш дядюшка пропал - понимаете? Его непременно заставят
жениться. Не забудьте, что, может быть, завтра он сделает предложение.
Поздно будет; надо бы сегодня решиться!
- Право, я желаю вам всякого успеха, но помогать ... не знаю как-то
- Знаем! Ну, подождем до завтра, - решил Мизинчиков, улыбаясь насмешливо.
- La nuit porte conseil. До свидания. Я приду к вам пораньше утром,
а вы подумайте...
Он повернулся и вышел, что-то насвистывая.
Я вышел почти вслед за ним освежиться. Месяц еще не всходил; ночь была
темная, воздух теплый и удушливый. Листья на деревьях не шевелились.
Несмотря на страшную усталость, я хотел было походить, рассеяться, собраться
с мыслями, но не прошел и десяти шагов, как вдруг услышал голос
дяди. Он с кем-то всходил на крыльцо флигеля и говорил с чрезвычайным
одушевлением. Я тотчас же воротился и окликнул его. Дядя был с Видоплясовым.
XI
КРАЙНЕЕ НЕДОУМЕНИЕ
- Дядяюшка! - сказал я, - наконец-то я вас дождался.
- Друг мой, я и сам-то рвался к тебе. Вот только кончу с Видоплясовым,
и тогда наговоримся досыта. Много надо тебе рассказать.
- Как, еще с Видоплясовым! Да бросьте вы его, дядюшка.
- Еще только каких-нибудь пять или десять минут, Сергей, и я совершенно
твой. Видишь: дело.
- Да он, верно, с глупостями, - проговорил я с досадою.
- Да что сказать тебе, друг мой? Ведь найдет же человек, когда лезть
с своими пустяками! Точно ты, брат Григорий, не мог уж и времени другого
найти для своих жалоб? Ну, что я для тебя сделаю? Пожалей хоть ты меня,
братец. Ведь я, так сказать, изнурен вами, съеден живьем, целиком! Мочи
моей нет с ними, Сергей!
И дядя махнул обеими руками с глубочайшей тоски.
- Да что за важное такое дело, что и оставить нельзя? А мне бы так
нужно, дядюшка...
- Эх, брат, уж и так кричат, что я о нравственности моих людей не забочусь!
Пожалуй, еще завтра пожалуется на меня, что я не выслушал, и
тогда...
И дядя опять махнул рукой.
- Ну, так кончайте же с ним поскорее! Пожалуй, и я помогу. Взойдемте
наверх. Что он такое? чего ему? - сказал я, когда мы вошли в комнаты.
- Да вот, видишь, друг мой, не нравится ему своя собственная фамилия,
переменить просит. Каково тебе это покажется?
- Фамилия? Как так?.. Ну, дядюшка, прежде чем я услышу, что он сам
скажет, позвольте вам сказать, что только у вас в доме могут совершаться
такие чудеса, - проговорил я, расставив руки от изумления.
- Эх, брат! эдак-то и я расставить руки умею, да толку-то мало! - с
досадою проговорил дядя. - Поди-ка, поговори-ка с ним сам, попробуй. Уж
он два месяца пристает ко мне...
- Неосновательная фамилия-с! - отозвался Видоплясов.
- Да почему ж неосновательная? - спросил я его с удивлением.
- Так-с. Изображает собою всякую гнусность-с.
- Да почему же гнусность? Да и как ее переменить? Кто переменяет фамилии?
- Помилуйте, бывают ли у кого такие фамилии-с?
- Я согласен, что фамилия твоя отчасти странная, - продолжал я в совершенном
недоумении, - но ведь что ж теперь делать? Ведь и у отца твоего
была такая ж фамилия?
- Это подлинно-с, что через родителя моего я таким образом пошел навеки
страдать-с, так как суждено мне моим именем многие насмешки принять
и многие горести произойти-с, - отвечал Видоплясов.
- Бьюсь об заклад, дядюшка, что тут не без Фомы Фомича! - вскричал я
с досадою.
- Ну, нет, братец, ну, нет; ты ошибся. Действительно, Фома ему благодетельствует.
Он взял его к себе в секретари; в этом и вся его должность.
Ну, разумеется, он его развил, наполнил благородством души, так
что он даже, в некотором отношении, прозрел... Вот видишь, я тебе все
расскажу...
- Это точно-с, - перебил Видоплясов, - что Фома Фомич мои истинные
благодетели-с, и, бымши истинные мне благодетели, они меня вразумили моему
ничтожеству, каков я есмь червяк на земле, так что чрез них я в первый
раз свою судьбу предузнал-с.
- Вот видишь, Сережа, вот видишь, в чем все дело, - продолжал дядя,
заторопившись по своему обыкновению. - Жил он сначала в Москве, с самых
почти детских лет, у одного учителя чистописания в услужении. Посмотрел
бы ты, как он у него научился писать: и красками, и золотом, и кругом,
знаешь, купидонов наставит, - словом, артист! Илюша у него учится; полтора
целковых за урок плачу. Фома сам определил полтора целковых. К окрестным
помещикам в три дома ездит; тоже платят. Видишь, как одевается!
К тому же пишет стихи.
- Стихи! Этого еще недоставало!
- Стихи, братец, стихи, и ты не думай, что я шучу, настоящие стихи,
так сказать, версификация, и так, знаешь, складно на все предметы, тотчас
же всякий предмет стихами опишет. Настоящий талант! Маменьке к именинам
такую рацею соорудил, что мы только рты разинули: и из мифологии
там у него, и музы летают, так что даже, знаешь, видна эта... как бишь
ее? округленность форм, - словом, совершенно в рифму выходит. Фома поправлял.
Ну я, конечно, ничего и даже рад, с моей стороны. Пусть себе сочиняет,
только б не накуролесил чего-нибудь. Я, брат Григорий, тебе
ведь, как отец, говорю. Проведал об этом Фома, посмотрел стихи, поощрил
и определил к себе чтецом и переписчиком, - словом, образовал. Это он
правду говорит, что облагодетельствовал. Ну, эдак, знаешь, у него и благородный
романтизм в голове появился и чувство независимости, - мне все
это Фома объяснял, да я уж, правда, и позабыл; только я, признаюсь, хотел
и без Фомы его на волю отпустить. Стыдно, знаешь, как-то!.. Да Фома
против этого; говорит, что он ему нужен, полюбил он его; да сверх того
говорит: "Мне же, барину, больше чести, что у меня между собственными
людьми стихотворцы; что так какие-то бароны где-то жили и что это en
grand". Ну, en grand, так en grand! Я, братец, уж стал его уважать - понимаешь?..
Только бог знает, как он повел себя. Всего хуже, что он до
того перед всей дворней после стихов нос задрал, что уж и говорить с ними
не хочет. Ты не обижайся, Григорий, я тебе, как отец, говорю. Обещался
он еще прошлой зимой жениться: есть тут одна дворовая девушка, Матрена,
и премилая, знаешь, девушка, честная, работящая, веселая. Так вот
нет же теперь: не хочу, да и только; отказался. Возмечтал ли о себе, или
рассудил сначала прославиться, а потом уж в другом месте искать руки...
- Более по совету Фомы Фомича-с, - заметил Видоплясов, - так как они
истинные мои доброжелатели-с...
- Ну, да уж как можно без Фомы Фомича! - вскричал я невольно.
- Эх, братец, не в том дело! - поспешно прервал меня дядя, - только
видишь: ему теперь и проходу нет. Та девка бойкая, задорная, всех против
него подняла: дразнят, уськают, даже мальчишки дворовые его вместо шута
почитают...
- Более через Матрену-с, - заметил Видоплясов, - потому что Матрена
истинная дура-с и, бымши истинная дура-с, притом же невоздержная характером
женщина, через нее я таким манером-с пошел жизнию моею претерпевать-с.
- Эх, брат Григорий, говорил я тебе, - продолжал дядя, с укоризною
посмотрев на Видоплясова, - сложили они, видишь, Сергей, какую-то пакость
в рифму на его фамилию. Он ко мне, жалуется, просит, нельзя ли
как-нибудь переменить его фамилию, и что он давно уж страдал от неблагозвучия
- Необлагороженная фамилия-с, - ввернул Видоплясов.
- Ну, да уж ты молчи, Григорий! Фома тоже одобрил ... то есть не то
чтоб одобрил, а видишь, какое соображение: что если, на случай, придется
стихи печатать, так как Фома прожектирует, то такая фамилия, пожалуй, и
повредит, - не правда ли?
- Так он стихи напечатать хочет, дядюшка?
- Печатать, братец. Это уж решено - на мой счет, и будет выставлено
на заглавном листе: крепостной человек такого-то, а в предисловии Фоме
от автора благодарность за образование. Посвящено Фоме. Фома сам предисловие
пишет. Ну, так представь себе, если на заглавном-то листе будет
написано: "Сочинения Видоплясова"...
- "Вопли Видоплясова-с", - поправил Видоплясов.
- Ну, вот видишь, еще и вопли! Ну, что за фамилия Видоплясов? Даже
деликатность чувств возмущает; так и Фома говорил. А все эти критики,
говорят, такие задорные, насмешники; Брамбеус, например ... Им ведь все
нипочем! Просмеют за одну только фамилию; так, пожалуй, отчешут бока,
что только почесывайся, - не правда ли? Вот я и говорю: по мне, пожалуй,
какую хочешь поставь фамилию на стихах - псевдоним, что ли, называется -
уж не помню: какой-то ним. Да нет, говорит, прикажите по всей дворне,
чтоб меня уж и здесь навеки новым именем звали, так чтоб у меня, сообразно
таланту, и фамилия была облагороженная ...
- Бьюсь об заклад, что вы согласились, дядюшка.
- Я, брат Сережа, чтоб уж только с ними не спорить: пускай себе! Знаешь,
тогда между нами недоразумение такое было с Фомой. Вот у нас и пошло
с тех пор, что неделя, то фамилия, и все такие нежные выбирает: Олеандров,
Тюльпанов... Подумай, Григорий, сначала ты просил, чтоб тебя называли
"Верный" - "Григорий Верный"; потом тебе же самому не понравилось,
потому что какой-то балбес прибрал на это рифму "скверный". Ты жаловался;
балбеса наказали. Ты две недели придумывал новую фамилию -
сколько ты их перебрал, - наконец надумался, пришел просить, чтоб тебя
звали "Уланов". Ну, скажи мне, братец, ну что может быть глупее Уланова?
Я и на это согласился, вторичное приказание отдал о перемене твоей фамилии
в Уланова. Так только, братец, - прибавил дядя, обращаясь ко мне, -
чтоб уж только отвязаться. Три дня ходил ты "Уланов". Ты все стены, все
подоконники в беседке перепортил, расчеркиваясь карандашом: "Уланов".
Ведь ее потом перекрашивали. Ты целую десть голландской бумаги извел на
подписи: "Уланов, проба пера; Уланов, проба пера". Наконец, и тут неудача:
прибрали тебе рифму: "болванов". Не хочу болванова - опять перемена
фамилии! Какую ты там еще прибрал, я уж и позабыл?
- Танцев-с, - отвечал Видоплясов. - Если уж мне суждено через фамилию
мою плясуна собою изображать-с, так уж пусть было бы облагорожено
по-иностранному: Танцев-с.
- Ну да, Танцев; согласился я, брат Сергей, и на это. Только уж тут
они такую ему подыскали рифму, что и сказать нельзя! Сегодня опять приходит,
опять выдумал что-то новое. Бьюсь об заклад, что у него есть наготове
новая фамилия. Есть иль нет, Григорий, признавайся!
- Я действительно давно уж хотел повергнуть к вашим стопам новое
имя-с, облагороженное-с.
- Какое?
- Эссбукетов.
- И не стыдно, и не стыдно тебе, Григорий? фамилия с помадной банки!
А еще умный человек называешься! Думал-то, должно быть, сколько над ней!
Ведь это на духах написано.
- Помилуйте, дядюшка, - сказал я полушепотом, - да ведь это просто
дурак, набитый дурак!
- Что ж делать, братец? - отвечал тоже шепотом дядя, - уверяют кругом,
что умен и что это все в нем благородные свойства играют ...
- Да развяжитесь вы с ним, ради бога!
- Послушай, Григорий! ведь мне, братец, некогда, помилуй! - начал дядя
каким-то просительным голосом, как будто боялся даже и Видоплясова. -
Ну, рассуди, ну, где мне жалобами твоими теперь заниматься! Ты говоришь,
что тебя опять они чем-то обидели? Ну, хорошо: вот тебе честное слово
даю, что завтра все разберу, а теперь ступай с богом... Постой! что Фома
Фомич?
- Почивать ложились-с. Сказали, что если будет кто об них спрашивать,
так отвечать, что они на молитве сию ночь долго стоять намерены-с.
- Гм! Ну, ступай, братец, ступай! Видишь, Сережа, ведь он всегда при
Фоме, так что даже его я боюсь. Да и дворня-то его потому и не любит,
что он все о них Фоме переносит. Вот теперь ушел, а, пожалуй, завтра и
нафискалит о чем-нибудь! А уж я, братец, там все так уладил, даже спокоен
теперь... К тебе спешил. Наконец-то я опять с тобой! - проговорил он
с чувством, пожимая мне руку. - А ведь я думал, брат, что ты совсем рассердился
и непременно улизнешь. Стеречь тебя посылал. Ну, слава богу,
теперь! А давеча-то, Гаврила-то каково? да и Фалалей, и ты - все одно к
одному! Ну, слава богу! наконец-то наговорюсь с тобой досыта. Сердце
открою тебе. Ты, Сережа, не уезжай: ты один у меня, ты и Коровкин...
- Но, позвольте, что ж вы там такое уладили, дядюшка, и чего мне тут
ждать после того, что случилось? Признаюсь, ведь у меня просто голова
трещит!
- А у меня цела, что ли? Она, брат, у меня уж полгода теперь вальсирует,
голова-то моя! Но, слава богу! теперь все уладилось. Во-первых,
меня простили, совершенно простили, с разными условиями, конечно; но уж
я теперь почти совсем ничего не боюсь. Сашурку тоже простили. Саша-то,
Саша-то, давеча-то... горячее сердечко! увлеклась немного, но золотое
сердечко! Я горжусь этой девочкой, Сережа! Да будет над нею всегдашнее
благословение божие. Тебя тоже простили, и даже, знаешь как? Можешь делать
все, что тебе угодно, ходить по всем комнатам и в саду, и даже при
гостях, - словом, все, что угодно; но только под одним условием, что ты
ничего не будешь завтра сам говорить при маменьке и при Фоме Фомиче, -
это непременное условие, то есть решительно ни полслова, - я уж обещался
за тебя, - а только будешь слушать, что старшие... то есть я хотел сказать,
что другие будут говорить. Они сказали, что ты молод. Ты, Сергей,
не обижайся; ведь ты и в самом деле еще молод... Так и Анна Ниловна говорит...
Конечно, я был очень молод и тотчас же доказал это, закипев негодованием
при таких обидных условиях.
- Послушайте, дядюшка, - вскричал я, чуть не задыхаясь, - скажите мне
только одно и успокойте меня: я в настоящем сумасшедшем доме или нет?
- Ну вот, братец, уж ты сейчас и в критику! Уж и не можешь никак
утерпеть, - отвечал опечаленный дядя. - Вовсе не в сумасшедшем, а так
только, погорячились с обеих сторон. Но ведь согласись и ты, братец, как
ты-то сам вел себя? Помнишь, что ты ему отмочил, - человеку, так сказать,
почтенных лет?
- Такие люди не имеют почтенных лет, дядюшка.
- Ну уж это ты, брат, перескакнул! это уж вольнодумство! Я, брат, и
сам от рассудительного вольнодумства не прочь, но уж это, брат, из мерки
выскочило, то есть удивил ты меня, Сергей.
- Не сердитесь, дядюшка, я виноват, но виноват перед вами. Что же касается
до вашего Фомы Фомича ...
- Ну, вот уж и вашего! Эх, брат Сергей, не суди его строго: мизантропический
человек - и больше ничего, болезненный! С него нельзя строго
спрашивать. Но зато какой благородный, то есть просто благороднейший из
людей! Да ведь ты сам давеча был свидетелем, просто сиял. А что фокусы-то
эти иногда отмачивает, так на это нечего смотреть. Ну, с кем этого
не случается?
- Помилуйте, дядюшка, напротив, с кем же это случается?
- Эх, наладил одно! Добродушия в тебе мало, Сережа; простить не умеешь!..
- Ну, хорошо, дядюшка, хорошо! Оставим это. Скажите, видели вы Настасью
Евграфовну?
- Эх, брат, о ней-то все дело шло. Вот что, Сережа, и, во-первых, самое
важное: мы все решили его завтра непременно поздравить с днем рождения,
Фому-то, потому что завтра действительно его рождение. Сашурка добрая
девочка, но она ошибается; так-таки и пойдем всем кагалом, еще перед
обедней, пораньше. Илюша ему стихи произнесет, так что ему как будто
маслом по сердцу-то, - словом, польстит. Ах, кабы и ты его, Сережа,
вместе с нами, тут же поздравил! Он, может быть, совершенно простил бы
тебя. Как бы хорошо было, если б вы помирились! Забудь, брат, обиду, Сережа,
ведь ты и сам его обидел ... Наидостойнейший человек!
- Дядюшка! дядюшка! - вскричал я, теряя последнее терпение, - я с вами
о деле хочу говорить, а вы ... Да знаете ли вы, повторяю опять, знаете
ли вы, что делается с Настасьей Евграфовной?
- Как же, братец, что ты! чего ты кричишь? Из-за нее-то и поднялась
давеча вся эта история. Она, впрочем, и не давеча поднялась, она давно
поднялась. Я тебе только не хотел говорить об этом заранее, чтоб тебя не
пугать, потому что они ее просто выгнать хотели, ну и от меня требовали,
чтоб я ее отослал. Можешь представить себе мое положение... Ну, да слава
богу! теперь все это уладилось. Они, видишь ли, - уж признаюсь тебе во
всем, - думали, что я сам в нее влюблен и жениться хочу; словом, стремлюсь
к погибели, потому что действительно это было бы стремлением к погибели:
они это мне там объяснили... так вот, чтоб спасти меня, и решились
было ее изгнать. Все это маменька, а пуще всех Анна Ниловна. Фома
покамест молчит. Но теперь я их всех разуверил и, признаюсь тебе, уже
объявил, что ты формальный жених Настеньки, что и затем и приехал. Ну,
это их отчасти успокоило, и теперь она остается, хоть не совсем, так,
еще только для пробы, но все-таки остается. Даже и ты поднялся в общем
мнении, когда я объявил, что сватаешься. По крайней мере, маменька как
будто успокоилась. Анна Ниловна одна все еще ворчит! Уж и не знаю, что
выдумать, чтоб ей угодить. И чего это ей хочется, право, этой Анне Ниловне?
- Дядюшка, в каком вы заблуждении, дядюшка! Да знаете ли, что Настасья
Евграфовна завтра же едет отсюда, если уж теперь не уехала? Знаете
ли, что отец нарочно и приехал сегодня с тем, чтоб ее увезти? что уж это
совсем решено, что она сама лично объявила мне сегодня об этом и в заключение
велела вам кланяться, - знаете ли вы это, иль нет?
Дядя, как был, так и остался передо мной с разинутым ртом. Мне показалось,
что он вздрогнул, и стон вырвался из груди его.
Не теряя ни минуты, я поспешил рассказать ему весь мой разговор с
Настенькой, мое сватовство, ее решительный отказ, ее гнев на дядю за то,
что он смел меня вызывать письмом; объяснил, что она надеется его спасти
своим отъездом от брака с Татьяной Ивановной, - словом, не скрыл ничего;
даже нарочно преувеличил все, что было неприятного в этих известиях. Я
хотел поразить дядю, чтоб допытаться от него решительных мер, - и
действительно поразил. Он вскрикнул и схватил себя за голову.
- Где она, не знаешь ли? где она теперь? - проговорил он наконец,
побледнев от испуга. - А я-то, дурак, шел сюда совсем уж спокойный, думал
все уж уладилось, - прибавил он в отчаянии.
- Не знаю, где теперь, только давеча, как начались эти крики, она
пошла к вам: она хотела все это выразить вслух, при всех. Вероятно, ее
не допустили.
- Еще бы допустили! что б она там наделала! Ах, горячая, гордая головка!
И куда она пойдет, куда? куда? А ты-то, ты-то хорош! Да почему ж
она тебе отказала? Вздор! Ты должен был понравиться. Почему ж ты ей не
понравился? Да отвечай же, ради бога, чего ж ты стоишь?
- Помилосердствуйте, дядюшка! да разве можно задавать такие вопросы?
- Но ведь невозможно ж и это! Ты должен, должен на ней жениться. Зачем
же я тебя и тревожил из Петербурга? Ты должен составить ее счастье!
Теперь ее гонят отсюда, а тогда она твоя жена, моя родная племянница, -
не прогонят. А то куда она пойдет? что с ней будет? В гувернантки? Но
ведь это только бессмысленный вздор, в гувернантки-то! Ведь пока место
найдет, чем дома жить? У старика их девятеро на плечах; сами голодом сидят.
Ведь она ни гроша не возьмет от меня, если выйдет через эти пакостные
наговоры, и она, и отец. Да и каково таким образом выйти - ужас!
Здесь уж будет скандал - я знаю. А жалованье ее уж давно вперед забрано
на семейные нужды: ведь она их питает. Ну, положим, я рекомендую ее в
гувернантки, найду такую честную и благородную фамилью... да ведь черта
с два! где их возьмешь, благородных-то, настоящих-то благородных людей?
Ну, положим, и есть, положим, и много даже, что бога гневить! но, друг
мой, ведь опасно: можно ли положиться на людей? к тому же бедный человек
подозрителен; ему так и кажется, что его заставляют платить за хлеб и за
ласку унижениями! Они оскорбят ее; она гордая, и тогда... да уж что тогда?
А что если ко всему этому какой-нибудь мерзавец-обольститель подвернется?..
Она плюнет на него, - я знаю, что плюнет, - но ведь он ее
все-таки оскорбит, мерзавец! все-таки на нее может пасть бесславие,
тень, подозрение, и тогда... Голова трещит на плечах! Ах ты, боже мой!
- Дядюшка! простите меня за один вопрос, - сказал я торжественно, -
не сердитесь на меня, поймите, что ответ на этот вопрос может многое
разрешить; я даже отчасти вправе требовать от вас ответа, дядюшка!
- Что, что такое? Какой вопрос?
- Скажите, как перед богом, откровенно и прямо: не чувствуете ли вы,
что вы сами немного влюблены в Настасью Евграфовну и желали бы на ней
жениться? Подумайте: ведь из-за этого-то ее здесь и гонят.
Дядя сделал самый энергичный жест самого судорожного нетерпения.
- Я? влюблен? в нее? Да они все белены объелись или сговорились против
меня. Да для чего ж я тебя-то выписывал, как не для того, чтоб доказать
им всем, что они белены объелись? Да для чего же я тебя-то к ней
сватаю? Я? влюблен? в нее? Рехнулись они все, да и только!
- А если так, дядюшка, то позвольте уж мне все высказать. Объявляю
вам торжественно, что я решительно ничего не нахожу дурного в этом предположении.
Напротив, вы бы ей счастье сделали, если уж так ее любите, и
- дай бог этого! дай вам бог любовь и совет!
- Но, помилуй, что ты говоришь! - вскричал дядя почти с ужасом. -
Удивляюсь, как ты можешь это говорить хладнокровно... и... вообще ты,
брат, все куда-то торопишься, - я замечаю в тебе эту черту! Ну, не бессмысленно
ли, что ты сказал? Как, скажи, я женюсь на ней, когда я смотрю
на нее как на дочь, а не иначе? Да мне даже стыдно было бы на нее смотреть
иначе, даже грешно! Даже Фома это мне объяснил именно в таких выражениях.
У меня отеческой любовью к ней сердце горит, а ты тут с супружеством!
Она, пожалуй, из благодарности и не отказала бы, да ведь она
презирать меня потом будет за то, что ее благодарностью воспользовался.
Я загублю ее, привязанность ее потеряю! Да я бы душу мою ей отдал, деточка
она моя! Все равно как Сашу люблю, даже больше, признаюсь тебе.
Саша мне дочь по праву, по закону, а эту я любовью моею себе дочерью
сделал. Я ее из бедности взял, воспитал. Ее Катя, мой ангел покойный,
любила; она мне ее как дочь завещала. Я образование ей дал: и по-французски
говорить, и на фортепьяно, и книги, и все... Улыбочка какая у
ней! заметил ты, Сережа? как будто смеется над тобой, а меж тем вовсе не
смеется, а, напротив, любит... Я вот и думал, что ты приедешь, сделаешь
предложение; они и уверятся, что я не имею видов на нее, и перестанут
все эти пакости распускать. Она и осталась бы тогда с нами в тишине, в
покое, и как бы мы тогда были счастливы! Вы оба дети мои, почти оба сиротки,
оба на моем попечении выросли... я бы вас так любил, так любил!
жизнь бы вам отдал, не расстался бы с вами; всюду за вами! Ах, как бы мы
могли быть счастливы! И зачем это люди все злятся, все сердятся, ненавидят
друг друга? Так бы, так бы взял да и растолковал бы им все! Так бы и
выложил перед ними всю сердечную правду! Ах ты, боже мой!
- Да, дядюшка, да, это все так, а только она вот отказала мне...
- Отказала! Гм!.. А знаешь, я как будто предчувствовал, что она откажет
тебе, - сказал он в задумчивости. - Но нет! - вскрикнул он, - я не
верю! это невозможно! Но ведь в таком случае все расстроится! Да ты,
верно, как-нибудь неосторожно с ней начал, оскорбил еще, может быть; пожалуй,
еще комплименты пустился отмачивать... Расскажи мне еще раз, как
это было, Сергей!
Я повторил еще раз все в совершенной подробности. Когда дошло до того,
что Настенька удалением своим надеялась спасти дядю от Татьяны Ивановны,
тот горько улыбнулся.
- Спасти! - сказал он, - спасти до завтрашнего утра!
- Но вы не хотите сказать, дядюшка, что женитесь на Татьяне Ивановне?
- вскричал я в испуге.
- А чем же я и купил, чтоб Настю не выгнали завтра? Завтра же делаю
предложение; формально обещался.
- И вы решились, дядюшка?
- Что ж делать, братец, что ж делать! Это раздирает мне сердце, но я
решился. Завтра предложение; свадьбу положили сыграть тихо, по-домашнему;
оно, брат, и лучше по-домашнему-то. Ты, пожалуй, шафером. Я уж намекнул
о тебе, так они до времени никак тебя не прогонят. Что ж делать,
братец? Они говорят: "для детей богатство!" Конечно, для детей чего не
сделаешь? Вверх ногами вертеться пойдешь, тем более что в сущности оно,
пожалуй, и справедливо. Ведь должен же я хоть что-нибудь сделать для семейства.
Не все же тунеядцем сидеть!
- Но, дядюшка, ведь она сумасшедшая! - вскричал я, забывшись, и сердце
мое болезненно сжалось.
- Ну, уж и сумасшедшая! Вовсе не сумасшедшая, а так, испытала, знаешь,
несчастия... Что ж делать, братец, и рад бы с умом... А впрочем, и
с умом-то какие бывают! А какая она добрая, если б ты знал, благородная
какая!
- Но, боже мой! он уж и мирится с этою мыслью! - сказал я в отчаянии.
- А что ж и делать-то, как не так? Ведь для моего же блага стараются,
да и, наконец, уже я предчувствовал, что, рано ли, поздно ли, а не отвертишься:
заставят жениться. Так уж лучше теперь, чем ещ
...Закладка в соц.сетях
