Жанр: Классика
Братья Карамазовы
...его Смердякова. "С умным человеком и поговорить
любопытно", тотчас же вспомнилось Ивану Федоровичу. Он уселся у него в
ногах на табурете. Смердяков со страданием пошевельнулся всем телом на
постели, но не заговорил первый, молчал да и глядел уже как бы не очень
любопытно.
— Можешь со мной говорить? — спросил Иван Федорович, — очень не утомлю.
— Очень могу-с, — промямлил Смердяков слабым голосом. — Давно приехать
изволили? — прибавил он снисходительно, как бы поощряя сконфузившегося
посетителя.
— Да вот только сегодня... Кашу вашу здешнюю расхлебывать.
Смердяков вздохнул.
— Чего вздыхаешь, ведь ты знал? — прямо брякнул Иван Федорович.
Смердяков солидно помолчал.
— Как же это было не знать-с? Наперед ясно было. Только как же было и
знать-с, что так поведут?
— Что поведут? Ты не виляй! Ведь вот ты же предсказал, что с тобой падучая
будет тотчас, как в погреб полезешь? Прямо так на погреб и указал.
— Вы это уже в допросе показали? — спокойно полюбопытствовал Смердяков.
Иван Федорович вдруг рассердился.
— Нет, еще не показал, но покажу непременно. Ты мне, брат, многое
разъяснить сейчас должен, и знай, голубчик, что я с собой играть не
позволю!
— А зачем бы мне такая игра-с, когда на вас вс¬ мое упование, единственно
как на господа бога-с! — проговорил Смердяков, вс¬ так же совсем спокойно
и только на минутку закрыв глазки.
— Во-первых, — приступил Иван Федорович, — я знаю, что падучую нельзя
наперед предсказать. Я справлялся, ты не виляй. День и час нельзя
предсказать. Как же ты мне тогда предсказал и день и час, да еще и с
погребом? Как ты мог наперед узнать, что провалишься именно в этот погреб в
припадке, если не притворился в падучей нарочно?
— В погреб надлежало и без того идти-с, в день по нескольку даже раз-с, --
не спеша, протянул Смердяков. — Так точно год тому назад я с чердака
полетел-с. Беспременно так, что падучую нельзя предсказать вперед днем и
часом, но предчувствие всегда можно иметь.
— А ты предсказал день и час!
— Насчет моей болезни падучей-с осведомьтесь всего лучше, сударь, у
докторов здешних: истинная ли была со мной, али не истинная, а мне и
говорить вам больше на сей предмет нечего.
— А погреб? Погреб-то как ты предузнал?
— Дался вам этот самый погреб! Я тогда, как в этот погреб полез, то в
страхе был и в сумлении; потому больше в страхе, что был вас лишимшись и ни
от кого уже защиты не ждал в целом мире. Лезу я тогда в этот самый погреб и
думаю: "вот сейчас придет, вот она ударит, провалюсь, али нет?" и от самого
этого сумления вдруг схватила меня в горле эта самая неминучая спазма-с...
ну и полетел. Вс¬ это самое и весь разговор наш предыдущий с вами-с,
накануне того дня вечером у ворот-с, как я вам тогда мой страх сообщил, и
про погреб-с — вс¬ это я в подробности открыл господину доктору
Герценштубе и следователю Николаю Парфеновичу, и вс¬ они в протокол
записали-с. А здешний доктор г. Варвинский так пред всеми ими особо
настаивали, что так именно от думы оно и произошло, от самой то есть той
мнительности, "что вот дескать упаду аль не упаду?" А она тут и подхватила.
Так и записали-с, что беспременно этому так и надо было произойти, от
единого то есть моего страху-с.
Проговорив это, Смердяков, как бы измученный утомлением, глубоко перевел
дыхание.
— Так ты уж это объявлял в показании? — спросил несколько опешенный Иван
Федорович. Он именно хотел было пугнуть его тем, что объявит про их
тогдашний разговор, а оказалось, что тот уж и сам вс¬ объявил.
— Чего мне бояться? Пускай всю правду истинную запишут, — твердо произнес
Смердяков.
— И про наш разговор с тобой у ворот вс¬ до слова рассказал?
— Нет, не то чтобы вс¬ до слова-с.
— А что представляться в падучей умеешь, как хвастался мне тогда, тоже
сказал?
— Нет, этого тоже не сказал-с.
— Скажи ты мне теперь, для чего ты меня тогда в Чермашню посылал?
— Боялся, что в Москву уедете, в Чермашню вс¬ же ближе-с.
— Врешь, ты сам приглашал меня уехать: уезжайте говорил, от греха долой!
— Это я тогда по единому к вам дружеству и по сердечной моей преданности,
предчувствуя в доме беду-с, вас жалеючи. Только себя больше вашего
сожалел-с. Потому и говорил: уезжайте от греха, чтобы вы поняли, что дома
худо будет и остались бы родителя защитить.
— Так ты бы прямее сказал, дурак! — вспыхнул вдруг Иван Федорович.
— Как же бы я мог тогда прямее сказать-с? Один лишь страх во мне
говорил-с, да и вы могли осердиться. Я конечно опасаться мог, чтобы Дмитрий
Федорович не сделали какого скандалу, и самые эти деньги не унесли, так как
их вс¬ равно что за свои почитали, а вот кто же знал, что таким убивством
кончится? Думал, они просто только похитят эти три тысячи рублей, что у
барина под тюфяком лежали-с, в пакете-с, а они вот убили-с. Где же и вам
угадать было, сударь?
— Так если сам говоришь, что нельзя было угадать, как же я мог догадаться
и остаться? Чт[OACUTE] ты путаешь? — вдумываясь проговорил Иван Федорович.
— А потому и могли догадаться, что я вас в Чермашню направляю вместо этой
Москвы-с.
— Да как тут догадаться!
Смердяков казался очень утомленным и опять помолчал с минуту.
— Тем самым-с догадаться могли-с, что коли я вас от Москвы в Чермашню
отклоняю, то, значит, присутствия вашего здесь желаю ближайшего, потому что
Москва далеко, а Дмитрий Федорович, знамши, что вы недалеко, не столь
ободрены будут. Да и меня могли в большей скорости, в случае чего, приехать
и защитить, ибо сам я вам на болезнь Григория Васильича к тому же указывал,
да и то, что падучей боюсь. А объяснив вам про эти стуки, по которым к
покойному можно было войти, и что они Дмитрию Федоровичу через меня все
известны, думал, что вы уже сами тогда догадаетесь, что они что-нибудь
непременно совершат, и не то что в Чермашню, а и вовсе останетесь.
"Он очень связно говорит, подумал Иван Федорович, хоть и мямлит; про какое
же Герценштубе говорил расстройство способностей?"
— Хитришь ты со мной, чорт тебя дери! — воскликнул он осердившись.
— А я, признаться, тогда подумал, что вы уж совсем догадались, — с самым
простодушным видом отпарировал Смердяков.
— Кабы догадался, так остался бы! — вскричал Иван Федорович, опять
вспыхнув.
— Ну-с, а я-то думал, что вы, обо всем догадамшись, скорее как можно
уезжаете лишь от греха одного, чтобы только убежать куда-нибудь, себя
спасая от страху-с.
— Ты думал, что все такие же трусы как ты?
— Простите-с, подумал, что и вы как и я.
— Конечно, надо было догадаться, — волновался Иван, — да я и догадывался
об чем-нибудь мерзком с твоей стороны... Только ты врешь, опять врешь, --
вскричал он, вдруг припомнив: — Помнишь, как ты к тарантасу тогда подошел
и мне сказал: "с умным человеком и поговорить любопытно". Значит, рад был,
что я уезжаю, коль похвалил?
Смердяков еще и еще раз вздохнул. В лице его как бы показалась краска.
— Если был рад, — произнес он несколько задыхаясь, — то тому
единственно, что не в Москву, а в Чермашню согласились. Потому вс¬ же
ближе; а только я вам те самые слова не в похвалу тогда произнес, а в
попрек-с. Не разобрали вы этого-с.
— В какой попрек?
— А то, что, предчувствуя такую беду, собственного родителя оставляете-с и
нас защитить не хотите, потому что меня за эти три тысячи всегда могли
притянуть, что я их украл-с.
— Чорт тебя дери! — опять обругался Иван. — Стой: ты про знаки, про
стуки эти, следователю и прокурору объявил?
— Вс¬ как есть объявил-с.
Иван Федорович опять про себя удивился.
— Если я подумал тогда об чем, — начал он опять, — то это про мерзость
какую-нибудь единственно с твоей стороны. Дмитрий мог убить, но что он
украдет — я тогда не верил... А с твоей стороны всякой мерзости ждал. Сам
же ты мне сказал, что притворяться в падучей умеешь, для чего ты это
сказал?
— По единому моему простодушию. Да и никогда я в жизни не представлялся в
падучей нарочно, а так только, чтоб похвалиться пред вами, сказал. Одна
глупость-с. Полюбил я вас тогда очень и был с вами по всей простоте.
— Брат прямо тебя обвиняет, что ты убил и что ты украл.
— Да им чт[OACUTE] же больше остается? — горько осклабился Смердяков, --
и кто же им поверит после всех тех улик? Дверь-то Григорий Васильевич
отпертую видели-с, после этого как же-с. Да чт[OACUTE] уж, бог с ними! Себя
спасая дрожат...
Он тихо помолчал и вдруг, как бы сообразив, прибавил:
— Ведь вот-с, опять это самое: они на меня свалить желают, что это моих
рук дело-с, — это я уже слышал-с, — а вот хоть бы это самое, что я в
падучей представляться мастер: ну сказал ли бы я вам наперед, что
представляться умею, если б у меня в самом деле какой замысел тогда был на
родителя вашего? Коль такое убивство уж я замыслил, то можно ли быть столь
дураком, чтобы вперед на себя такую улику сказать, да еще сыну родному,
помилуйте-с?! Похоже это на вероятие? Это, чтоб это могло быть-с, так
напротив совсем никогда-с. Вот теперь этого нашего с вами разговору никто
не слышит, кроме самого этого провидения-с, а если бы вы сообщили прокурору
и Николаю Парфеновичу, так тем самым могли бы меня в конец защитить-с: ибо
что за злодей за такой, коли заранее столь простодушен? Все это рассудить
очень могут.
— Слушай, — встал с места Иван Федорович, пораженный последним доводом
Смердякова и прерывая разговор, — я тебя вовсе не подозреваю и даже считаю
смешным обвинять... напротив, благодарен тебе, что ты меня успокоил. Теперь
иду, но опять зайду. Пока прощай, выздоравливай. Не нуждаешься ли в чем?
— Во всем благодарен-с. Марфа Игнатьевна не забывает меня-с и во всем
способствует, коли что мне надо, по прежней своей доброте. Ежедневно
навещают добрые люди.
— До свидания. Я впрочем про то, что ты притвориться умеешь, не скажу...
да и тебе советую не показывать, — проговорил вдруг почему-то Иван.
— Оченно понимаю-с. А коли вы этого не покажете, то и я-с всего нашего с
вами разговору тогда у ворот не объявлю...
Тут случилось так, что Иван Федорович вдруг вышел и, только пройдя уже
шагов десять по корридору, вдруг почувствовал, что в последней фразе
Смердякова заключался какой-то обидный смысл. Он хотел было уже вернуться,
но это только мелькнуло, и проговорив: "глупости!" — он поскорее пошел из
больницы. Главное, он чувствовал, что действительно был успокоен, и именно
тем обстоятельством, что виновен не Смердяков, а брат его Митя, хотя,
казалось бы, должно было выйти напротив. Почему так было — он не хотел
тогда разбирать, даже чувствовал отвращение копаться в своих ощущениях. Ему
поскорее хотелось как бы что-то забыть. Затем в следующие несколько дней он
уже совсем убедился в виновности Мити, когда ближе и основательнее
ознакомился со всеми удручавшими того уликами. Были показания самых
ничтожных людей, но почти потрясающие, например Фени и ее матери. Про
Перхотина, про трактир, про лавку Плотниковых, про свидетелей в Мокром и
говорить было нечего. Главное, удручали подробности. Известие о тайных
"стуках" поразило следователя и прокурора почти в той же степени, как и
показание Григория об отворенной двери. Жена Григория, Марфа Игнатьевна, на
спрос Ивана Федоровича, прямо заявила ему, что Смердяков всю ту ночь лежал
у них за перегородкой, "трех шагов от нашей постели не было", и что хоть и
спала она сама крепко, но много раз пробуждалась, слыша, как он тут стонет:
"вс¬ время стонал, беспрерывно стонал". Поговорив с Герценштубе и сообщив
ему свое сомнение о том, что Смердяков вовсе не кажется ему помешанным, а
только слабым, он только вызвал у старика тоненькую улыбочку. "А вы знаете,
чем он теперь особенно занимается?" спросил он Ивана Федоровича, --
"французские вокабулы наизусть учит; у него под подушкой тетрадка лежит и
французские слова русскими буквами кем-то записаны, хе-хе-хе!" Иван
Федорович оставил наконец все сомнения. О брате Дмитрии он уже и подумать
не мог без омерзения. Одно было вс¬-таки странно: что Алеша упорно
продолжал стоять на том, что убил не Дмитрий, а "по всей вероятности"
Смердяков. Иван всегда чувствовал, что мнение Алеши для него высоко, а
потому теперь очень недоумевал на него. Странно было и то, что Алеша не
искал с ним разговоров о Мите и сам не начинал никогда, а лишь отвечал на
вопросы Ивана. Это тоже сильно заметил Иван Федорович. Впрочем в то время
он очень был развлечен одним совсем посторонним обстоятельством: приехав из
Москвы, он в первые же дни весь и бесповоротно отдался пламенной и безумной
страсти своей к Катерине Ивановне. Здесь не место начинать об этой новой
страсти Ивана Федоровича, отразившейся потом на всей его жизни: это вс¬
могло бы послужить канвой уже иного рассказа, другого романа, который и не
знаю предприму ли еще когда-нибудь. Но вс¬ же не могу умолчать и теперь о
том, что когда Иван Федорович, идя, как уже описал я, ночью с Алешей от
Катерины Ивановны, сказал ему: "я-то до нее не охотник", — то страшно лгал
в ту минуту: он безумно любил ее, хотя правда и то, что временами ненавидел
ее до того, что мог даже убить. Тут сходилось много причин: вся потрясенная
событием с Митей, она бросилась к возвратившемуся к ней опять Ивану
Федоровичу как бы к какому своему спасителю. Она была обижена, оскорблена,
унижена в своих чувствах. И вот явился опять человек, который ее и прежде
так любил, — о, она слишком это знала, — и которого ум и сердце она
всегда ставила столь высоко над собой. Но строгая девушка не отдала себя в
жертву всю, несмотря на весь Карамазовский безудерж желаний своего
влюбленного и на вс¬ обаяние его на нее. В то же время мучилась беспрерывно
раскаянием, что изменила Мите, и в грозные, ссорные минуты с Иваном (а их
было много) прямо высказывала это ему. Это-то и назвал он, говоря с Алешей:
"ложью на лжи". Тут, конечно, было и в самом деле много лжи, и это всего
более раздражало Ивана Федоровича... но вс¬ это потом. Словом, он на время
почти забыл о Смердякове. И однако две недели спустя после первого к нему
посещения, начали его опять мучить вс¬ те же странные мысли, как и прежде.
Довольно сказать, что он беспрерывно стал себя спрашивать: для чего он
тогда, в последнюю свою ночь, в доме Федора Павловича, пред отъездом своим,
сходил тихонько как вор на лестницу и прислушивался, что делает внизу отец?
Почему с отвращением вспоминал это потом, почему на другой день утром в
дороге так вдруг затосковал, а въезжая в Москву, сказал себе: "я подлец!" И
вот теперь ему однажды подумалось, что из-за всех этих мучительных мыслей
он пожалуй готов забыть даже и Катерину Ивановну, до того они сильно им
вдруг опять овладели! Как раз, подумав это, он встретил Алешу на улице. Он
тотчас остановил его и вдруг задал ему вопрос:
— Помнишь ты, когда после обеда Дмитрий ворвался в дом и избил отца. и я
потом сказал тебе на дворе, что "право желаний" оставляю за собой, --
скажи, подумал ты тогда, что я желаю смерти отца или нет?
— Подумал, — тихо ответил Алеша.
— Оно впрочем так и было, тут и угадывать было нечего. Но не подумалось ли
тебе тогда и то, что я именно желаю, чтоб "один гад съел другую гадину", т.
е. чтоб именно Дмитрий отца убил, да еще поскорее... и что и сам я
поспособствовать даже не прочь?
Алеша слегка побледнел и молча смотрел в глаза брату.
— Говори же! — воскликнул Иван. — Я изо всей силы хочу знать, что ты
тогда подумал. Мне надо; правду, правду! — Он тяжело перевел дух. уже
заранее с какою-то злобой смотря на Алешу.
— Прости меня, я и это тогда подумал, — прошептал Алеша и замолчал, не
прибавив ни одного "облегчающего обстоятельства".
— Спасибо! — отрезал Иван и, бросив Алешу, быстро пошел своею дорогой. С
тех пор Алеша заметил, что брат Иван как-то резко начал от него отдаляться
и даже как бы не взлюбил его, так что потом и сам он уже перестал ходить к
нему. Но в ту минуту, сейчас после той с ним встречи, Иван Федорович, не
заходя домой, вдруг направился опять к Смердякову.
VII. ВТОРОЙ ВИЗИТ К СМЕРДЯКОВУ.
Смердяков к тому времени уже выписался из больницы. Иван Федорович знал его
новую квартиру: именно в этом перекосившемся бревенчатом маленьком домишке
в две избы, разделенные сенями. В одной избе поместилась Марья Кондратьевна
с матерью, а в другой Смердяков, особливо. Бог знает на каких основаниях он
у них поселился: даром ли проживал или за деньги? Впоследствии полагали,
что поселился он у них в качестве жениха Марьи Кондратьевны и проживал пока
даром. И мать и дочь его очень уважали и смотрели на него как на высшего
пред ними человека. Достучавшись, Иван Федорович вступил в сени, и, по
указанию Марьи Кондратьевны, прошел прямо налево в "белую избу", занимаемую
Смердяковым. В этой избе печь стояла изразцовая и была сильно натоплена. По
стенам красовались голубые обои, правда все изодранные, а под ними в
трещинах копошились тараканы-прусаки в страшном количестве, так что стоял
неумолкаемый шорох. Мебель была ничтожная: две скамьи по обеим стенам и два
стула подле стола. Стол же, хоть и просто деревянный, был накрыт однако
скатертью с розовыми разводами. На двух маленьких окошках помещалось на
каждом по горшку с геранями. В углу киот с образами. На столе стоял
небольшой, сильно помятый медный самоварчик и поднос с двумя чашками. Но
чай Смердяков уже отпил, и самовар погас... Сам он сидел за столом на лавке
и, смотря в тетрадь, что-то чертил пером. Пузырек с чернилами находился
подле, равно как и чугунный низенький подсвечник со стеариновою впрочем
свечкой. Иван Федорович тотчас заключил по лицу Смердякова, что оправился
он от болезни вполне. Лицо его было свеж[EACUTE]е, полнее, хохолок взбит,
височки примазаны. Сидел он в пестром ватном халате, очень однако
затасканном и порядочно истрепанном. На носу его были очки, которых Иван
Федорович не видывал у него прежде. Это пустейшее обстоятельство вдруг как
бы вдвое даже озлило Ивана Федоровича: "этакая тварь, да еще в очках!"
Смердяков медленно поднял голову и пристально посмотрел в очки на
вошедшего; затем тихо их снял и сам приподнялся на лавке, но как-то совсем
не столь почтительно, как-то даже лениво, единственно чтобы соблюсти только
лишь самую необходимейшую учтивость, без которой уже нельзя почти обойтись.
Вс¬ это мигом мелькнуло Ивану и вс¬ это он сразу обхватил и заметил, а
главное — взгляд Смердякова, решительно злобный, неприветливый и даже
надменный: "чего дескать шляешься, обо всем ведь тогда сговорились, зачем
же опять пришел?" Иван Федорович едва сдержал себя:
— Жарко у тебя. — сказал он, еще стоя, и расстегнул пальто.
— Снимите-с. — позволил Смердяков.
Иван Федорович снял пальто и бросил его на лавку, дрожащими руками взял
стул, быстро придвинул его к столу и сел. Смердяков успел опуститься на
свою лавку раньше его.
— Во-первых, одни ли мы? — строго и стремительно спросил Иван Федорович.
— Не услышат нас оттуда?
— Никто ничего не услышит-с. Сами видели: сени.
— Слушай, голубчик: что ты такое тогда сморозил, когда я уходил от тебя из
больницы, что если я промолчу о том, что ты мастер представляться в
падучей, то и ты де не объявишь всего следователю о нашем разговоре с тобой
у ворот? что это такое всего? что ты мог тогда разуметь? Угрожал ты мне что
ли? Что я в союз что ли в какой с тобою вступал, боюсь тебя что ли?
Иван Федорович проговорил это совсем в ярости, видимо и нарочно давая
знать, что презирает всякий обиняк и всякий подход и играет в открытую.
Глаза Смердякова злобно сверкнули, левый глазок замигал, и он тотчас же,
хотя по обычаю своему сдержанно и мерно, дал и свой ответ: "Хочешь дескать
на чистоту, так вот тебе и эта самая чистота":
— А то самое я тогда разумел и для того я тогда это произносил, что вы,
знамши наперед про это убивство родного родителя вашего, в жертву его тогда
оставили, и чтобы не заключили после сего люди чего дурного об ваших
чувствах, а может и об чем ином прочем. — вот что тогда обещался я
начальству не объявлять.
Проговорил Смердяков хоть и не спеша и обладая собою повидимому, но уж в
голосе его даже послышалось нечто твердое и настойчивое, злобное и
нагло-вызывающее. Дерзко уставился он в Ивана Федоровича, а у того в первую
минуту даже в глазах зарябило:
— Как? Чт[OACUTE]? Да ты в уме, али нет?
— Совершенно в полном своем уме-с.
— Да разве я знал тогда про убийство? — вскричал наконец Иван Федорович и
крепко стукнул кулаком по столу. — Чт[OACUTE] значит: "об чем ином
прочем?" — говори, подлец!
Смердяков молчал и вс¬ тем же наглым взглядом продолжал осматривать Ивана
Федоровича.
— Говори, смердящая шельма, об чем "ином прочем"? — завопил тот.
— А об том "ином прочем" я сею минутой разумел, что вы пожалуй и сами
очень желали тогда смерти родителя вашего.
Иван Федорович вскочил и изо всей силы ударил его кулаком в плечо, так что
тот откачнулся к стене. В один миг вс¬ лицо его облилось слезами, и
проговорив: "Стыдно, сударь, слабого человека бить!" он вдруг закрыл глаза
своим бумажным с синими клеточками и совершенно засморканным носовым
платком и погрузился в тихий слезный плач. Прошло с минуту.
— Довольно! перестань! — повелительно сказал наконец Иван Федорович,
садясь опять на стул. — Не выводи меня из последнего терпения!
Смердяков отнял от глаз свою тряпочку. Всякая черточка его сморщенного лица
выражала только что перенесенную обиду.
— Так ты, подлец, подумал тогда, что я за одно с Дмитрием хочу отца убить?
— Мыслей ваших я тогдашних не знал-с, — обиженно проговорил Смердяков, --
а потому и остановил вас тогда, как вы входили в ворота, чтобы вас на этом
самом пункте испытать-с.
— Что испытать? что?
— А вот именно это самое обстоятельство: хочется иль не хочется вам, чтобы
ваш родитель был поскорее убит?
Всего более возмущал Ивана Федоровича этот настойчивый наглый тон, от
которого упорно не хотел отступить Смердяков.
— Это ты его убил! — воскликнул он вдруг. Смердяков презрительно
усмехнулся.
— Что не я убил, это вы знаете сами доподлинно. И думал я, что умному
человеку и говорить о сем больше нечего.
— Но почему, почему у тебя явилось тогда такое на меня подозрение?
— Как уже известно вам, от единого страху-с. Ибо в таком был тогда
положении, что, в страхе сотрясаясь, всех подозревал. Вас тоже положил
испытать-с, ибо если и вы, думаю, того же самого желаете, что и братец ваш,
то и конец тогда всякому этому делу, а я сам пропаду заодно как муха.
— Слушай, ты две недели назад не то говорил.
— То же самое и в больнице, говоря с вами, разумел, а только полагал, что
вы и без лишних слов поймете, и прямого разговора не желаете сами, как
самый умный человек-с.
— Ишь ведь! Но отвечай, отвечай, я настаиваю: с чего именно, чем именно я
мог вселить тогда в твою подлую душу такое низкое для меня подозрение?
— Чтоб убить — это вы сами ни за что не могли-с, да и не хотели, а чтобы
хотеть, чтобы другой кто убил, это вы хотели.
— И как спокойно, как спокойно ведь говорит! Да с чего мне хотеть, на кой
ляд мне было хотеть?
— Как это так на кой ляд-с? А наследство-то-с? — ядовито и как-то даже
отмстительно подхватил Смердяков: — Ведь вам тогда после родителя вашего
на каждого из трех братцев без малого по сорока тысяч могло придтись, а
может и того больше-с, а женись тогда Федор Павлович на этой самой
госпоже-с, Аграфене Александровне, так уж та весь бы капитал тотчас же
после венца на себя перевела, ибо оне очень не глупые-с, так что вам всем
троим братцам и двух рублей не досталось бы после родителя. А много ль
тогда до венца-то оставалось? Один волосок-с: стоило этой барыне вот так
только мизинчиком пред ними сделать, и они бы тотчас в церковь за ними
высуня язык побежали.
Иван Федорович со страданием сдержал себя.
— Хорошо, — проговорил он наконец, — ты видишь, я не вскочил, не избил
тебя, не убил тебя. Говори дальше; стало быть я по твоему брата Дмитрия к
тому и предназначал, на него и рассчитывал?
— Как же вам на них не рассчитывать было-с; ведь убей они, то тогда всех
прав дворянства лишатся, чинов и имущества, и в ссылку пойдут-с. Так ведь
тогда ихняя часть-с после родителя вам с братцем Алексеем Федоровичем
останется, поровну-с, значит уже не по сороку, а по шестидесяти тысяч вам
пришлось бы каждому-с. Это вы на Дмитрия Федоровича беспременно тогда
рассчитывали!
— Ну терплю же я от тебя! Слушай, негодяй: если б я и рассчитывал тогда на
кого-нибудь, так уж конечно бы на тебя, а не на Дмитрия, и, клянусь,
предчувствовал даже от тебя какой-нибудь мерзости... тогда... я помню мое
впечатление!
— И я тоже подумал тогда, минутку одну, что и на меня тоже рассчитываете,
— насмешливо осклабился Смердяков, — так что тем самым еще более тогда
себя предо мной обличили, ибо если предчувствовали на меня и в то же самое
время уезжали, значит мне тем самым точно как бы сказали: это ты можешь
убить родителя, я не препятствую.
— Подлец! Ты так понял?
— А вс¬ чрез эту самую Чермашню-с. Помилосердуйте! Собираетесь в Москву, и
на все просьбы родителя ехать в Чермашню отказались-с! И по одному только
глупому моему слову вдруг согласились-с! И на что вам было тогда
соглашаться на эту Чермашню? Коли не в Москву, а поехали в Чермашню без
причины, по единому моему слову, то стало быть чего-либо от меня ожидали.
— Нет, клянусь, нет! — завопил скрежеща зубами Иван.
— Как же это нет-с? Следовало, напротив, за такие мои тогдашние слова вам,
сыну родителя вашего, меня первым делом в часть представить и выдрать-с...
по крайности по мордасам тут же на месте отколотить, а вы, помилуйте-с,
напротив, ни мало не рассердимшись, тотчас дружелюбно исполняете в точности
по моему весьма глупому слову-с и едете, что было вовсе нелепо-с, ибо вам
следовало оставаться, чтобы хранить жизнь родителя... Как же мне было не
заключить?
Иван сидел насупившись, конвульсивно опершись обоими кулаками в свои
колена.
— Да, жаль, что не отколотил тебя по мордасам, — горько усмехнулся он. --
В часть тогда тебя тащить нельзя было: кто ж бы мне поверил и
...Поділитися у соцмережах
