Жанр: Классика
Братья Карамазовы
...сколько раз мне говорил про это. Я знала, что у него
с отцом распря, и всегда была и до сих пор тоже уверена, что он был обижен
отцом. Я не помню никаких угроз отцу с его стороны. При мне по крайней мере
он ничего не говорил никаких угроз. Если б он пришел тогда ко мне, я тотчас
успокоила бы его тревогу из-за должных мне им этих несчастных трех тысяч,
но он не приходил ко мне более... а я сама... я была поставлена в такое
положение... что не могла его звать к себе... Да я и никакого права не
имела быть к нему требовательною за этот долг, — прибавила она вдруг, и
что-то решительное зазвенело в ее голосе, — я сама однажды получила от
него денежное одолжение еще большее, чем в три тысячи, и приняла его,
несмотря на то, что и предвидеть еще тогда не могла, что хоть когда-нибудь
в состоянии буду заплатить ему долг мой...
В тоне голоса ее как бы почувствовался какой-то вызов. Именно в эту минуту
вопросы перешли к Фетюковичу.
— Это было еще не здесь, а в начале вашего знакомства? — осторожно
подходя, подхватил Фетюкович, в миг запредчувствовав нечто благоприятное.
(Замечу в скобках, что он, несмотря на то, что был вызван из Петербурга
отчасти и самою Катериной Ивановной, — вс¬-таки не знал ничего об эпизоде
о пяти тысячах, данных ей Митей еще в том городе и о "земном поклоне". Она
этого не сказала ему и скрыла! И это было удивительно. Можно с уверенностию
предположить, что она сама, до самой последней минуты, не знала: расскажет
она этот эпизод на суде или нет, и ждала какого-то вдохновения.)
Нет, никогда я не могу забыть этих минут! Она начала рассказывать, она вс¬
рассказала, весь этот эпизод, поведанный Митей Алеше, и "земной поклон", и
причины, и про отца своего, и появление свое у Мити, и ни словом, ни единым
намеком не упомянула о том, что Митя, чрез сестру ее, сам предложил
"прислать к нему Катерину Ивановну за деньгами". Это она великодушно утаила
и не устыдилась выставить наружу, что это она, она сама, прибежала тогда к
молодому офицеру, своим собственным порывом, надеясь на что-то... чтобы
выпросить у него денег. Это было нечто потрясающее. Я холодел и дрожал
слушая, зала замерла, ловя каждое слово. Тут было что-то беспримерное, так
что даже и от такой самовластной и презрительно-гордой девушки, как она,
почти невозможно было ожидать такого высоко-откровенного показания, такой
жертвы, такого самозаклания. И для чего, для кого? Чтобы спасти своего
изменника и обидчика, чтобы послужить хоть чем-нибудь, хоть малым, к
спасению его, произведя в его пользу хорошее впечатление! И в самом деле:
образ офицера, отдающего свои последние пять тысяч рублей, — вс¬, что у
него оставалось в жизни, — и почтительно преклонившегося пред невинною
девушкой, выставился весьма симпатично и привлекательно, но... у меня
больно сжалось сердце! Я почувствовал, что может выйти потом (да и вышла
потом, вышла!) клевета! Со злобным смешком говорили потом во всем городе,
что рассказ может быть не совсем был точен, именно в том месте, где офицер
отпустил от себя девицу "будто бы только с почтительным поклоном".
Намекали, что тут нечто "пропущено". "Да если б и не было пропущено, если б
и вс¬ правда была, — говорили даже самые почтенные наши дамы, — то и
тогда еще неизвестно: очень ли благородно так поступить было девушке, даже
хоть бы спасая отца?" И неужели Катерина Ивановна, с ее умом, с ее
болезненною проницательностью, не предчувствовала заранее, что так
заговорят? Непременно предчувствовала, и вот решилась же сказать вс¬!
Разумеется, все эти грязненькие сомнения в правде рассказа начались лишь
потом, а в первую минуту вс¬ и все были потрясены. Что же до членов суда,
то Катерину Ивановну выслушали в благоговейном, так-сказать даже стыдливом
молчании. Прокурор не позволил себе ни единого дальнейшего вопроса на эту
тему. Фетюкович глубоко поклонился ей. О, он почти торжествовал! Многое
было приобретено: человек, отдающий, в благородном порыве, последние пять
тысяч, и потом тот же человек, убивающий отца ночью с целью ограбить его на
три тысячи, — это было нечто отчасти и несвязуемое. По крайней мере хоть
грабеж-то мог теперь устранить Фетюкович. "Дело" вдруг облилось каким-то
новым светом. Что-то симпатичное пронеслось в пользу Мити. Он же... про
него рассказывали, что он раз или два во время показания Катерины Ивановны
вскочил было с места, потом упал опять на скамью и закрыл обеими ладонями
лицо. Но когда она кончила, он вдруг рыдающим голосом воскликнул, простирая
к ней руки:
— Катя, зачем меня погубила!
И громко зарыдал было на всю залу. Впрочем мигом сдержал себя и опять
прокричал:
— Теперь я приговорен!
А затем как бы закоченел на месте, стиснув зубы и сжав крестом на груди
руки. Катерина Ивановна осталась в зале и села на указанный ей стул. Она
была бледна и сидела потупившись. Рассказывали бывшие близ нее, что она
долго вся дрожала как в лихорадке. К допросу явилась Грушенька.
Я подхожу близко к той катастрофе, которая, разразившись внезапно,
действительно может быть погубила Митю. Ибо я уверен, да и все тоже, все
юристы после так говорили, что не явись этого эпизода, преступнику по
крайней мере дали бы снисхождение. Но об этом сейчас. Два слова лишь прежде
о Грушеньке.
Она явилась в залу тоже вся одетая в черное, в своей прекрасной черной шали
на плечах. Плавно, своею неслышною походкой, с маленькою раскачкой, как
ходят иногда полные женщины, приблизилась она к балюстраде, пристально
смотря на председателя и ни разу не взглянув ни направо, ни налево.
По-моему, она была очень хороша собой в ту минуту и вовсе не бледна, как
уверяли потом дамы. Уверяли тоже, что у ней было какое-то сосредоточенное и
злое лицо. Я думаю только, что она была раздражена и тяжело чувствовала на
себе презрительно-любопытные взгляды жадной к скандалу нашей публики. Это
был характер гордый, не выносящий презрения, один из таких, которые, чуть
лишь заподозрят от кого презрение — тотчас воспламеняются гневом и жаждой
отпора. При этом была конечно и робость, и внутренний стыд за эту робость,
так что немудрено, что разговор ее был неровен, — то гневлив, то
презрителен и усиленно груб, то вдруг звучала искренняя сердечная нотка
самоосуждения, самообвинения. Иногда же говорила так, как будто летела в
какую-то пропасть: "вс¬ де равно, чт[OACUTE] бы ни вышло, а я вс¬-таки
скажу"... Насчет знакомства своего с Федором Павловичем она резко заметила:
"Вс¬ пустяки, разве я виновата, что он ко мне привязался?" А потом через
минуту прибавила: "Я во всем виновата, я смеялась над тем и другим, — и
над стариком, и над этим, — и их обоих до того довела. Из-за меня вс¬
произошло". Как-то коснулось дело до Самсонова: "Какое кому дело, — с
каким-то наглым вызовом тотчас же огрызнулась она, — он был мой
благодетель, он меня босоногую взял, когда меня родные из избы вышвырнули".
Председатель, впрочем весьма вежливо, напомнил ей, что надо отвечать прямо
на вопросы, не вдаваясь в излишние подробности. Грушенька покраснела, и
глаза ее сверкнули.
Пакета с деньгами она не видала, а только слыхала от "злодея", что есть у
Федора Павловича какой-то пакет с тремя тысячами. "Только это вс¬ глупости,
я смеялась, и ни за что бы туда не пошла..."
— Про кого вы сейчас упомянули, как о "злодее"? — осведомился прокурор.
— А про лакея, про Смердякова, что барина своего убил, а вчера повесился.
Конечно, ее мигом спросили: какие же у ней основания для такого
решительного обвинения, но оснований не оказалось тоже и у ней никаких.
— Так Дмитрий Федорович мне сам говорил, ему и верьте. Разлучница его
погубила, вот что, всему одна она причиной, вот что, — вся как будто
содрогаясь от ненависти, прибавила Грушенька, и злобная нотка зазвенела в
ее голосе.
Осведомились, на кого она опять намекает.
— А на барышню, на эту вот Катерину Ивановну. К себе меня тогда зазвала,
шоколатом потчевала, прельстить хотела. Стыда в ней мало истинного, вот
что...
Тут председатель уже строго остановил ее, прося умерить свои выражения. Но
сердце ревнивой женщины уже разгорелось, она готова была полететь хоть в
бездну...
— При аресте в селе Мокром, — припоминая спросил прокурор, — все видели
и слышали, как вы, выбежав из другой комнаты, закричали: "Я во всем
виновата, вместе в каторгу пойдем!" Стало быть была уже и у вас в ту минуту
уверенность, что он отцеубийца?
— Я чувств моих тогдашних не помню, — ответила Грушенька, — все тогда
закричали, что он отца убил, я и почувствовала, что это я виновата, и что
из-за меня он убил. А как он сказал, что неповинен, я ему тотчас поверила,
и теперь верю, и всегда буду верить: не таков человек, чтобы солгал.
Вопросы перешли к Фетюковичу. Между прочим, я помню, он спросил про
Ракитина и про двадцать пять рублей "за то, что привел к вам Алексея
Федоровича Карамазова".
— А что ж удивительного, что он деньги взял, — с презрительною злобой
усмехнулась Грушенька, — он и вс¬ ко мне приходил деньги канючить, рублей
по тридцати бывало в месяц выберет, вс¬ больше на баловство: пить-есть ему
было на что и без моего.
— На каком же основании вы были так щедры к г. Ракитину? — подхватил
Фетюкович, несмотря на то, что председатель сильно шевелился.
— Да ведь он же мне двоюродный брат. Моя мать с его матерью родные сестры.
Он только вс¬ молил меня никому про то здесь не сказывать, стыдился меня уж
очень.
Этот новый факт оказался совершенною неожиданностью для всех, никто про
него до сих пор не знал во всем городе, даже в монастыре, даже не знал
Митя. Рассказывали, что Ракитин побагровел от стыда на своем стуле.
Грушенька еще до входа в залу как-то узнала, что он показал против Мити, а
потому и озлилась. Вся давешняя речь г. Ракитина, вс¬ благородство ее, все
выходки на крепостное право, на гражданское неустройство России, — вс¬ это
уже окончательно на этот раз было похерено и уничтожено в общем мнении.
Фетюкович был доволен: опять бог на шапку послал. Вообще же Грушеньку
допрашивали не очень долго, да и не могла она конечно сообщить ничего
особенно нового. Оставила она в публике весьма неприятное впечатление.
Сотни презрительных взглядов устремились на нее, когда она, кончив
показание, уселась в зале довольно далеко от Катерины Ивановны. Вс¬ время,
пока ее спрашивали, Митя молчал, как бы окаменев, опустив глаза в землю.
Появился свидетелем Иван Федорович.
V. ВНЕЗАПНАЯ КАТАСТРОФА.
Замечу, что его вызвали было еще до Алеши. Но судебный пристав доложил
тогда председателю, что, по внезапному нездоровью или какому-то припадку,
свидетель не может явиться сейчас, но только что оправится, то когда угодно
готов будет дать свое показание. Этого впрочем как-то никто не слыхал, и
узнали уже впоследствии. Появление его в первую минуту было почти не
замечено: главные свидетели, особенно две соперницы, были уже допрошены;
любопытство было пока удовлетворено. В публике чувствовалось даже
утомление. Предстояло еще выслушать несколько свидетелей, которые вероятно
ничего особенного не могли сообщить в виду всего, что было уже сообщено.
Время же уходило. Иван Федорович приблизился как-то удивительно медленно,
ни на кого не глядя и опустив даже голову, точно о чем-то нахмуренно
соображая. Одет он был безукоризненно, но лицо его на меня по крайней мере
произвело болезненное впечатление: было в этом лице что-то как бы тронутое
землей, что-то похожее на лицо помирающего человека. Глаза были мутны; он
поднял их и медленно обвел ими залу. Алеша вдруг вскочил было со своего
стула и простонал: ах! Я помню это. Но и это мало кто уловил.
Председатель начал было с того, что он свидетель без присяги, что он может
показывать или умолчать, но что конечно вс¬ показанное должно быть по
совести, и т. д., и т. д. Иван Федорович слушал и мутно глядел на него; но
вдруг лицо его стало медленно раздвигаться в улыбку, и только что
председатель, с удивлением на него смотревший, кончил говорить, он вдруг
рассмеялся.
— Ну и что же еще? — громко спросил он. Вс¬ затихло в зале, что-то как бы
почувствовалось. Председатель забеспокоился.
— Вы... может быть еще не так здоровы? — проговорил он было, ища глазами
судебного пристава.
— Не беспокойтесь, ваше превосходительство, я достаточно здоров и могу вам
кое-что рассказать любопытное, — ответил вдруг совсем спокойно и
почтительно Иван Федорович.
— Вы имеете предъявить какое-нибудь особое сообщение? — вс¬ еще с
недоверчивостью продолжал председатель.
Иван Федорович потупился, помедлил несколько секунд и, подняв снова голову,
ответил как бы заикаясь:
— Нет... не имею. Не имею ничего особенного.
Ему стали предлагать вопросы. Он отвечал совсем как-то нехотя, как-то
усиленно кратко, с каким-то даже отвращением, вс¬ более и более
нараставшим, хотя впрочем отвечал вс¬-таки толково. На многое отговаривался
незнанием. Про счеты отца с Дмитрием Федоровичем ничего не знал. "И не
занимался этим", — произнес он. Об угрозах убить отца слышал от
подсудимого, про деньги в пакете слышал от Смердякова...
— Вс¬ одно и то же, — прервал вдруг с утомленным видом: — я ничего не
могу сообщить суду особенного.
— Я вижу, вы нездоровы, и понимаю ваши чувства... — начал было
председатель.
Он обратился было к сторонам, к прокурору и защитнику, приглашая их, если
найдут нужным, предложить вопросы, как вдруг Иван Федорович изнеможенным
голосом попросил:
— Отпустите меня, ваше превосходительство, я чувствую себя очень
нездоровым.
И с этим словом, не дожидаясь позволения, вдруг сам повернулся и пошел было
из залы. Но, пройдя шага четыре, остановился, как бы что-то вдруг обдумав,
тихо усмехнулся и воротился опять на прежнее место.
— Я, ваше превосходительство, как та крестьянская девка...
знаете, как это: "захоцу — вскоцу, захоцу — не вскоцу". За ней ходят с
сарафаном, али с паневой что ли, чтоб она вскочила, чтобы завязать и
венчать везти, а она говорит: "захоцу — вскоцу, захоцу — н[EACUTE]
вскоцу"... Это в какой-то нашей народности...
— Что вы этим хотите сказать? — строго спросил председатель.
— А вот, — вынул вдруг Иван Федорович пачку денег, — вот деньги... те
самые, которые лежали вот в том пакете (он кивнул на стол с вещественными
доказательствами) и из-за которых убили отца. Куда положить? Господин
судебный пристав, передайте.
Судебный пристав взял всю пачку и передал председателю.
— Каким образом могли эти деньги очутиться у вас... если это те самые
деньги? — в удивлении проговорил председатель.
— Получил от Смердякова, от убийцы, вчера. Был у него пред тем, как он
повесился. Убил отца он, а не брат. Он убил, а я его научил убить... Кто не
желает смерти отца?..
— Вы в уме или нет? — вырвалось невольно у председателя.
— То-то и есть, что в уме... и в подлом уме, в таком же как и вы, как и
все эти... р-рожи! — обернулся он вдруг на публику. — Убили отца, а
притворяются, что испугались, — проскрежетал он с яростным презрением. --
Друг пред другом кривляются. Лгуны! Все желают смерти отца. Один гад
съедает другую гадину... Не будь отцеубийства — все бы они рассердились и
разошлись злые... Зрелищ! "Хлеба и зрелищ!" Впрочем ведь и я хорош! Есть у
вас вода или нет, дайте напиться Христа ради! — схватил он вдруг себя за
голову.
Судебный пристав тотчас к нему приблизился. Алеша вдруг вскочил и закричал:
"Он болен, не верьте ему, он в белой горячке!" Катерина Ивановна
стремительно встала со своего стула и, неподвижная от ужаса, смотрела на
Ивана Федоровича. Митя поднялся и с какою-то дикою искривленною улыбкой
жадно смотрел и слушал брата.
— Успокойтесь, не помешанный, я только убийца! — начал опять Иван. — С
убийцы нельзя же спрашивать красноречия... — прибавил он вдруг для чего-то
и искривленно засмеялся.
Прокурор в видимом смятении нагнулся к председателю. Члены суда суетливо
шептались между собой. Фетюкович весь навострил уши, прислушиваясь. Зала
замерла в ожидании. Председатель вдруг как бы опомнился.
— Свидетель, ваши слова непонятны и здесь невозможны. Успокойтесь, если
можете, и расскажите... если вправду имеете что сказать. Чем вы можете
подтвердить такое признание... если вы только не бредите?
— То-то и есть, что не имею свидетелей. Собака Смердяков не пришлет с того
света вам показание... в пакете. Вам бы вс¬ пакетов, довольно и одного. Нет
у меня свидетелей... Кроме только разве одного, — задумчиво усмехнулся он.
— Кто ваш свидетель?
— С хвостом, ваше превосходительство, не по форме будет! Le diable
n'existe point! He обращайте внимания, дрянной, мелкий чорт, — прибавил
он, вдруг перестав смеяться и как бы конфиденциально: — он наверно здесь
где-нибудь, вот под этим столом с вещественными доказательствами, где ж ему
сидеть как не там? Видите, слушайте меня: я ему сказал: не хочу молчать, а
он про геологический переворот... глупости! Ну, освободите же изверга... он
гимн запел, это потому, что ему легко! Вс¬ равно, что пьяная каналья
загорланит, как "поехал Ванька в Питер", а я за две секунды радости отдал
бы квадрильйон квадрильйонов. Не знаете вы меня! О, как это вс¬ у вас глупо
! Ну, берите же меня вместо него! Для чего же-нибудь я пришел... Отчего,
отчего это вс¬, что ни есть, так глупо!
И он опять стал медленно и как бы в задумчивости оглядывать залу. Но уже
вс¬ заволновалось. Алеша кинулся-было к нему со своего места, но судебный
пристав уже схватил Ивана Федоровича за руку.
— Это чт[OACUTE] еще такое? — вскричал тот, вглядываясь в упор в лицо
пристава, и вдруг, схватив его за плечи, яростно ударил об пол. Но стража
уже подоспела, его схватили, и тут он завопил неистовым воплем. И вс¬
время, пока его уносили, он вопил и выкрикивал что-то несвязное.
Поднялась суматоха. Я не упомню всего в порядке, сам был взволнован и не
мог уследить. Знаю только, что потом, когда уже вс¬ успокоилось и все
поняли в чем дело, судебному приставу таки досталось, хотя он и
основательно объяснил начальству, что свидетель был вс¬ время здоров, что
его видел доктор, когда час пред тем с ним сделалась легкая дурнота, но что
до входа в залу он вс¬ говорил связно, так что предвидеть было ничего
невозможно; что он сам, напротив, настаивал и непременно хотел дать
показание. Но прежде чем хоть сколько-нибудь успокоились и пришли в себя,
сейчас же вслед за этою сценой разразилась и другая: с Катериной Ивановной
сделалась истерика. Она, громко взвизгивая, зарыдала, но не хотела уйти,
рвалась, молила, чтоб ее не уводили и вдруг закричала председателю:
— Я должна сообщить еще одно показание, немедленно... немедленно!.. Вот
бумага, письмо... возьмите, прочтите скорее, скорее! Это письмо этого
изверга, вот этого, этого! — она указывала на Митю. — Это он убил отца,
вы увидите сейчас, он мне пишет, как он убьет отца! А тот больной, больной,
тот в белой горячке! Я уже три дня вижу, что он в горячке!
Так вскрикивала она вне себя. Судебный пристав взял бумагу, которую она
протягивала председателю, а она, упав на свой стул и закрыв лицо, начала
конвульсивно и беззвучна рыдать, вся сотрясаясь и подавляя малейший стон в
боязни, что ее вышлют из залы. Бумага, поданная ею, была то самое письмо
Мити из трактира "Столичный город", которое Иван Федорович называл
"математической" важности документом. Увы! за ним именно признали эту
математичность, и, не будь этого письма, может быть и не погиб бы Митя, или
по крайней мере не погиб бы так ужасно! Повторяю, трудно было уследить за
подробностями. Мне и теперь вс¬ это представляется в такой суматохе. Должно
быть председатель тут же сообщил новый документ суду, прокурору, защитнику,
присяжным. Я помню только, как свидетельницу начали спрашивать. На вопрос:
успокоилась ли она? мягко обращенный к ней председателем, Катерина Ивановна
стремительно воскликнула:
— Я готова, готова! Я совершенно в состоянии вам отвечать, — прибавила
она, видимо вс¬ еще ужасно боясь, что ее почему-нибудь не выслушают. Ее
попросили объяснить подробнее: какое это письмо, и при каких
обстоятельствах она его получила?
— Я получила его накануне самого преступления, а писал он его еще за день
из трактира, стало быть за два дня до своего преступления, — посмотрите,
оно написано на каком-то счете! — прокричала она задыхаясь. — Он меня
тогда ненавидел, потому что сам сделал подлый поступок и пошел за этой
тварью... и потому еще, что должен был мне эти три тысячи... О, ему было
обидно за эти три тысячи из-за своей же низости! Эти три тысячи вот как
были — я вас прошу, я вас умоляю меня выслушать: еще за три недели до
того, как убил отца, он пришел ко мне утром. Я знала, что ему надо деньги,
и знала на что, — вот, вот именно на то, чтобы соблазнить эту тварь и
увезти с собой. Я знала тогда, что уж он мне изменил и хочет бросить меня,
и я, я сама протянула тогда ему эти деньги, сама предложила будто бы для
того, чтоб отослать моей сестре в Москве, — и когда отдавала, то
посмотрела ему в лицо и сказала, что он может когда хочет послать, "хоть
еще через месяц". Ну как же, как же бы он не понял, что я в глаза ему прямо
говорила: "тебе надо денег для измены мне с твоею тварью, так вот тебе эти
деньги, я сама тебе их даю, возьми, если ты так бесчестен, что
возьмешь!"... Я уличить его хотела, и что же? он взял, он их взял и унес, и
истратил их с этою тварью там, в одну ночь... Но он понял, он понял, что я
вс¬ знаю, уверяю вас, что он тогда понял и то, что я, отдавая ему деньги,
только пытаю его: будет ли он так бесчестен, что возьмет от меня, или нет?
В глаза ему глядела, и он мне глядел в глаза и вс¬ понимал, вс¬ понимал, и
взял, и взял и унес мои деньги!
— Правда, Катя! — завопил вдруг Митя, — в глаза смотрел и понимал, что
бесчестишь меня и вс¬-таки взял твои деньги! Презирайте подлеца, презирайте
все, заслужил!
— Подсудимый, — вскричал председатель, — еще слово — я вас велю
вывесть.
— Эти деньги его мучили, — продолжала, судорожно торопясь, Катя, — он
хотел мне их отдать, он хотел, это правда, но ему деньги нужны были и для
этой твари. Вот он и убил отца, а денег вс¬-таки мне не отдал, а уехал с
ней в ту деревню, где его схватили. Там он опять прокутил эти деньги,
которые украл у убитого им отца. А за день до того, как убил отца, и
написал мне это письмо, написал пьяный, я сейчас тогда увидела, написал из
злобы и зная, наверно зная, что я никому не покажу этого письма, даже если
б он и убил. А то бы он не написал. Он знал, что я не захочу ему мстить и
его погубить! Но прочтите, прочтите внимательно, пожалуста внимательнее, и
вы увидите, что он в письме вс¬ описал, вс¬ заранее: как убьет отца и где у
того деньги лежат. Посмотрите, пожалуста не пропустите, там есть одна
фраза: "убью, только бы уехал Иван". Значит, он заранее уж обдумал, как он
убьет, — злорадно и ехидно подсказывала суду Катерина Ивановна. О, видно
было, что она до тонкости вчиталась в это роковое письмо и изучила в нем
каждую черточку. — Не пьяный он бы мне не написал, но посмотрите, там вс¬
описано вперед, вс¬ точь-в-точь, как он потом убил, вся программа!
Так восклицала она вне себя и уж конечно презирая все для себя последствия,
хотя разумеется их предвидела еще может за месяц тому, потому что и тогда
еще может быть, содрогаясь от злобы, мечтала: "не прочесть ли это суду?"
Теперь же как бы полетела с горы. Помню, кажется именно тут же письмо было
прочитано вслух секретарем, и произвело потрясающее впечатление. Обратились
к Мите с вопросом:
признает ли он это письмо?
— Мое, мое! — воскликнул Митя. — Не пьяный бы не написал!.. За многое мы
друг друга ненавидели, Катя, но клянусь, клянусь, я тебя и ненавидя любил,
а ты меня — нет!
Он упал на свое место, ломая руки в отчаянии. Прокурор и защитник стали
предлагать перекрестные вопросы, главное в том смысле: "что, дескать,
побудило вас давеча утаить такой документ и показывать прежде совершенно в
другом духе и тоне?"
— Да, да, я давеча солгала, вс¬ лгала, против чести и совести, но я хотела
давеча спасти его, потому что он меня так ненавидел и так презирал, — как
безумная воскликнула Катя. — О, он презирал меня ужасно, презирал всегда,
и знаете, знаете — он презирал меня с самой той минуты, когда я ему тогда
в ноги за эти деньги поклонилась. Я увидала это... Я сейчас, тогда же это
почувствовала, но я долго себе не верила. Сколько раз я читала в глазах
его: "вс¬-таки ты сама тогда ко мне пришла". О, он не понял, он не понял
ничего, зачем я тогда прибежала, он способен подозревать только низость! Он
мерил на себя, он думал, что и все такие как он, — яростно проскрежетала
Катя, совсем уже в исступлении. — А жениться он на мне захотел потому
только, что я получила наследство, потому, потому! Я всегда подозревала,
что потому! О, это зверь! Он всю жизнь был уверен, что я всю жизнь буду
пред ним трепетать от стыда за то, что тогда приходила, и что он может
вечно за это презирать меня, а потому первенствовать, — вот почему он на
мне захотел жениться! Это так, это вс¬ так! Я пробовала победить его моею
любовью, любовью без конца, даже измену его хотела снести, но он ничего,
ничего не понял. Да разве он может что-нибудь понять! Это изверг! Это
письмо я получила только на другой день вечером, мне из трактира принесли,
а еще утром, еще утром в тот день, я хотела было вс¬ простить ему, вс¬,
даже его измену!
Конечно председатель и прокурор ее успокоивали. Я уверен, что им всем было
даже может быть самим стыдно так пользоваться ее исступлением и выслушивать
такие признания. Я помню, я слышал, как они говорили ей: "Мы понимаем, как
вам тяжело, поверьте, мы способны чувствовать", и проч., и проч., — а
показания-то вс¬-таки вытянули от обезумевшей женщины в истерике. Она
наконец описала с чрезвычайною ясностью, которая так часто, хотя и
мгновенно, мелькает даже. в минуты такого напряженного состояния, как Иван
Федорович почти сходил с ума во все эти два месяца на том, чтобы спасти
"изверга и убийцу", своего брата.
— Он себя мучил, — восклицала она, — он вс¬ хотел умень
...Закладка в соц.сетях
