Жанр: Классика
Братья Карамазовы
...но бы его последнего и заподозрили, а заподозрили бы прежде всего
такого, который бы имел эти мотивы, кто сам кричал, что имеет эти мотивы,
кто их не скрывал, перед всеми обнаруживал, одним словом, заподозрили бы
сына убитого. Дмитрия Федоровича. Смердяков бы убил и ограбил, а сына бы
обвинили, — ведь Смердякову убийце уж конечно было бы это выгодно? Ну, так
вот этому-то сыну Дмитрию, Смердяков. замыслив убийство, и сообщает вперед
про деньги, про пакет и про знаки, — как это логично, как это ясно!
"Приходит день замышленного Смердяковым убийства, и вот он летит с ног,
притворившись, в припадке падучей болезни, для чего? Уж конечно для того,
чтобы, во-первых, слуга Григорий, замысливший свое лечение и, видя, что
совершенно некому стеречь дом, может быть отложил бы свое лечение и сел
караулить. Во-вторых, конечно для того, чтобы сам барин, видя, что его
никто не караулит и страшно опасаясь прихода сына, чего не скрывал,
усугубил свою недоверчивость и свою осторожность. Наконец, и главное,
конечно для того, чтоб его, Смердякова, разбитого припадком, тотчас же
перенесли из кухни, где он всегда отдельно ото всех ночевал и где имел свой
особенный вход и выход, в другой конец флигеля, в комнатку Григория, к ним
обоим за перегородку, в трех шагах от их собственной постели, как всегда
это бывало, спокон века, чуть только его разбивала падучая, по
распоряжениям барина и сердобольной Марфы Игнатьевны. Там, лежа за
перегородкой, он вероятнее всего, чтоб вернее изобразиться больным, начнет
конечно стонать, то-есть будить их всю ночь — (как и было по показанию
Григория и жены его), — и вс¬ это, все это для того, чтоб тем удобнее
вдруг встать и потом убить барина!
"Но скажут мне, может быть он именно притворился, чтобы на него, как на
больного, не подумали, а подсудимому сообщил про деньги и про знаки именно
для того, чтобы тот соблазнился и сам пришел, и убил, и когда, видите ли,
тот, убив, уйдет и унесет деньги, и при этом пожалуй нашумит, нагремит,
разбудит свидетелей, то тогда видите ли, встанет и Смердяков, и пойдет, --
ну, что же делать пойдет? А вот именно пойдет в другой раз убить барина и в
другой раз унести уже унесенные деньги. Господа, вы смеетесь? Мне самому
стыдно делать такие предположения, а между тем, представьте себе это,
именно ведь подсудимый это самое и утверждает: после меня-дескать, когда я
уж вышел из дому, повалив Григория и наделав тревоги, он встал, пошел, убил
и ограбил. Уж я и не говорю про то, как бы мог Смердяков рассчитать это вс¬
заранее и вс¬ предузнать как по пальцам, то-есть что раздраженный и бешеный
сын придет единственно для того только чтобы почтительно заглянуть в окно,
и, обладая знаками, отретироваться, оставив ему, Смердякову, всю добычу!
Господа, я серьезно ставлю вопрос: где тот момент, когда Смердяков совершил
свое преступление? Укажите этот момент, ибо без этого нельзя обвинять.
"А может быть падучая была настоящая. Больной вдруг очнулся, услыхал крик,
вышел, — ну и что же? Посмотрел, да и сказал себе: дай пойду убью барина?
А почему он узнал, чт[OACUTE] тут было, чт[OACUTE] тут происходило, ведь он
до сих пор лежал в беспамятстве? А впрочем, господа, есть предел и
фантазиям.
"Так-с, скажут тонкие люди, а ну как оба были в согласии, а ну как это они
оба вместе убили и денежки поделили, ну тогда как же?
"Да, действительно, подозрение важное, и во-первых — тотчас же
колоссальные улики, его подтверждающие: один убивает и берет все труды на
себя, а другой сообщник лежит на боку, притворившись в падучей, — именно
для того, чтобы предварительно возбудить во всех подозрение, тревогу в
барине, тревогу в Григории. Любопытно, из каких мотивов оба сообщника могли
бы выдумать именно такой сумасшедший план? Но может быть это было вовсе не
активное сообщество со стороны Смердякова, а так сказать пассивное и
страдальческое: может быть запуганный Смердяков согласился лишь не
сопротивляться убийству и, предчувствуя, что его же ведь обвинят, что он
дал убить барина, не кричал, не сопротивлялся, — заранее выговорил себе у
Дмитрия Карамазова позволение пролежать это время как бы в падучей, "а ты
там убивай себе как угодно, моя изба с краю". Но если и так, то так как и
опять-таки эта падучая должна была произвести в доме переполох, предвидя
это, Дмитрий Карамазов уж никак не мог бы согласиться на такой уговор. Но я
уступаю, пусть он согласился; так-ведь вс¬-таки вышло бы тогда, что Дмитрий
Карамазов — убийца, прямой убийца и зачинщик, а Смердяков лишь пассивный
участник, да и не участник даже, а лишь попуститель от страха и против
воли, ведь суд-то это бы уже непременно мог различить, и вот, что же мы
видим? Только что арестовали подсудимого, как он мигом сваливает вс¬ на
одного Смердякова и его одного обвиняет. Не в сообщничестве с собой
обвиняет, а его одного: один дескать, он это сделал, он убил и ограбил, его
рук дело! Ну что это за сообщники, которые тотчас же начинают говорить один
на другого, — да этого никогда не бывает. И заметьте, какой риск для
Карамазова: он главный убийца, а тот не главный, тот только попуститель и
пролежал за перегородкой, и вот он сваливает на лежачего. Так ведь тот,
лежачий-то мог рассердиться, и из-за одного только самосохранения поскорее
объявить правду истинную: оба дескать участвовали, только я не убивал, а
лишь дозволил и попустил, от страху. Ведь он же, Смердяков, мог понять, что
суд тотчас бы различил степень его виновности, а стало быть мог и
рассчитать, что если его и накажут, то несравненно ничтожнее, чем того,
главного убийцу, желающего вс¬ свалить на него. Но тогда, стало быть уж
поневоле сделал бы признание. Этого мы однако же не видали. Смердяков и не
заикнулся о сообщничестве, несмотря на то, что убийца твердо обвинял его и
вс¬ время указывал на него, как на убийцу единственного. Мало того:
Смердяков же и открыл следствию, что о пакете с деньгами и о знаках сообщил
подсудимому он сам, и что без него тот и не узнал бы ничего. Если б он был
действительно в сообщничестве и виновен, сообщил ли бы он так легко об этом
следствию, т.-е., что это он вс¬ сам сообщили ли подсудимому? Напротив,
стал бы запираться и уж непременно искажать факты и уменьшать их. Но он не
искажал и не уменьшал. Так может делать только невинный, не боящийся, что
его обвинят в сообщничестве. И вот он, в припадке болезненной меланхолии от
своей падучей и от всей этой разразившейся катастрофы, вчера повесился.
Повесившись, оставил записку, писанную своеобразным слогом: "Истребляю себя
своею волей и охотой, чтобы никого не винить". Ну, что б ему прибавить в
записке; убийца я, а не Карамазов. Но этого он не прибавил: на одно совести
хватило, а на другое нет?
Ф.М. Достоевский
БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ
ЭПИЛОГ.
I. ПРОЕКТЫ СПАСТИ МИТЮ.
На пятый день после суда над Митей, очень рано утром, еще в девятом часу,
пришел к Катерине Ивановне Алеша, чтобы сговориться окончательно о
некотором важном для них обоих деле и имея, сверх того, к ней поручение.
Она сидела и говорила с ним в той самой комнате, в которой принимала
когда-то Грушеньку; рядом же, в другой комнате, лежал в горячке и в
беспамятстве Иван Федорович. Катерина Ивановна сейчас же после тогдашней
сцены в суде велела перенести больного и потерявшего сознание Ивана
Федоровича к себе в дом, пренебрегая всяким будущим и неизбежным говором
общества и его осуждением. Одна из двух родственниц ее, которые с ней
проживали, уехала тотчас же после сцены в суде в Москву, другая осталась.
Но если б и обе уехали, Катерина Ивановна не изменила бы своего решения и
осталась бы ухаживать за больным и сидеть над ним день и ночь. Лечили его
Варвинский и Герценштубе; московский же доктор уехал обратно в Москву,
отказавшись предречь свое мнение насчет возможного исхода болезни.
Оставшиеся доктора хоть и ободряли Катерину Ивановну и Алешу, но видно
было, что они не могли еще подать твердой надежды. Алеша заходил к больному
брату по два раза в день. Но в этот раз у него было особое, прехлопотливое
дело, и он предчувствовал, как трудно ему будет заговорить о нем, а между
тем он очень торопился: было у него еще другое неотложное дело в это же
утро в другом месте, и надо было спешить. Они уже с четверть часа как
разговаривали. Катерина Ивановна была бледна, сильно утомлена и в то же
время в чрезвычайном болезненном возбуждении: она предчувствовала, зачем
между прочим пришел к ней теперь Алеша.
— О его решении не беспокойтесь, — проговорила она с твердою
настойчивостью Алеше. — Так или этак, а он вс¬-таки придет к этому выходу:
он должен бежать! Этот несчастный, этот герой чести и совести, — не тот,
не Дмитрий Федорович, а тот, что за этою дверью лежит и что собой за брата
пожертвовал (с сверкающими глазами прибавила Катя) — он давно уже мне
сообщил весь этот план побега. Знаете, он уже входил в сношения... Я вам
уже кой-что сообщила... Видите, это произойдет по всей вероятности на
третьем отсюда этапе, когда партию ссыльных поведут в Сибирь. О, до этого
еще далеко. Иван Федорович уже ездил к начальнику третьего этапа. Вот
только неизвестно, кто будет партионным начальником, да и нельзя это так
заранее узнать. Завтра может быть я вам покажу весь план в подробности,
который мне оставил Иван Федорович накануне суда, на случай чего-нибудь...
Это было в тот самый раз, когда, помните, вы тогда вечером застали нас в
ссоре: он еще сходил с лестницы, а я, увидя вас, заставила его воротиться
— помните? Вы знаете, из-за чего мы тогда поссорились?
— Нет, не знаю, — сказал Алеша.
— Конечно он тогда от вас скрыл: вот именно из-за этого плана о побеге. Он
мне еще за три дня пред тем открыл вс¬ главное — вот тогда-то мы и начали
ссориться и с тех пор все три дня ссорились. Потому поссорились, что когда
он объявил мне, что в случае осуждения Дмитрий Федорович убежит за границу
вместе с той тварью, то я вдруг озлилась, — не скажу вам из-за чего, сама
не знаю из-за чего... О конечно я за тварь, за эту тварь тогда озлилась, и
именно за то, что и она тоже, вместе с Дмитрием, бежит за границу! --
воскликнула вдруг Катерина Ивановна с задрожавшими от гнева губами. — Иван
Федорович как только увидел тогда, что я так озлилась за эту тварь, то
мигом и подумал, что я к ней ревную Дмитрия и что стало быть вс¬ еще
продолжаю любить Дмитрия. Вот и вышла тогда первая ссора. Я объяснений дать
не захотела, просить прощения не могла; тяжело мне было, что такой человек
мог заподозрить меня в прежней любви к этому... И это тогда, когда я сама,
уже давно пред тем, прямо сказала ему, что не люблю Дмитрия, а люблю только
его одного! Я от злости только на эту тварь на него озлилась! Через три
дня, вот в тот вечер, когда вы вошли, он принес ко мне запечатанный
конверт, чтоб я распечатала тотчас, если с ним что случится. О, он
предвидел свою болезнь! Он открыл мне, что в конверте подробности о побеге,
и что в случае, если он умрет или опасно заболеет, то чтоб я одна спасла
Митю. Тут же оставил у меня деньги, почти десять тысяч, — вот те самые,
про которые прокурор, узнав от кого-то, что он посылал их менять, упомянул
в своей речи. Меня страшно вдруг поразило, что Иван Федорович, вс¬ еще
ревнуя меня и вс¬ еще убежденный, что я люблю Митю, не покинул однако мысли
спасти брата и мне же, мне самой доверяет это дело спасения! О, это была
жертва! Нет, вы такого самопожертвования не поймете во всей полноте,
Алексей Федорович! Я хотела было упасть к ногам его в благоговении, но как
подумала вдруг, что он сочтет это только лишь за радость мою, что спасают
Митю (а он бы непременно это подумал!), то до того была раздражена лишь
одною только возможностью такой несправедливой мысли с его стороны, что
опять раздражилась и вместо того, чтобы целовать его ноги, сделала опять
ему сцену! О, я несчастна! Таков мой характер — ужасный, несчастный
характер! О, вы еще увидите: я сделаю, я доведу-таки до того, что и он
бросит меня для другой, с которой легче живется, как Дмитрий, но тогда...
нет, тогда уже я не перенесу, я убью себя! А когда вы вошли тогда, и когда
я вас кликнула, а ему велела воротиться, то, как вошел он с вами, меня до
того захватил гнев за ненавистный, презрительный взгляд, которым он вдруг
поглядел на меня, что — помните — я вдруг закричала вам, что это он, он
один уверил меня, что брат его Дмитрий убийца! Я нарочно наклеветала, чтоб
еще раз уязвить его, он же никогда, никогда не уверял меня, что брат --
убийца, напротив, в этом я, я сама уверяла его! О, всему, всему причиною
мое бешенство! Это я, я и приготовила эту проклятую сцену в суде! Он
захотел доказать мне, что он благороден, и что пусть я и люблю его брата,
но он вс¬-таки не погубит его из мести и ревности. Вот он и вышел в суде...
Я всему причиною, я одна виновата!
Еще никогда не делала Катя таких признаний Алеше, и он почувствовал, что
она теперь именно в той степени невыносимого страдания, когда самое гордое
сердце с болью крушит свою гордость и падает побежденное горем. О, Алеша
знал и еще одну ужасную причину ее теперешней муки, как ни скрывала она ее
от него во все эти дни после осуждения Мити; но ему почему-то было бы
слишком больно, если б она до того решилась пасть ниц, что заговорила бы с
ним сама, теперь, сейчас, и об этой причине: Она страдала за свое
"предательство" на суде, и Алеша предчувствовал, что совесть тянет ее
повиниться, именно пред ним, пред Алешей, со слезами, со взвизгами, с
истерикой, с битьем об пол. Но он боялся этой минуты и желал пощадить
страдающую. Тем труднее становилось поручение, с которым он пришел. Он
опять заговорил о Мите.
— Ничего, ничего, за него не бойтесь! — упрямо и резко начала опять Катя;
— вс¬ это у него на минуту, я его знаю, я слишком знаю это сердце. Будьте
уверены, что он согласится бежать. И главное это не сейчас; будет еще время
ему решиться. Иван Федорович к тому времени выздоровеет и сам вс¬ поведет,
так что мне ничего не придется делать. Не беспокойтесь, согласится бежать.
Да он уж и согласен: разве может он свою тварь оставить? А в каторгу ее не
пустят, так как же ему не бежать? Он, главное, вас боится, боится, что вы
не одобрите побега с нравственной стороны, но вы должны ему это великодушно
позволить, если уж так необходима тут ваша санкция, — с ядом прибавила
Катя. Она помолчала и усмехнулась:
— Он там толкует, — принялась она опять, — про какие-то гимны, про
крест, который он должен понести, про долг какой-то, я помню, мне об этом
Иван Федорович тогда передавал, и если б вы знали, как он говорил! — вдруг
с неудержимым чувством воскликнула Катя, — если б вы знали, как он любил
этого несчастного в ту минуту, когда мне передавал про него, и как
ненавидел его может быть в ту же минуту! А я, о! я выслушала тогда его
рассказ и его слезы с горделивою усмешкою! О, тварь! Это я тварь, я! Это я
народила ему горячку! А тот, осужденный, — разве он готов на страдание, --
раздражительно закончила Катя, — да и такому ли страдать? Такие как он
никогда не страдают!
Какое-то чувство уже ненависти и гадливого презрения прозвучало в этих
словах. А между тем она же его предала. "Что ж, может потому, что так
чувствует себя пред ним виноватой и ненавидит его минутами", подумал про
себя Алеша. Ему хотелось, чтоб это было только "минутами". В последних
словах Кати он заслышал вызов, но не поднял его.
— Я для того вас и призвала сегодня, чтобы вы обещались мне сами его
уговорить. Или и по вашему тоже бежать будет нечестно, не доблестно, или
как там... не по-христиански что ли? — еще с пущим вызовом прибавила Катя.
— Нет, ничего. Я ему скажу вс¬... — пробормотал Алеша. — Он вас зовет
сегодня к себе, — вдруг брякнул он, твердо смотря ей в глаза. Она вся
вздрогнула и чуть-чуть отшатнулась от него на диване.
— Меня... разве это возможно? — пролепетала она побледнев.
— Это возможно и должно! — настойчиво и весь оживившись, начал Алеша. --
Ему вы очень нужны, именно теперь. Я не стал бы начинать об этом и вас
преждевременно мучить, если б не необходимость. Он болен, он как
помешанный, он вс¬ просит вас. Он не мириться вас к себе просит, но пусть
вы только придете и покажетесь на пороге. С ним многое совершилось с того
дня. Он понимает, как неисчислимо перед вами виновен. Не прощения вашего
хочет: "меня нельзя простить" — он сам говорит, а только чтобы вы на
пороге показались...
— Вы меня вдруг... — пролепетала Катя, — я все дни предчувствовала, что
вы с этим придете... Я так и знала, что он меня позовет!... Это невозможно!
— Пусть невозможно, но сделайте. Вспомните, он в первый раз поражен тем,
как вас оскорбил, в первый раз в жизни, никогда прежде не постигал этого в
такой полноте! Он говорит: если она откажет придти, то я "во всю жизнь
теперь буду несчастлив". Слышите: каторжный на двадцать лет собирается еще
быть счастливым — разве это не жалко? Подумайте: вы безвинно погибшего
посетите, — с вызовом вырвалось и у Алеши, — его руки чисты, на них крови
нет! Ради бесчисленного его страдания будущего, посетите его теперь!
Придите, проводите во тьму... станьте на пороге и только... Ведь вы должны,
должны это сделать! — заключил Алеша, с неимоверною силой подчеркнув слово
"должны".
— Должна, но... не могу, — как бы простонала Катя, — он на меня будет
глядеть... я не могу.
— Ваши глаза должны встретиться. Как вы будете жить всю жизнь, если теперь
не решитесь?
— Лучше страдать во всю жизнь.
— Вы должны придти, вы должны придти, — опять неумолимо подчеркнул Алеша.
— Но почему сегодня, почему сейчас?.. Я не могу оставить больного...
— На минуту можете, это ведь минута. Если вы не придете, он к ночи
заболеет горячкой. Не стану я говорить неправду, сжальтесь!
— Надо мной-то сжальтесь, — горько упрекнула Катя и заплакала.
— Стало быть придете! — твердо проговорил Алеша, увидав ее слезы. — Я
пойду скажу ему, что вы сейчас придете.
— Нет, ни за что не говорите! — испуганно вскрикнула Катя. — Я приду, но
вы ему вперед не говорите, потому что я приду, но может быть не войду... Я
еще не знаю...
Голос ее пресекся. Она дышала трудно. Алеша встал уходить.
— А если я с кем-нибудь встречусь? — вдруг тихо проговорила она, вся
опять побледнев.
— Для того и нужно сейчас, чтобы вы там ни с кем не встретились. Никого не
будет, верно говорю. Мы будем ждать, — настойчиво заключил он и вышел из
комнаты.
II. НА МИНУТКУ ЛОЖЬ СТАЛА ПРАВДОЙ.
Он поспешил в больницу, где теперь лежал Митя. На второй день после решения
суда он заболел нервною лихорадкой и был отправлен в городскую нашу
больницу, в арестантское отделение. Но врач Варвинский, по просьбе Алеши и
многих других (Хохлаковой, Лизы и проч.), поместил Митю не с арестантами, а
отдельно, в той самой каморке, в которой прежде лежал Смердяков. Правда, в
конце корридора стоял часовой, а окно было решетчатое, и Варвинский мог
быть спокоен за свою поблажку, не совсем законную, но это был добрый и
сострадательный молодой человек. Он понимал, как тяжело такому как Митя
прямо вдруг перешагнуть в сообщество убийц и мошенников и что к этому надо
сперва привыкнуть. Посещения же родных и знакомых были разрешены и доктором
и смотрителем и даже исправником, вс¬ под рукой. Но в эти дни посетили Митю
всего только Алеша да Грушенька. Порывался уже два раза увидеться с ним
Ракитин; но Митя настойчиво просил Варвинского не впускать того.
Алеша застал его сидящим на койке, в больничном халате, немного в жару, с
головой, обернутою полотенцем, смоченным водой с уксусом. Он неопределенным
взглядом посмотрел на вошедшего Алешу, но во взгляде вс¬-таки промелькнул
как бы какой-то испуг.
Вообще, с самого суда, он стал страшно задумчив. Иногда по получасу молчал,
казалось что-то туго и мучительно обдумывая, забывая присутствующего. Если
же выходил из задумчивости и начинал говорить, то заговаривал всегда как-то
внезапно и непременно не о том, что действительно ему надо было сказать.
Иногда со страданием смотрел на брата. С Грушенькой ему было как будто
легче, чем с Алешей. Правда, он с нею почти и не говорил, но чуть только
она входила, вс¬ лицо его озарялось радостью. Алеша сел молча подле него на
койке. В этот раз он тревожно ждал Алешу, но не посмел ничего спросить. Он
считал согласие Кати придти немыслимым, и в то же время чувствовал, что
если она не придет, то будет что-то совсем невозможное. Алеша понимал его
чувства.
— Трифон-то, — заговорил суетливо Митя, — Борисыч-то, говорят, весь свой
постоялый двор разорил: половицы подымает, доски отдирает, всю "галдарею",
говорят, в щепки разнес — вс¬ клада ищет, вот тех самых денег, полторы
тысячи, про которые прокурор сказал, что я их там спрятал. Как приехал,
так, говорят, тотчас и пошел куралесить. Поделом мошеннику! Сторож мне
здешний вчера рассказал; он оттудова.
— Слушай, — проговорил Алеша, — она придет, но не знаю когда, может
сегодня, может на-днях, этого не знаю, но придет, придет, это наверно.
Митя вздрогнул, хотел было что-то вымолвить, но промолчал. Известие страшно
на него подействовало. Видно было, что ему мучительно хотелось бы узнать
подробности разговора, но что он опять боится сейчас спросить: что-нибудь
жестокое и презрительное от Кати было бы ему как удар ножом в эту минуту.
— Вот что она, между прочим, сказала: чтоб я непременно успокоил твою
совесть насчет побега. Если и не выздоровеет к тому времени Иван, то она
сама возьмется за это.
— Ты уж об этом мне говорил, — раздумчиво заметил Митя.
— А ты уже Груше пересказал, — заметил Алеша.
— Да, — сознался Митя. — Она сегодня утром не придет, — робко посмотрел
он на брата. — Она придет только вечером. Как только я ей вчера сказал,
что Катя орудует, смолчала; а губы скривились. Прошептала только: "пусть
ее!" Поняла, что важное. Я не посмел пытать дальше. Понимает ведь уж
кажется теперь, что та любит не меня, а Ивана?
— Так ли? — вырвалось у Алеши.
— Пожалуй и не так. Только она утром теперь не придет, — поспешил еще раз
обозначить Митя, — я ей одно поручение дал... Слушай, брат Иван всех
превзойдет. Ему жить, а не нам. Он выздоровеет.
— Представь себе, Катя хоть и трепещет за него, но почти не сомневается,
что он выздоровеет, — сказал Алеша.
— Значит убеждена, что он умрет. Это она от страху уверена, что
выздоровеет.
— Брат сложения сильного. И я тоже очень надеюсь, что он выздоровеет, --
тревожно заметил Алеша.
— Да, он выздоровеет. Но та уверена, что он умрет. Много у ней горя...
Наступило молчание. Митю мучило что-то очень важное.
— Алеша, я Грушу люблю ужасно, — дрожащим, полным слез голосом вдруг
проговорил он.
— Ее к тебе туда не пустят, — тотчас подхватил Алеша.
— И вот что еще хотел тебе сказать, — продолжал каким-то зазвеневшим
вдруг голосом Митя, — если бить станут дорогой, аль там, то я не дамся, я
убью, и меня расстреляют. И это двадцать ведь лет! Здесь уж ты начинают
говорить. Сторожа мне ты говорят. Я лежал и сегодня всю ночь судил себя: не
готов! Не в силах принять! Хотел "гимн" запеть, а сторожевского тыканья не
могу осилить! За Грушу бы вс¬ перенес, вс¬... кроме впрочем побой... Но ее
туда не пустят.
Алеша тихо улыбнулся.
— Слушай, брат, раз на всегда, — сказал он, — вот тебе мои мысли на этот
счет. И ведь ты знаешь, что я не солгу тебе. Слушай же: ты не готов и не
для тебя такой крест. Мало того: и не нужен тебе, не готовому, такой
великомученический крест. Если бы ты убил отца, я бы сожалел, что ты
отвергаешь свой крест. Но ты невинен и такого креста слишком для тебя
много. Ты хотел мукой возродить в себе другого человека; по-моему помни
только всегда, во всю жизнь и куда бы ты ни убежал, об этом другом человеке
— и вот с тебя и довольно. То, что ты не принял большой крестной муки,
послужит только к тому, что ты ощутишь в себе еще больший долг и этим
беспрерывным ощущением впредь, во всю жизнь, поможешь своему возрождению
может быть более, чем еслиб пошел туда. Потому что там ты не перенесешь и
возропщешь и может быть впрямь, наконец, скажешь: "Я сквитался". Адвокат в
этом случае правду сказал. Не всем бремена тяжкие, для иных они
невозможны... Вот мои мысли, если они так тебе нужны. Если бы за побег твой
остались в ответе другие: офицеры, солдаты, то я бы тебе "не позволил"
бежать, — улыбнулся Алеша. — Но говорят и уверяют (сам этот этапный Ивану
говорил), что большого взыску, при умении, может и не быть и что отделаться
можно пустяками. Конечно подкупать нечестно даже и в этаком случае, но тут
уже я судить ни за что не возьмусь, потому собственно, что если бы мне,
например, Иван и Катя поручили в этом деле для тебя орудовать, то я, знаю
это, пошел бы и подкупил; это я должен тебе всю правду сказать. А потому я
тебе не судья в том, как ты сам поступишь. Но знай, что и тебя не осужу
никогда. Да и странно как бы мог я быть в этом деле твоим судьей? Ну,
теперь я, кажется, вс¬ рассмотрел.
— Но зато я себя осужу! — воскликнул Митя. — Я убегу, это и без тебя
решено было: Митька Карамазов разве может не убежать? Но зато себя осужу и
там буду замаливать грех во веки! Ведь этак иезуиты говорят, этак? Вот как
мы теперь с тобой, а?
— Этак, — тихо улыбнулся Алеша.
— Люблю я тебя за то, что ты всегда всю цельную правду скажешь и ничего не
утаишь! — радостно смеясь, воскликнул Митя: — Значит я Алешку моего
иезуитом поймал! Расцеловать тебя всего надо за это, вот чт[OACUTE]! Ну,
слушай же теперь и остальное, разверну тебе и остальную половину души моей.
Вот что я выдумал и решил: Если я и убегу, даже с деньгами и паспортом и
даже в Америку, то меня еще ободряет та мысль, что не на радость убегу, не
на счастье, а воистину на другую каторгу не хуже может быть этой! Не хуже,
Алексей, воистину говорю, что не хуже! Я эту Америку, чорт ее дери, уже
теперь ненавижу. Пусть Груша будет со мной, но посмотри на нее: ну
американка ль она? Она русская, вся до косточки русская, она по матери
родной земле затоскует, и я буду видеть
...Закладка в соц.сетях
