Жанр: Классика
Братья Карамазовы
...или-с? — льстиво подхватил штабс-капитан; — это про то,
кто основал Трою-с? Это мы уже слышали, что сбили-с. Илюшенька мне тогда же
и рассказал-с...
— Он, папа, вс¬ знает, лучше всех у нас знает! — подхватил и Илюшечка, --
он ведь только прикидывается, что он такой, а он первый у нас ученик по
всем предметам...
Илюша с беспредельным счастьем смотрел на Колю.
— Ну это о Трое вздор, пустяки. Я сам этот вопрос считаю пустым, — с
горделивою скромностью отозвался Коля. Он уже успел вполне войти в тон,
хотя впрочем был и в некотором беспокойстве: он чувствовал, что находится в
большом возбуждении и что о гусе, например, рассказал слишком уж от всего
сердца, а между тем Алеша молчал вс¬ время рассказа и был серьезен, и вот
самолюбивому мальчику мало-по-малу начало уже скрести по сердцу: "не оттого
ли де он молчит, что меня презирает, думая, что я его похвалы ищу? В таком
случае, если он осмеливается это думать, то я..."
— Я считаю этот вопрос решительно пустым, — отрезал он еще раз горделиво.
— А я знаю, кто основал Трою, — вдруг проговорил совсем неожиданно один
доселе ничего почти еще не сказавший мальчик, молчаливый и видимо
застенчивый, очень собою хорошенький, лет одиннадцати, по фамилии Карташов.
Он сидел у самых дверей. Коля с удивлением и важностию поглядел на него.
Дело в том, что вопрос: "Кто именно основал Трою?" решительно обратился во
всех классах в секрет, и чтобы проникнуть его, надо было прочесть у
Смарагдова. Но Смарагдова ни у кого кроме Коли не было. И вот раз мальчик
Карташов потихоньку, когда Коля отвернулся, поскорей развернул лежащего
между его книгами Смарагдова и прямо попал на то место, где говорилось об
основателях Трои. Случилось это довольно уже давно, но он вс¬ как-то
конфузился и не решался открыть публично, что и он знает, кто основал Трою,
опасаясь, чтобы не вышло чего-нибудь и чтобы не сконфузил его как-нибудь за
это Коля. А теперь вдруг почему-то не утерпел и сказал. Да и давно ему
хотелось.
— Ну, кто же основал? — надменно и свысока повернулся к нему Коля, уже по
лицу угадав, что тот действительно знает, и, разумеется, тотчас же
приготовившись ко всем последствиям. В общем настроении произошел что
называется диссонанс.
— Трою основали Тевкр, Дардан, Иллюс и Трос, — разом отчеканил мальчик и
в один миг весь покраснел, так покраснел, что на него жалко стало смотреть.
Но мальчики все на него глядели в упор, глядели целую минуту, и потом вдруг
все эти глядящие в упор глаза разом повернулись к Коле. Тот с презрительным
хладнокровием вс¬ еще продолжал обмеривать взглядом дерзкого мальчика:
— То есть как же это они основали? — удостоил он наконец проговорить, --
да и что значит вообще основать город или государство? Что ж: они пришли и
по кирпичу положили что ли?
Раздался смех. Виноватый мальчик из розового стал пунцовым. Он молчал, он
готов был заплакать. Коля выдержал его так еще с минутку.
— Чтобы толковать о таких исторических событиях, как основание
национальности, надо прежде всего понимать, что это значит, — строго
отчеканил он в назидание. — Я впрочем не придаю всем этим бабьим сказкам
важности, да и вообще всемирную историю не весьма уважаю, — прибавил он
вдруг небрежно, обращаясь уже ко всем вообще.
— Это всемирную-то историю-с? — с каким-то вдруг испугом осведомился
штабс-капитан.
— Да, всемирную историю. Изучение ряда глупостей человеческих, и только. Я
уважаю одну математику и естественные, — сфорсил Коля и мельком глянул на
Алешу: его только одного мнения он здесь и боялся. Но Алеша вс¬ молчал и
был вс¬ попрежнему серьезен. Если бы сказал что-нибудь сейчас Алеша, на том
бы оно и покончилось, но Алеша смолчал, а "молчание его могло быть
презрительным", и Коля раздражился уже совсем.
— Опять эти классические теперь у нас языки: одно сумасшествие и ничего
больше... Вы опять, кажется, не согласны со мной, Карамазов?
— Не согласен, — сдержанно улыбнулся Алеша.
— Классические языки, если хотите вс¬ мое о них мнение — это полицейская
мера, вот для чего единственно они заведены, — мало-по-малу начал вдруг
опять задыхаться Коля, — они заведены потому, что скучны, и потому, что
отупляют способности. Было скучно, так вот как сделать, чтоб еще больше
было скуки? Было бестолково, так как сделать, чтобы стало еще бестолковее?
Вот и выдумали классические языки. Вот мое полное о них мнение и, надеюсь,
что я никогда не изменю его, — резко закончил Коля. На обеих щеках его
показалось по красной точке румянца.
— Это правда, — звонким и убежденным голоском согласился вдруг прилежно
слушавший Смуров.
— А сам первый по латинскому языку! — вдруг крикнул из толпы один
мальчик.
— Да, папа, он сам говорит, а сам у нас первый по латинскому в классе, --
отозвался и Илюша.
— Чт[OACUTE] ж такое? — счел нужным оборониться Коля, хотя ему очень
приятна была и похвала. — Латынь я зубрю, потому что надо, потому что я
обещался матери кончить курс, а по-моему, за чт[OACUTE] взялся, то уж
делать хорошо, но в душе глубоко презираю классицизм и всю эту подлость...
Не соглашаетесь, Карамазов?
— Ну зачем же "подлость"? — усмехнулся опять Алеша.
— Да помилуйте, ведь классики все переведены на все языки, стало быть
вовсе не для изучения классиков понадобилась им латынь, а единственно для
полицейских мер и для отупления способностей. Как же после того не
подлость?
— Ну кто вас этому всему научил? — воскликнул удивленный наконец Алеша.
— Во-первых, я и сам могу понимать, без научения, а во-вторых, знайте, вот
это же самое, что я вам сейчас толковал про переведенных классиков, говорил
вслух всему третьему классу сам преподаватель Колбасников...
— Доктор приехал! — воскликнула вдруг вс¬ время молчавшая Ниночка.
Действительно к воротам дома подъехала принадлежащая г-же Хохлаковой
карета. Штабс-капитан, ждавший вс¬ утро доктора, сломя голову бросился к
воротам встречать его. "Маменька" подобралась и напустила на себя важности.
Алеша подошел к Илюше и стал оправлять ему подушку. Ниночка, из своих
кресел, с беспокойством следила за тем, как он оправляет постельку.
Мальчики торопливо стали прощаться, некоторые из них пообещались зайти
вечером. Коля крикнул Перезвона, и тот соскочил с постели.
— Я не уйду, не уйду! — проговорил впопыхах Коля Илюше, я пережду в сенях
и приду опять, когда уедет доктор, приду с Перезвоном.
Но уже доктор входил — важная фигура в медвежьей шубе, с длинными темными
бакенбардами и с глянцевито выбритым подбородком. Ступив через порог, он
вдруг остановился, как бы опешив: ему верно показалось, что он не туда
зашел: "чт[OACUTE] это? Где я?" пробормотал он, не скидая с плеч шубы и не
снимая котиковой фуражки с котиковым же козырьком с своей головы. Толпа,
бедность комнаты, развешанное в углу на веревке белье сбили его с толку.
Штабс-капитан согнулся пред ним в три погибели.
— Вы здесь-с, здесь-с, — бормотал он подобострастно, — вы здесь-с, у
меня-с, вам ко мне-с...
— Сне-ги-рев? — произнес важно и громко доктор. — Господин Снегирев --
это вы?
— Это я-с!
— А!
Доктор еще раз брезгливо оглядел комнату и сбросил с себя шубу. Всем в
глаза блеснул важный орден на шее. Штабс-капитан подхватил на лету шубу, а
доктор снял фуражку.
— Где же пациент? — спросил он громко и настоятельно.
VI. РАННЕЕ РАЗВИТИЕ.
— Как вы думаете, что ему скажет доктор? — скороговоркой проговорил Коля;
— какая отвратительная однако же харя, неправда ли? Терпеть не могу
медицину!
— Илюша умрет. Это, мне кажется, уж наверно, — грустно ответил Алеша.
— Шельмы! Медицина шельма! Я рад однако, что узнал вас, Карамазов. Я давно
хотел вас узнать. Жаль только, что мы так грустно встретились...
Коле очень бы хотелось что-то сказать еще горячее, еще экспансивнее, но как
будто что-то его коробило. Алеша это заметил, улыбнулся и пожал ему руку.
— Я давно научился уважать в вас редкое существо, — пробормотал опять
Коля, сбиваясь и путаясь. — Я слышал, вы мистик и были в монастыре. Я
знаю, что вы мистик, но... это меня не остановило. Прикосновение к
действительности вас излечит... С натурами как вы не бывает иначе.
— Что вы называете мистиком? От чего излечит? — удивился немного Алеша.
— Ну там бог и прочее.
— Как, да разве вы в бога не веруете?
— Напротив, я ничего не имею против бога. Конечно бог есть только
гипотеза... но... я признаю, что он нужен, для порядка... для мирового
порядка и так далее... и если б его не было, то надо бы его выдумать, --
прибавил Коля, начиная краснеть. Ему вдруг вообразилось, что Алеша сейчас
подумает, что он хочет выставить свои познания и показать какой он
"большой". "А я вовсе не хочу выставлять пред ним мои познания", с
негодованием подумал Коля. И ему вдруг стало ужасно досадно.
— Я, признаюсь, терпеть не могу вступать во все эти препирания, — отрезал
он, — можно ведь и не веруя в бога любить человечество, как вы думаете?
Вольтер же не веровал в бога, а любил человечество? (Опять, опять! подумал
он про себя.)
— Вольтер в бога верил, но кажется мало, и, кажется, мало любил и
человечество, — тихо, сдержанно и совершенно натурально произнес Алеша,
как бы разговаривая с себе равным по летам, или даже со старшим летами
человеком. Колю именно поразила эта как бы неуверенность Алеши в свое
мнение о Вольтере и что он как будто именно ему, маленькому Коле, отдает
этот вопрос на решение.
— А вы разве читали Вольтера? — заключил Алеша.
— Нет, не то чтобы читал... Я впрочем Кандида читал, в русском переводе...
в старом, уродливом переводе, смешном... (Опять, опять!)
— И поняли?
— О да, вс¬... то есть... почему же вы думаете, что я бы не понял? Там
конечно много сальностей... Я конечно в состоянии понять, что это роман
философский, и написан, чтобы провести идею... — запутался уже совсем
Коля. — Я социалист, Карамазов, я неисправимый социалист, — вдруг оборвал
он ни с того ни с сего.
— Социалист? — засмеялся Алеша, — да когда это вы успели? Ведь вам еще
только тринадцать лет, кажется?
Колю скрючило.
— Во-первых, не тринадцать, а четырнадцать, через две недели четырнадцать,
— так и вспыхнул он, — а во-вторых, совершенно не понимаю, к чему тут мои
лета? Дело в том каковы мои убеждения, а не который мне год, не правда ли?
— Когда вам будет больше лет, то вы сами увидите, какое значение имеет на
убеждение возраст. Мне показалось тоже, что вы не свои слова говорите, --
скромно и спокойно ответил Алеша, но Коля горячо его прервал.
— Помилуйте, вы хотите послушания и мистицизма. Согласитесь в том, что,
например, христианская вера послужила лишь богатым и знатным, чтобы держать
в рабстве низший класс, не правда ли?
— Ах, я знаю, где вы это прочли, и вас непременно кто-нибудь научил! --
воскликнул Алеша.
— Помилуйте, зачем же непременно прочел? И никто ровно не научил. Я и сам
могу... И если хотите, я не против Христа. Это была вполне гуманная
личность, и живи он в наше время, он бы прямо примкнул к революционерам и
может быть играл бы видную роль... Это даже непременно.
— Ну где, ну где вы этого нахватались! С каким это дураком вы связались?
— воскликнул Алеша.
— Помилуйте, правды не скроешь. Я конечно, по одному случаю, часто говорю
с господином Ракитиным, но... Это еще старик Белинский тоже, говорят,
говорил.
— Белинский? Не помню. Он этого нигде не написал.
— Если не написал, то, говорят, говорил. Я это слышал от одного... впрочем
чорт...
— А Белинского вы читали?
— Видите ли... нет... я не совсем читал, но... место о Татьяне, зачем она
не пошла с Онегиным, я читал.
— Как не пошла с Онегиным? Да разве вы это уж... понимаете?
— Помилуйте, вы, кажется, принимаете меня за мальчика Смурова, --
раздражительно осклабился Коля. — Впрочем пожалуста не думайте, что я уж
такой революционер. Я очень часто не согласен с господином Ракитиным. Если
я о Татьяне, то я вовсе не за эманципацию женщин. Я признаю, что женщина
есть существо подчиненное и должна слушаться. Les femmes tricottent, как
сказал Наполеон, — усмехнулся почему-то Коля, — и по крайней мере в этом
я совершенно разделяю убеждение этого псевдо-великого человека. Я тоже
например считаю, что бежать в Америку из отечества — низость, хуже низости
— глупость. Зачем в Америку, когда и у нас можно много принести пользы для
человечества? Именно теперь. Целая масса плодотворной деятельности. Так я и
отвечал.
— Как отвечали? Кому? Разве вас кто-нибудь уже приглашал в Америку?
— Признаюсь, меня подбивали, но я отверг. Это, разумеется, между нами,
Карамазов, слышите, никому ни слова. Это я вам только. Я совсем не желаю
попасть в лапки Третьего Отделения и брать уроки у Цепного Моста,
Будешь помнить здание
У Цепного Моста!
Помните? Великолепно! Чему вы смеетесь? Уж не думаете ли вы, что я вам вс¬
наврал? (А что, если он узнает, что у меня в отцовском шкафу всего только и
есть один этот нумер Колокола, а больше я из этого ничего не читал? --
мельком, но с содроганием подумал Коля.)
— Ох, нет, я не смеюсь и вовсе не думаю, что вы мне налгали. Вот то-то и
есть, что этого не думаю, потому что вс¬ это, увы, сущая" правда! Ну
скажите, а Пушкина-то вы читали, Онегина-то... Вот вы сейчас говорили о
Татьяне?
— Нет, еще не читал, но хочу прочесть. Я без предрассудков, Карамазов. Я
хочу выслушать и ту и другую сторону. Зачем вы спросили?
— Так.
— Скажите, Карамазов, вы ужасно меня презираете? — отрезал вдруг Коля и
весь вытянулся пред Алешей, как бы став в позицию. — Сделайте одолжение,
без обиняков.
— Презираю вас? — с удивлением посмотрел на него Алеша. — Да за что же?
Мне только грустно, что прелестная натура как ваша, еще и не начавшая жить,
уже извращена всем этим грубым вздором.
— Об моей натуре не заботьтесь, — не без самодовольства перебил Коля, --
а что я мнителен, то это так. Глупо мнителен, грубо мнителен. Вы сейчас
усмехнулись, мне и показалось, что вы как будто...
— Ах, я усмехнулся совсем другому. Видите, чему я усмехнулся: я недавно
прочел один отзыв одного заграничного немца, жившего в России, об нашей
теперешней учащейся молодежи: "Покажите вы — он пишет — русскому
школьнику карту звездного неба, о которой он до тех пор не имел никакого
понятия, и он завтра же возвратит вам эту карту исправленною". Никаких
знаний и беззаветное самомнение — вот что хотел сказать немец про русского
школьника.
— Ах, да ведь это совершенно верно! — захохотал вдруг Коля, --
верниссимо, точь-в-точь! Браво, немец! Однако ж чухна не рассмотрел и
хорошей стороны, а, как вы думаете? Самомнение — это пусть, это от
молодости, это исправится, если только надо, чтоб это исправилось, но зато
и независимый дух, с самого чуть не детства, зато смелость мысли и
убеждения, а не дух ихнего колбаснического раболепства пред авторитетами...
Но вс¬-таки немец хорошо сказал! Браво, немец! Хотя вс¬-таки немцев надо
душить. Пусть они там сильны в науках, а их вс¬-таки надо душить...
— За что же душить-то? — улыбнулся Алеша.
— Ну я соврал может быть, соглашаюсь. Я иногда ужасный ребенок, и когда
рад чему, то не удерживаюсь и готов наврать вздору. Слушайте, мы с вами
однако же здесь болтаем о пустяках, а этот доктор там что-то долго застрял.
Впрочем, он может там и "мамашу" осмотрит и эту Ниночку безногую. Знаете,
эта Ниночка мне понравилась. Она вдруг мне прошептала, когда я выходил:
"Зачем вы не приходили раньше?" И таким голосом, с укором! Мне кажется, она
ужасно добрая и жалкая.
— Да, да! Вот вы будете ходить, вы увидите, что это за существо. Вам очень
полезно узнавать вот такие существа, чтоб уметь ценить и еще многое другое,
что узнаете именно из знакомства с этими существами, — с жаром заметил
Алеша. — Это лучше всего вас переделает.
— О, как я жалею и браню всего себя, что не приходил раньше! — с горьким
чувством воскликнул Коля.
— Да, очень жаль. Вы видели сами, какое радостное вы произвели впечатление
на бедного малютку! И как он убивался, вас ожидая!
— Не говорите мне! Вы меня растравляете. А впрочем мне поделом: я не
приходил из самолюбия, из эгоистического самолюбия и подлого самовластия,
от которого всю жизнь не могу избавиться, хотя всю жизнь ломаю себя. Я
теперь это вижу, я во многом подлец, Карамазов!
— Нет, вы прелестная натура, хотя и извращенная, и я слишком понимаю,
почему вы могли иметь такое влияние на этого благородного и
болезненно-восприимчивого мальчика! — горячо ответил Алеша.
— И это вы говорите мне! — вскричал Коля, — а я, представьте, я думал,
— я уже несколько раз, вот теперь как я здесь, думал, что вы меня
презираете! Если б вы только знали, как я дорожу вашим мнением!
— Но неужели вы вправду так мнительны? В таких летах! Ну представьте же
себе, я именно подумал там в комнате, глядя на вас, когда вы рассказывали,
что вы должны быть очень мнительны.
— Уж и подумали? Какой однако же у вас глаз, видите, видите! Бьюсь об
заклад, что это было на том месте, когда я про гуся рассказывал. Мне именно
в этом месте вообразилось, что вы меня глубоко презираете за то, что я
спешу выставиться молодцом, и я даже вдруг возненавидел вас за это и начал
нести ахинею. Потом мне вообразилось (это уже сейчас здесь) на том месте,
когда я говорил: "Если бы не было бога, то его надо выдумать", что я
слишком тороплюсь выставить мое образование, тем более, что эту фразу я в
книге прочел. Но клянусь вам, я торопился выставить не от тщеславия, а так,
не знаю отчего, от радости, ей богу как будто от радости... хотя это
глубоко-постыдная черта, когда человек всем лезет на шею от радости. Я это
знаю. Но я зато убежден теперь, что вы меня не презираете, а вс¬ это я сам
выдумал. О, Карамазов, я глубоко несчастен. Я воображаю иногда бог знает
что, что надо мной все смеются, весь мир, и я тогда, я просто готов тогда
уничтожить весь порядок вещей.
— И мучаете окружающих, — улыбнулся Алеша.
— И мучаю окружающих, особенно мать. Карамазов, скажите, я очень теперь
смешон?
— Да не думайте же про это, не думайте об этом совсем! — воскликнул
Алеша. — Да и что такое смешон? Мало ли сколько раз бывает или кажется
смешным человек? При том же нынче почти все люди со способностями ужасно
боятся быть смешными и тем несчастны. Меня только удивляет, что вы так рано
стали ощущать это, хотя впрочем я давно уже замечаю это и не на вас одних.
Нынче даже почти дети начали уж этим страдать. Это почти сумасшествие. В
это самолюбие воплотился чорт и залез во вс¬ поколение, именно чорт, --
прибавил Алеша, вовсе не усмехнувшись, как подумал было глядевший в упор на
него Коля. — Вы, как и все, — заключил Алеша, — то есть как очень
многие, только не надо быть таким как все, вот что.
— Даже несмотря на то, что все такие?
— Да, несмотря на то, что все такие. Один вы и будьте не такой. Вы и в
самом деле не такой, как все: вы вот теперь не постыдились же признаться в
дурном и даже в смешном. А нынче кто в этом сознается? Никто, да и
потребность даже перестали находить в самоосуждении. Будьте же не такой как
все; хотя бы только вы один оставались не такой, а вс¬-таки будьте не
такой.
— Великолепно! Я в вас не ошибся. Вы способны утешить. О, как я стремился
к вам, Карамазов, как давно уже ищу встречи с вами! Неужели и вы обо мне
тоже думали? Давеча вы говорили, что вы обо мне тоже думали?
— Да, я слышал об вас и об вас тоже думал... и если отчасти и самолюбие
заставило вас теперь это спросить, то это ничего.
— Знаете, Карамазов, наше объяснение похоже на объяснение в любви, --
каким-то расслабленным и стыдливым голосом проговорил Коля. — Это не
смешно, не смешно?
— Совсем не смешно, да хоть бы и смешно, так это ничего, потому что
хорошо, — светло улыбнулся Алеша.
— А знаете, Карамазов, согласитесь, что и вам самим теперь немного со мною
стыдно... Я вижу по глазам, — как-то хитро, но и с каким-то почти счастьем
усмехнулся Коля.
— Чего же это стыдно?
— А зачем вы покраснели?
— Да это вы так сделали, что я покраснел! — засмеялся Алеша, и
действительно весь покраснел. — Ну да, немного стыдно, бог знает отчего,
не знаю отчего... — бормотал он, почти даже сконфузившись.
— О, как я вас люблю и ценю в эту минуту, именно за то, что и вам чего-то
стыдно со мной! Потому что и вы точно я! — в решительном восторге
воскликнул Коля. Щеки его пылали, глаза блестели.
— Послушайте, Коля, вы между прочим будете и очень несчастный человек в
жизни, — сказал вдруг отчего-то Алеша.
— Знаю, знаю. Как вы это вс¬ знаете наперед! — тотчас же подтвердил Коля.
— Но в целом вс¬-таки благословите жизнь.
— Именно! ура! Вы пророк! О, мы сойдемся, Карамазов. Знаете, меня всего
более восхищает, что вы со мной совершенно как с ровней. А мы не ровня, нет
не ровня, вы выше! Но мы сойдемся. Знаете, я весь последний месяц говорил
себе: "Или мы разом с ним сойдемся друзьями навеки, или с первого же разу
разойдемся врагами до гроба!"
— И говоря так, уж конечно любили меня! — весело смеялся Алеша.
— Любил, ужасно любил, любил и мечтал об вас! И как это вы знаете вс¬
наперед? Ба, вот и доктор. Господи, что-то скажет, посмотрите какое у него
лицо!
VII. ИЛЮША.
Доктор выходил из избы опять уже закутанный в шубу и с фуражкой на голове.
Лицо его было почти сердитое и брезгливое, как будто он вс¬ боялся обо
что-то запачкаться. Мельком окинул он глазами сени и при этом строго глянул
на Алешу и Колю. Алеша махнул из дверей кучеру, и карета, привезшая
доктора, подъехала к выходным дверям. Штабс-капитан стремительно выскочил
вслед за доктором и, согнувшись, почти извиваясь пред ним, остановил его
для последнего слова. Лицо бедняка было убитое, взгляд испуганный:
— Ваше превосходительство, ваше превосходительство... неужели?.. — начал
было он, и не договорил, а лишь всплеснул руками в отчаянии, хотя вс¬ еще с
последнею мольбой смотря на доктора, точно в самом деле от теперешнего
слова доктора мог измениться приговор над бедным мальчиком.
— Что делать! Я не бог, — небрежным хотя и привычно внушительным голосом
ответил доктор.
— Доктор... Ваше превосходительство... и скоро это, скоро?
— При-го-товь-тесь ко всему, — отчеканил, ударяя по каждому слогу, доктор
и, склонив взор, сам приготовился было шагнуть за порог к карете.
— Ваше превосходительство, ради Христа! — испуганно остановил его еще раз
штабс-капитан, — ваше превосходительство!.. так разве ничего, неужели
ничего, совсем ничего теперь не спасет?..
— Не от меня теперь за-ви-сит, — нетерпеливо проговорил доктор, — и
однако же, гм, — приостановился он вдруг, — если б вы, например, могли...
на-пра-вить... вашего пациента... сейчас и ни мало не медля (слова "сейчас
и ни мало не медля" доктор произнес не то что строго, а почти гневно, так
что штабс-капитан даже вздрогнул) в Си-ра-ку-зы, то... вследствие новых
бла-го-при-ятных кли-ма-ти-ческих условий... могло бы может быть
про-и-зойти...
— В Сиракузы! — вскричал штабс-капитан, как бы ничего еще не понимая.
— Сиракузы — это в Сицилии, — отрезал вдруг громко Коля, для пояснения.
Доктор поглядел на него.
— В Сицилию! Батюшка, ваше превосходительство, — потерялся штабс-капитан,
— да ведь вы видели! — обвел он обеими руками кругом, указывая на свою
обстановку, — а маменька-то, а семейство-то?
— Н-нет, семейство не в Сицилию, а семейство ваше на Кавказ, раннею
весной... дочь вашу на Кавказ, а супругу... продержав курс вод тоже на
Кав-ка-зе в виду ее ревматизмов... немедленно после того на-пра-вить в
Париж, в лечебницу доктора пси-хи-атра Ле-пель-летье, я бы мог вам дать к
нему записку, и тогда... могло бы может быть произойти...
— Доктор, доктор! Да ведь вы видите! — размахнул вдруг опять руками
штабс-капитан, указывая в отчаянии на голые бревенчатые стены сеней.
— А, это уж не мое дело, — усмехнулся доктор, — я лишь сказал то, что
могла сказать на-у-ка на ваш вопрос о последних средствах, а остальное... к
сожалению моему...
— Не беспокойтесь, лекарь, моя собака вас не укусит, — громко отрезал
Коля, заметив несколько беспокойный взгляд доктора на Перезвона, ставшего
на пороге. Гневная нотка прозвенела в голосе Коли. Слово же "лекарь" вместо
доктора он сказал нарочно и, как сам объявил потом, "для оскорбления
сказал".
— Что та-ко-е? — вскинул головой доктор, удивленно уставившись на Колю.
— Ка-кой это? — обратился он вдруг к Алеше, будто спрашивая у того
отчета.
— Это хозяин Перезвона, лекарь, не беспокойтесь о моей личности, --
отчеканил опять Коля.
— Звон? — переговорил доктор, не поняв что такое Перезвон.
— Да не знает, где он. Прощайте, лекарь, увидимся в Сиракузах.
— Кто эт-то? Кто, кто? — вдруг закипятился ужасно доктор.
— Это здешний школьник, доктор, он шалун, не обращайте внимания, --
нахмурившись и скороговоркой проговорил Алеша. — Коля, молчите! — крикнул
он Красоткину. — Не надо обращать внимания, доктор, — повторил он уже
несколько нетерпеливее.
— Выс-сечь, выс-сечь надо, выс-сечь! — затопал было ногами слишком уже
почему-то взбесившийся доктор.
— А знаете, лекарь, ведь Перезвон-то у меня пожалуй что и кусается! --
проговорил Коля задрожавшим голоском, побледнев и сверкнув глазами. — Ici,
Перезвон!
— Коля, если вы скажете еще одно только слово, то я с вами разорву на
веки, — властно крикнул Алеша.
— Лекарь, есть только одно существо в целом мире, которое может
приказывать Николаю Красоткину, это вот этот человек (Коля указал на
Алешу); ему повинуюсь, прощайте!
Он сорвался с места и, отворив дверь, быстро прошел в комнату. Перезвон
бросился за ним. Доктор постоял было еще секунд пять, как бы в столбняке,
смотря на Алешу, потом вдруг плюнул и быстро пошел к карете, громко
повторяя: "Этта, этта, этта, я не знаю, что этта!" Штабс-капитан бросился
его подсаживать. Алеша прошел в комнату вслед за Колей. Тот стоял уже у
постельки Илюши. Илюша держал его за руку и звал папу. Чрез минуту
воротился и штабс-капитан.
— Папа, папа, поди сюда... мы... — проле
...Поділитися у соцмережах
