Жанр: Классика
Братья Карамазовы
...ому, приходил убить меня, стучал ногами и вышел как никто
не выходит из порядочного дома. Знайте, милостивый государь, что я на вас
буду жаловаться, что я не спущу вам, извольте сей же час оставить меня... Я
мать, я сейчас же... я... я...
— Убить! Так он и вас хотел убить?
— А разве он кого-нибудь уже убил? — стремительно спросила госпожа
Хохлакова.
— Соблаговолите выслушать, сударыня, только полминуты, и я в двух словах
разъясню вам вс¬, — с твердостью ответил Перхотин. — Сегодня, в пять
часов пополудни, господин Карамазов занял у меня, по-товарищески, десять
рублей, и я положительно знаю, что у него денег не было, а сегодня же в
девять часов он вошел ко мне, неся в руках на виду пачку сторублевых
бумажек, примерно в две или даже в три тысячи рублей. Руки же у него и лицо
были все окровавлены, сам же казался как бы помешанным. На вопрос мой,
откуда взял столько денег, он с точностью ответил, что взял их сейчас пред
тем от вас и что вы ссудили его суммою в три тысячи, чтоб ехать будто бы на
золотые прииски...
В лице госпожи Хохлаковой вдруг выразилось необычайное и болезненное
волнение.
— Боже! Это он старика-отца своего убил! — вскричала она, всплеснув
руками. — Никаких я ему денег не давала, никаких! О, бегите, бегите!.. Не
говорите больше ни слова! Спасайте старика, бегите к отцу его, бегите!
— Позвольте, сударыня, итак вы не давали ему денег? Вы твердо помните, что
не давали ему никакой суммы?
— Не давала, не давала! Я ему отказала, потому что он не умел оценить. Он
вышел в бешенстве и затопал ногами. Он на меня бросился, а я отскочила... И
я вам скажу еще, как человеку, от которого теперь уж ничего скрывать не
намерена, что он даже в меня плюнул, можете это себе представить? Но
чт[OACUTE] же мы стоим? Ах сядьте... Извините, я... Или лучше бегите,
бегите, вам надо бежать и спасти несчастного старика от ужасной смерти!
— Но если уж он убил его?
— Ах, боже мой, в самом деле! Так чт[OACUTE] же мы теперь будем делать?
Как вы думаете, чт[OACUTE] теперь надо делать?
Между тем она усадила Петра Ильича и села сама против него. Петр Ильич
вкратце, но довольно ясно изложил ей историю дела, по крайней мере, ту
часть истории, которой сам сегодня был свидетелем, рассказал и о сейчашнем
своем посещении Фени, и сообщил известие о пестике. Все эти подробности
до-нельзя потрясли возбужденную даму, которая вскрикивала и закрывала глаза
руками...
— Представьте, я вс¬ это предчувствовала! Я одарена этим свойством, вс¬,
что я себе ни представлю, то и случится. И сколько, сколько раз я смотрела
на этого ужасного человека и всегда думала: вот человек, который кончит
тем, что убьет меня. И вот так и случилось... То-есть, если он убил теперь
не меня, а только отца своего, то наверное потому что тут видимый перст
божий, меня охранявший, да и сверх того сам он постыдился убить, потому что
я ему сама, здесь, на этом месте, надела на шею образок с мощей Варвары
великомученицы... И как же я была близка в ту минуту от смерти, я ведь
совсем подошла к нему, вплоть, и он всю свою шею мне вытянул! Знаете, Петр
Ильич... (извините, вас, кажется, вы сказали, зовут Петром Ильичем),
знаете, я не верю в чудеса, но этот образок и это явное чудо со мною теперь
— это меня потрясает, и я начинаю опять верить во вс¬, чт[OACUTE] угодно.
Слыхали вы о старце Зосиме?.. "А впрочем я не знаю, чт[OACUTE] говорю... И
представьте, ведь он и с образком на шее в меня плюнул... Конечно только
плюнул, а не убил, и... и вон куда поскакал! Но куда ж мы-то, нам-то теперь
куда, как вы думаете?
Петр Ильич встал и объявил, что пойдет теперь прямо к исправнику и вс¬ ему
расскажет, а там уж как тот сам знает.
— Ах, это прекрасный, прекрасный человек, я знакома с Михаилом
Макаровичем. Непременно, именно к нему. Как вы находчивы, Петр Ильич, и как
хорошо это вы вс¬ придумали; знаете, я бы никак на вашем месте этого не
придумала!
— Тем более, что я и сам хороший знакомый исправнику, — заметил Петр
Ильич, вс¬ еще стоя и видимо желая как-нибудь поскорее вырваться от
стремительной дамы, которая никак не давала ему проститься с ней и
отправиться.
— И знаете, знаете, — лепетала она, — придите сказать мне, что там
увидите и узнаете... и что обнаружится... и как его решат и куда осудят.
Скажите, ведь у нас нет смертной казни? Но непременно придите, хоть в три
часа ночи, хоть в четыре, даже в половине пятого... Велите меня разбудить,
растолкать, если вставать не буду... О боже, да я и не засну даже. Знаете,
не поехать ли мне самой с вами?..
— Н-нет-с, а вот если бы вы написали вашею рукой сейчас три строки, на
всякий случай, о том, что денег Дмитрию Федоровичу никаких не давали, то
было бы может быть не лишне... на всякий случай...
— Непременно! — восторженно прыгнула к своему бюро госпожа Хохлакова. --
И знаете, вы меня поражаете, вы меня просто потрясаете вашею находчивостью
и вашим умением в этих делах... Вы здесь служите? Как это приятно услышать,
что вы здесь служите...
И еще говоря это, она быстро начертала на полулисте почтовой бумаги три
крупные следующие строчки:
"Никогда в жизни моей я не давала взаймы несчастному Дмитрию Федоровичу
Карамазову (так как он вс¬ же теперь несчастен) трех тысяч рублей сегодня,
да и никаких других денег никогда, никогда! В том клянусь всем, что есть
святого в нашем мире.
Хохлакова".
— Вот эта записка! — быстро обернулась она к Петру Ильичу. — Идите же,
спасайте. Это великий подвиг с вашей стороны.
И она три раза его перекрестила. Она выбежала провожать его даже до
передней.
— Как я вам благодарна! Вы не поверите, как я вам теперь благодарна за то,
что вы зашли ко мне к первой. Как это мы с вами не встречались? Мне очень
лестно бы было вас принимать и впредь в моем доме. И как это приятно
слышать, что вы здесь служите... и с такою точностью, с такой
находчивостью... Но вас они должны ценить, вас должны наконец понять, и
вс¬, что я бы могла для вас сделать, то поверьте... О, я так люблю
молодежь! Я влюблена в молодежь. Молодые люди это — основание всей
теперешней страждущей нашей России, вся надежда ее... О, идите, идите!..
Но Петр Ильич уже выбежал, а то бы она его так скоро не выпустила. Впрочем
госпожа Хохлакова произвела на него довольно приятное впечатление, даже
несколько смягчившее тревогу его о том, что он втянулся в такое скверное
дело. Вкусы бывают чрезвычайно многоразличны, это известно. "И вовсе она не
такая пожилая", подумал он с приятностью, — "напротив, я бы принял ее за
ее дочь".
Чт[OACUTE] же до самой госпожи Хохлаковой, то она была просто очарована
молодым человеком. "Столько уменья, столько аккуратности ив таком молодом
человеке в наше время, и вс¬ это при таких манерах и наружности. Вот
говорят про современных молодых людей, что они ничего не умеют, вот вам
пример и т. д. и т. д." Так что об "ужасном происшествии" она просто даже
позабыла и только уж ложась в постель и вдруг вновь вспомнив о том, "как
близка была от смерти", она проговорила: "Ах, это ужасно, ужасно!" Но
тотчас же заснула самым крепким и сладким сном. Я бы впрочем и не стал
распространяться о таких мелочных и эпизодных подробностях, если б эта
сейчас лишь описанная мною эксцентрическая встреча молодого чиновника с
вовсе не старою еще вдовицей не послужила впоследствии основанием всей
жизненной карьеры этого точного и аккуратного молодого человека, о чем с
изумлением вспоминают до сих пор в нашем городке и о чем может быть и мы
скажем особое словечко, когда заключим наш длинный рассказ о братьях
Карамазовых.
II. ТРЕВОГА.
Исправник наш Михаил Макарович Макаров, отставной подполковник,
переименованный в надворные советники, был человек вдовый и хороший.
Пожаловал же к нам всего назад лишь три года, но уже заслужил общее
сочувствие тем главное. что "умел соединить общество". Гости у него не
переводились, и казалось без них он бы и сам прожить не мог. Непременно
кто-нибудь ежедневно у него обедал, хоть два, хоть один только гость, но
без гостей и за стол не садились. Бывали и званые обеды, под всякими,
иногда даже неожиданными предлогами. Кушанье подавалось хоть и не
изысканное, но обильное, кулебяки готовились превосходные, а вина хоть и не
блистали качеством, зато брали количеством. Во входной комнате стоял
биллиард с весьма приличною обстановкой, то есть даже с изображениями
скаковых английских лошадей в черных рамках по стенам, чт[OACUTE], как
известно, составляет необходимое украшение всякой биллиардной у холостого
человека. Каждый вечер играли в карты, хоть бы на одном только столике. Но
весьма часто собиралось и вс¬ лучшее общество нашего города, с маменьками и
девицами, потанцовать. Михаил Макарович хотя и вдовствовал, но жил семейно,
имея при себе свою давно уже овдовевшую дочь, в свою очередь мать двух
девиц, внучек Михаилу Макаровичу. Девицы были уже взрослые и окончившие
свое воспитание, наружности не неприятной, веселого нрава, и хотя все
знали, что за ними ничего не дадут, вс¬-таки привлекавшие в дом дедушки
нашу Хсветскую молодежь. В делах Михаил Макарович был не совсем далек, но
должность свою исполнял не хуже многих других. Если прямо сказать, то был
он человек довольно-таки необразованный и даже беспечный в ясном понимании
пределов своей административной власти. Иных реформ современного
царствования он не то что не мог вполне осмыслить, но понимал их с
некоторыми, иногда весьма заметными, ошибками и вовсе не по особенной
какой-нибудь своей неспособности, а просто по беспечности своего характера,
потому что вс¬ некогда было вникнуть. "Души я, господа, более военной чем
гражданской", выражался он сам о себе. Даже о точных основаниях
крестьянской реформы он вс¬ еще как бы не приобрел окончательного и
твердого понятия, и узнавал о них так-сказать из года в год, приумножая
свои знания практически и невольно, а между тем сам был помещиком. Петр
Ильич с точностию знал, что в этот вечер он непременно у Михаила Макаровича
встретит кого-нибудь из гостей, но лишь не знал кого именно. А между тем
как раз у него сидели в эту минуту за ералашем прокурор и наш земский врач,
Варвинский, молодой человек, только что к нам прибывший из Петербурга, один
из блистательно окончивших курс в петербургской медицинской академии.
Прокурор же, то есть товарищ прокурора, но которого у нас все звали
прокурором, Ипполит Кириллович, был у нас человек особенный, не старый,
всего лишь лет тридцати пяти, но сильно наклонный к чахотке, при сем
женатый на весьма толстой и бездетной даме, самолюбивый и раздражительный,
при весьма солидном однако уме и даже доброй душе. Кажется, вся беда его
характера заключалась в том, что думал он о себе несколько выше, чем
позволяли его истинные достоинства. И вот почему он постоянно казался
беспокойным. Были в нем к тому же некоторые высшие и художественные даже
поползновения, например, на психологичность, на особенное знание души
человеческой, на особенный дар познавания преступника и его преступления. В
этом смысле он считал себя несколько обиженным и обойденным по службе и
всегда уверен был, что там, в высших сферах, его не сумели оценить, и что у
него есть враги. В мрачные минуты грозился даже перебежать в адвокаты по
делам уголовным. Неожиданное дело Карамазовых об отцеубийстве как бы
встряхнуло его всего: "Дело такое, что всей России могло стать известно".
Но это уж я говорю забегая вперед.
В соседней комнате, с барышнями, сидел и наш молодой судебный следователь
Николай Парфенович Нелюдов, всего два месяца тому прибывший к нам из
Петербурга. Потом у нас говорили и даже дивились тому, что все эти лица как
будто нарочно соединились в вечер "преступления" вместе в доме
исполнительной власти. А между тем дело было гораздо проще и произошло
крайне естественно: у супруги Ипполита Кирилловича другой день как болели
зубы, и ему надо же было куда-нибудь убежать от ее стонов; врач же уже по
существу своему не мог быть вечером нигде иначе как за картами. Николай же
Парфенович Нелюдов даже еще за три дня рассчитывал прибыть в этот вечер к
Михаилу Макаровичу так-сказать нечаянно, чтобы вдруг и коварно поразить его
старшую девицу Ольгу Михайловну тем, что ему известен ее секрет, что он
знает, что сегодня день ее рождения и что она нарочно пожелала скрыть его
от нашего общества, с тем чтобы не созывать город на танцы. Предстояло
много смеху и намеков на ее лета, что она будто бы боится их обнаружить,
что теперь, так как он владетель ее секрета, то завтра же всем расскажет, и
проч. и проч. Милый, молоденький человечек был на этот счет большой шалун,
его так и прозвали у нас дамы шалуном, и ему, кажется, это очень нравилось.
Впрочем он был весьма хорошего общества, хорошей фамилии, хорошего
воспитания и хороших чувств и хотя жуир, но весьма невинный и всегда
приличный. С виду он был маленького роста, слабого и нежного сложения. На
тоненьких и бледненьких пальчиках его всегда сверкали несколько чрезвычайно
крупных перстней. Когда же исполнял свою должность, то становился
необыкновенно важен, как бы до святыни понимая свое значение и свои
обязанности. Особенно умел он озадачивать при допросах убийц и прочих
злодеев из простонародья и действительно возбуждал в них если не уважение к
себе, то вс¬ же некоторое удивление.
Петр Ильич, войдя к исправнику, был просто ошеломлен: он вдруг увидал, что
там вс¬ уже знают. Действительно карты бросили, все стояли и рассуждали и
даже Николай Парфенович прибежал от барышень и имел самый боевой и
стремительный вид. Петра Ильича встретило ошеломляющее известие, что старик
Федор Павлович действительно и в самом деле убит в этот вечер в своем доме,
убит и ограблен. Узналось же это только сейчас пред тем, следующим образом.
Марфа Игнатьевна, супруга поверженного у забора Григория, хотя и спала
крепким сном на своей постеле и могла бы так проспать еще до утра, вдруг
однако же пробудилась. Способствовал тому страшный эпилептический вопль
Смердякова, лежавшего в соседней комнатке без сознания, — тот вопль,
которым всегда начинались его припадки падучей и которые всегда, во всю
жизнь, страшно пугали Марфу Игнатьевну и действовали на нее болезненно. Не
могла она к ним никогда привыкнуть. Спросонья она вскочила и почти без
памяти бросилась в каморку к Смердякову. Но там было темно, слышно было
только, что больной начал страшно храпеть и биться. Тут Марфа Игнатьевна
закричала сама и начала было звать мужа, но вдруг сообразила, что ведь
Григория-то на кровати, когда она вставала, как бы и не было. Она подбежала
к кровати и ощупала ее вновь, но кровать была в самом деле пуста. Стало
быть он ушел, куда же? Она выбежала на крылечко и робко позвала его с
крыльца. Ответа конечно не получила, но зато услышала среди ночной тишины
откуда-то как бы далеко из сада какие-то стоны. Она прислушалась; стоны
повторились опять, и ясно стало, что они в самом деле из саду. "Господи,
словно как тогда Лизавета Смердящая!" пронеслось в ее расстроенной голове.
Робко сошла она со ступенек и разглядела, что калитка в сад отворена.
"Верно он, сердечный там", подумала она, подошла к калитке и вдруг
явственно услышала, что ее зовет Григорий, кличет: "Марфа, Марфа!" слабым,
стенящим, страшным голосом. "Господи, сохрани нас от беды", прошептала
Марфа Игнатьевна и бросилась на зов и вот таким-то образом и нашла
Григория. Но нашла не у забора, не на том месте, где он был повержен, а
шагов уже за двадцать от забора. Потом оказалось, что очнувшись он пополз и
вероятно полз долго, теряя по нескольку раз сознание и вновь впадая в
беспамятство. Она тотчас заметила, что он весь в крови и тут уж закричала
благим матом. Григорий же лепетал тихо и бессвязно: "убил... отца убил...
чего кричишь, дура... беги, зови..." Но Марфа Игнатьевна не унималась и вс¬
кричала и вдруг, завидев, что у барина отворено окно и в окне свет,
побежала к нему и начала звать Федора Павловича. Но, заглянув в окно,
увидала страшное зрелище: барин лежал навзничь на полу, без движения.
Светлый халат и белая рубашка на груди были залиты кровью. Свечка на столе
ярко освещала кровь и неподвижное мертвое лицо Федора Павловича. Тут уж в
последней степени ужаса Марфа Игнатьевна бросилась от окна, выбежала из
сада, отворила воротный запор и побежала, сломя голову, на зады к соседке
Марье Кондратьевне. Обе соседки, мать и дочь, тогда уже започивали, но на
усиленный и неистовый стук в ставни и крики Марфы Игнатьевны проснулись и
подскочили к окну. Марфа Игнатьевна бессвязно, визжа и крича, передала
однако главное и звала на помощь. Как раз в эту ночь заночевал у них
скитающийся Фома. Мигом подняли его, и все трое побежали на место
преступления. Дорогою Марья Кондратьевна успела припомнить, что давеча, в
девятом часу, слышала страшный и пронзительный вопль на всю окрестность из
их сада — и это именно был, конечно, тот самый крик Григория, когда он,
вцепившись руками в ногу сидевшего уже на заборе Дмитрия Федоровича,
прокричал: "Отцеубивец!" "Завопил кто-то один и вдруг перестал", показывала
бежа Марья Кондратьевна. Прибежав на место, где лежал Григорий, обе женщины
с помощью Фомы перенесли его во флигель. Зажгли огонь и увидали, что
Смердяков вс¬ еще не унимается и бьется в своей каморке, скосил глаза, а с
губ его текла пена. Голову Григория обмыли водой с уксусом, и от воды он
совсем уже опамятовался и тотчас спросил: "убит аль нет барин?" Обе женщины
и Фома пошли тогда к барину и, войдя в сад, увидали на этот раз, что не
только окно, но и дверь из дома в сад стояла настежь отпертою, тогда как
барин накрепко запирался сам с вечера каждую ночь вот уже всю неделю и даже
Григорию ни под каким видом не позволял стучать к себе. Увидав отворенную
эту дверь, все они тотчас же, обе женщины и Фома, забоялись идти к барину,
не вышло чего потом". А Григорий, когда воротились они, велел тотчас же
бежать к самому исправнику. Тут-то вот Марья Кондратьевна и побежала и
всполошила всех у исправника. Прибытие же Петра Ильича упредила всего
только пятью минутами, так что тот явился уже не с одними своими догадками
и заключениями, а как очевидный свидетель, еще более рассказом своим
подтвердивший общую догадку о том, кто преступник (чему впрочем он, в
глубине души, до самой этой последней минуты, вс¬ еще отказывался верить).
Решили действовать энергически. Помощнику городового пристава тотчас же
поручили набрать штук до четырех понятых и по всем правилам, которых уже я
здесь не описываю, проникли в дом Федора Павловича, и следствие произвели
на месте. Земский врач, человек горячий и новый, сам почти напросился
сопровождать исправника, прокурора и следователя. Намечу лишь вкратце:
Федор Павлович оказался убитым вполне, с проломленною головой, но чем?
вероятнее всего тем же самым оружием, которым поражен был потом и Григорий.
И вот как раз отыскали и оружие, выслушав от Григория, которому подана была
возможная медицинская помощь, довольно связный, хотя слабым и прерывавшимся
голосом переданный рассказ о том, как он был повержен. Стали искать с
фонарем у забора и нашли брошенный прямо на садовую дорожку, на самом виду,
медный пестик. В комнате, в которой лежал Федор Павлович, никакого
особенного беспорядка не заметили, но за ширмами, у кровати его, подняли с
полу большой, из толстой бумаги, канцелярских размеров конверт с надписью:
"Гостинчик в три тысячи рублей ангелу моему Грушеньке, если захочет
придти", а внизу было приписано вероятно уже потом, самим Федором
Павловичем: "и цыпленочку". На конверте были три большие печати красного
сургуча, но конверт был уже разорван и пуст: деньги были унесены. Нашли на
полу и тоненькую розовую ленточку, которою был обвязан конверт. В
показаниях Петра Ильича одно обстоятельство между прочими произвело
чрезвычайное впечатление на прокурора и следователя, а именно: догадка о
том, что Дмитрий Федорович непременно к рассвету застрелится, что он сам
порешил это, сам говорил об этом Петру Ильичу, пистолет зарядил при нем,
записочку написал, в карман положил и проч. и проч. Когда же де Петр Ильич,
вс¬ еще не хотевший верить ему, пригрозил, что он пойдет и кому-нибудь
расскажет, чтобы пресечь самоубийство, то сам де Митя, осклябляясь, ответил
ему: "не успеешь". Стало быть надо было спешить на место, в Мокрое, чтобы
накрыть преступника прежде, чем он пожалуй и в самом деле вздумал бы
застрелиться. "Это ясно, это ясно!" повторял прокурор в чрезвычайном
возбуждении, "это точь-в-точь у подобных сорванцев так и делается: завтра
убью себя, а пред смертью кутеж". История, как он забрал в лавке вина и
товару, только разгорячила еще больше прокурора. "Помните того парня,
господа, чт[OACUTE] убил купца Олсуфьева, ограбил на полторы тысячи и
тотчас же пошел, завился, а потом, не припрятав даже хорошенько денег, тоже
почти в руках неся, отправился к девицам". Задерживало однако всех
следствие, обыск в доме Федора Павловича, формы и проч. Вс¬ это требовало
времени, а потому и отправили часа за два прежде себя в Мокрое станового
Маврикия Маврикиевича Шмерцова, как раз накануне поутру прибывшего в город
за жалованьем. Маврикию Маврикиевичу дали инструкцию: прибыв в Мокрое и, не
поднимая никакой тревоги, следить за "преступником" неустанно до прибытия
надлежащих властей, равно как изготовить понятых, сотских и проч. и проч.
Так Маврикий Маврикиевич и поступил, сохранил incognito и лишь одного
только Трифона Борисовича, старого своего знакомого, отчасти лишь посвятил
в тайну дела. Время это именно совпадало с тем, когда Митя встретил в
темноте на галлерейке разыскивавшего его хозяина, при чем тут же заметил,
что у Трифона Борисовича какая-то в лице и в речах вдруг перемена. Таким
образом ни Митя и никто не знали, что за ними наблюдают; ящик же его с
пистолетами был давно уже похищен Трифоном Борисовичем и припрятан в
укромное место. И только уже в пятом часу утра, почти на рассвете, прибыло
вс¬ начальство, исправник, прокурор и следователь в двух экипажах и на двух
тройках. Доктор же остался в доме Федора Павловича, имея в предмете сделать
на утро вскрытие трупа убитого, но главное заинтересовался именно
состоянием больного слуги Смердякова: "Такие ожесточенные и такие длинные
припадки падучей, повторяющиеся беспрерывно в течение двух суток, редко
встретишь, и это принадлежит науке", проговорил он в возбуждении
отъезжавшим своим партнерам, и те его поздравили, смеясь, с находкой. При
сем прокурор и следователь очень хорошо запомнили, что доктор прибавил
самым решительным тоном, что Смердяков до утра не доживет.
Теперь после долгого, но кажется необходимого объяснения, мы возвратились
именно к тому моменту нашего рассказа, на котором остановили его в
предыдущей книге.
III. ХОЖДЕНИЕ ДУШИ ПО МЫТАРСТВАМ.
МЫТАРСТВО ПЕРВОЕ.
Итак, Митя сидел и диким взглядом озирал присутствующих, не понимая,
чт[OACUTE] ему говорят. Вдруг он поднялся, вскинул вверх руки и громко
прокричал:
— Не повинен! В этой крови не повинен! В крови отца моего не повинен...
Хотел убить, но не повинен! Не я!
Но только что он успел прокричать это, как из-за занавесок выскочила
Грушенька и так и рухнулась исправнику прямо в ноги.
— Это я, я окаянная, я виновата! — прокричала она раздирающим душу
воплем, вся в слезах, простирая ко всем руки, — это из-за меня он убил!..
Это я его измучила и до того довела! Я и того старичка-покойничка бедного
измучила, со злобы моей, и до того довела! Я виноватая, я первая, я
главная, я виноватая!
— Да, ты виноватая! Ты главная преступница! Ты неистовая, ты развратная,
ты главная виноватая, — завопил, грозя ей рукой, исправник, но тут уж его
быстро и решительно уняли. Прокурор даже обхватил его руками.
— Это уж совсем беспорядок будет, Михаил Макарович, — вскричал он, — вы
положительно мешаете следствию... дело портите... — почти задыхался он.
— Меры принять, меры принять, меры принять! — страшно закипятился и
Николай Парфенович, — иначе положительно невозможно!..
— Вместе судите нас! — продолжала исступленно восклицать Грушенька, вс¬
еще на коленях. — Вместе казните нас, пойду с ним теперь хоть на смертную
казнь!
— Груша, жизнь моя, кровь моя, святыня моя! — бросился подле нее на
колени и Митя и крепко сжал ее в объятиях. — Не верьте ей, — кричал он,
— не виновата она ни в чем, ни в какой крови и ни в чем!
Он помнил потом, что его оттащили от нее силой несколько человек, а что ее
вдруг увели, и что опамятовался он уже сидя за столом. Подле и сзади него
стояли люди с бляхами. Напротив него через стол на диване сидел Николай
Парфенович, судебный следователь, и вс¬ уговаривал его отпить из стоявшего
на столе стакана немного воды: "Это освежит вас, это вас успокоит, не
бойтесь, не беспокойтесь", прибавлял он чрезвычайно вежливо. Мите же вдруг,
он помнил это, ужасно любопытны стали его большие перстни, один
аметистовый, а другой какой-то яркожелтый, прозрачный и такого прекрасного
блеска. И долго еще он потом с удивлением вспоминал, что эти перстни
привлекали его взгляд неотразимо даже во вс¬ время этих страшных часов
допроса, так что он почему-то вс¬ не мог от них оторваться и их забыть как
совершенно неподходящую к его положению вещь. Налево, сбоку от Мити, на
месте, где сидел в начале вечера Максимов, уселся теперь прокурор, а по
правую руку Мити, на месте где была тогда Грушенька, расположился один
румяный молодой человек, в каком-то охотничьем как бы пиджаке и весьма
поношенном, пред которым очутилась чернильница и бумага. Оказалось, что это
был письмоводитель следователя, которого привез тот с собою. Исправник же
стоял теперь у окна, в другом конце комнаты, подле Калганова, который тоже
уселся на стуле у того же окна.
— Выпейте воды! — мягко повторил в десятый раз следователь.
— Выпил, господа, выпил... но... что ж, господа, давите, казните, решайте
судьбу! — воскликнул Митя со страшно неподвижным выпучившимся взглядом на
следователя.
— Итак, вы положительно утверждаете, что в смерти отца вашего, Федора
Павловича, вы неви
...Поділитися у соцмережах
