Жанр: Классика
Братья Карамазовы
...хикнул
Максимов.
— Все, все! — восклицал Митя. — Хозяин, еще бутылок!
Принесли все три оставшиеся бутылки из привезенных Митей. Митя разлил.
— За Россию, ура! — провозгласил он снова. Все, кроме панов, выпили, а
Грушенька выпила разом весь свой стакан. Панове же и не дотронулись до
своих.
— Как же вы, панове? — воскликнул Митя. — Так вы так-то? Пан Врублевский
взял стакан, поднял его и зычным голосом проговорил:
— За Россию в пределах до семьсот семьдесят второго года!
— Ото бардзо пенкне! (Вот так хорошо!), — крикнул другой пан, и оба разом
осушили свои стаканы.
— Дурачье же вы, панове! — сорвалось вдруг у Мити.
— Па-не!! — прокричали оба пана с угрозою, наставившись на Митю как
петухи. Особенно вскипел пан Врублевский.
— Але не можно не мець слабосьци до своего краю? — возгласил он. (Разве
можно не любить своей стороны?)
— Молчать! Не ссориться! Чтобы не было ccop! — крикнула повелительно
Грушенька и стукнула ножкой об пол. Лицо ее загорелось, глаза засверкали.
Только что выпитый стакан сказался. Митя страшно испугался.
— Панове, простите! это я виноват, я не буду. Врублевский, пан
Врублевский, я не буду!..
— Да молчи хоть ты-то, садись, экой глупый! — со злобною досадой
огрызнулась на него Грушенька.
Все уселись, все примолкли, все смотрели друг на друга.
— Господа, всему я причиной! — начал опять Митя, ничего не понявший в
возгласе Грушеньки; — ну, чего же мы сидим? Ну, чем же нам заняться...
чтобы было весело, опять весело?
— Ах, в самом деле ужасно не весело, — лениво промямлил Калганов.
— В банчик бы-с сыграть-с, как давеча... — хихикнул вдруг Максимов.
— Банк? Великолепно! — подхватил Митя, — если только панове...
— Пузьно, пане! — как бы нехотя отозвался пан на диване...
— То правда, — поддакнул и пан Врублевский.
— Пузьно? Это чт[OACUTE] такое пузьно? — спросила Грушенька.
— То значи поздно, пани, поздно, час поздний, — разъяснил пан на диване.
— И вс¬-то им поздно, и вс¬-то им нельзя! — почти взвизгнула в досаде
Грушенька. — Сами скучные сидят, так и другим, чтобы скучно было. Пред
тобой, Митя, они вс¬ вот этак молчали и надо мной фуфырились...
— Богиня моя! — крикнул пан на диване, — цо мувишь, то сень стане.
Видзен неласкен, и естем смутны. (Вижу нерасположение, оттого я и
печальный.) Естем готув (я готов), пане, — докончил он, обращаясь к Мите.
— Начинай, пане! — подхватил Митя, выхватывая из кармана свои кредитки и
выкладывая из них две сторублевых на стол.
— Я тебе много, пан, хочу проиграть. Бери карты, закладывай банк!
— Карты чтоб от хозяина, пане, — настойчиво и серьезно произнес маленький
пан.
— То найлепши спосуб (самый лучший способ), — поддакнул пан Врублевский.
— От хозяина? Хорошо, понимаю, пусть от хозяина, это вы хорошо, панове!
Карты! — скомандовал Митя хозяину.
Хозяин принес нераспечатанную игру карт и объявил Мите, что уж сбираются
девки, жидки с цимбалами прибудут тоже вероятно скоро, а что тройка с
припасами еще не успела прибыть. Митя выскочил из-за стола и побежал в
соседнюю комнату сейчас же распорядиться. Но девок всего пришло только три,
да и Марьи еще не было. Да и сам он не знал, как ему распорядиться и зачем
он выбежал: велел только достать из ящика гостинцев, леденцов и тягушек и
оделить девок. — "Да Андрею водки, водки Андрею! — приказал он на-скоро,
— я обидел Андрея!" Тут его вдруг тронул за плечо прибежавший вслед за ним
Максимов.
— Дайте мне пять рублей, — прошептал он Мите, — я бы тоже в банчик
рискнул, хи-хи!
— Прекрасно, великолепно! Берите десять, вот! — Он вытащил опять все
кредитки из кармана и отыскал десять рублей. — А проиграешь, еще приходи,
еще приходи...
— Хорошо-с, — радостно прошептал Максимов и побежал в Залу. Воротился
тотчас и Митя и извинился, что заставил ждать себя. Паны уже уселись и
распечатали игру. Смотрели же гораздо приветливее, почти ласково. Пан на
диване закурил новую трубку и приготовился метать; в лице его изобразилась
даже некая торжественность.
— На мейсца, панове! — провозгласил пан Врублевский.
— Нет, я не стану больше играть, — отозвался Калганов, — я давеча уж им
проиграл пятьдесят рублей.
— Пан был нещенсливый, пан может быть опять щенсливым, — заметил в его
сторону пан на диване.
— Сколько в банке? Ответный? — горячился Митя.
— Слухам, пане, может сто, може двесьце, сколько ставить будешь.
— Миллион! — захохотал Митя.
— Пан капитан может слышал про пана Подвысоцкего?
— Какого Подвысоцкого ?
— В Варшаве банк ответный ставит кто идет. Приходит Подвысоцкий, видит
тыс¬нц злотых, ставит: в[AACUTE]а-банк. Б[AACUTE]нкер муви: "пане
Подвысоцки, ставишь злото, чи на г[OACUTE]нор?" — На г[OACUTE]нор, пане,
муви Подвысоцки. — "Тем лепей, пане". Б[AACUTE]нкер мечет талью,
Подвысоцкий берет тыс¬нц злотых. — "Почекай, пане", муви б[AACUTE]нкер,
вынул ящик и дает миллион: "бери, пане, ото есть твой рахунек" (вот твой
счет)! Банк был миллионным. — Я не знал того, — муви Подвысоцкий. --
"Пане Подвысоцки, — муви б[AACUTE]нкер, — ты ставилэсь на г[OACUTE]нор, и
мы на г[OACUTE]нор". Подвысоцкий взял миллион.
— Это не правда, — сказал Калганов.
— Пане Калганов, в шляхетной компании так мувиць не пржистои (в порядочном
обществе так не говорят).
— Так и отдаст тебе польский игрок миллион! — воскликнул Митя, но тотчас
спохватился: — Прости, пане, виновен, вновь виновен, отдаст, отдаст
миллион, на г[OACUTE]нор, на польску честь! Видишь, как я говорю
по-польски, ха-ха! Вот ставлю десять рублей, идет — валет.
— А я рублик на дамочку, на червонную, на хорошенькую. на паненочку,
хи-хи! — прохихикал Максимов, выдвинув свою даму, и как бы желая скрыть от
всех, придвинулся вплоть к столу и наскоро перекрестился под столом. Митя
выиграл. Выиграл и рублик.
— Угол! — крикнул Митя.
— А я опять рублик, я семпелечком, я маленьким, маленьким семпелечком, --
блаженно бормотал Максимов в страшной радости, что выиграл рублик.
— Бита! — крикнул Митя. — Семерку на пе.
Убили и на пе.
— Перестаньте, — сказал вдруг Калганов.
— На пе, на пе, — удваивал ставки Митя, и что ни ставил на пе — вс¬
убивалось. А рублики выигрывали.
— На пе, — рявкнул в ярости Митя.
— Двесьце проиграл, пане. Еще ставишь двесьце? — осведомился пан на
диване.
— Как, двести уж проиграл? Так еще двести! Все двести на пе! — И выхватив
из кармана деньги, Митя бросил было двести рублей на даму, как вдруг
Калганов накрыл ее рукой:
— Довольно! — крикнул он своим звонким голосом.
— Что вы это? — уставился на него Митя.
— Довольно, не хочу! Не будете больше играть.
— Почему?
— А потому. Плюньте и уйдите, вот почему. Не дам больше играть!
Митя глядел на него в изумлении.
— Брось, Митя, он может правду говорит; и без того много проиграл, — со
странною ноткой в голосе произнесла и Грушенька. Оба пана вдруг поднялись с
места со страшно обиженным видом.
— Жартуешь (шутишь), пане? — проговорил маленький пан, строго осматривая
Калганова.
— Як сен поважашь то робиць, пане! (Как вы смеете это делать!) — рявкнул
на Калганова и пан Врублевский.
— Не сметь, не сметь кричать ! — крикнула Грушенька. — Ах петухи
индейские!
Митя смотрел на них на всех поочередно; но что-то вдруг поразило его в лице
Грушеньки и в тот же миг что-то совсем новое промелькнуло и в уме его, --
странная новая мысль!
— Пани Агриппина! — начал было маленький пан, весь красный от задора, как
вдруг Митя, подойдя к нему, хлопнул его по плечу.
— Ясновельможный, на два слова.
— Чего хцешь, пане? (Что угодно?)
— В ту комнату, в тот покой, два словечка скажу тебе хороших, самых
лучших, останешься доволен.
Маленький пан удивился и опасливо поглядел на Митю. Тотчас же однако
согласился, но с непременным условием, чтобы шел с ним и пан Врублевский.
— Телохранитель-то? Пусть и он, и его надо! Его даже непременно! --
воскликнул Митя. — Марш, панове!
— Куда это вы? — тревожно спросила Грушенька.
— В один миг вернемся, — ответил Митя. Какая-то смелость, какая-то
неожиданная бодрость засверкала в лице его; совсем не с тем лицом вошел он
час назад в эту комнату. Он провел панов в комнатку направо, не в ту, в
большую, в которой собирался хор девок и накрывался стол, а в спальную, в
которой помещались сундуки, укладки и две большие кровати с ситцевыми
подушками горой на каждой. Тут на маленьком тесовом столике в самом углу
горела свечка. Пан и Митя расположились у этого столика друг против друга,
а огромный пан Врублевский сбоку их, заложив руки за спину. Паны смотрели
строго, но с видимым любопытством.
— Чем моген служиць пану? — пролепетал маленький пан.
— А вот чем, пане, я много говорить не буду: вот тебе деньги, — он
вытащил свои кредитки: — хочешь три тысячи, бери и уезжай куда знаешь.
Пан смотрел пытливо, во все глаза, так и впился взглядом в лицо Мити.
— Тржи тысенцы, пане? — Он переглянулся с Врублевским.
— Тржи, панове, тржи! Слушай, пане, вижу, что ты человек разумный. Бери
три тысячи и убирайся ко всем чертям, да и Врублевского с собой захвати --
слышишь это? Но сейчас же, сию же минуту, и это навеки, понимаешь, пане,
навеки вот в эту самую дверь и выйдешь. У тебя что там: пальто, шуба? Я
тебе вынесу. Сию же секунду тройку тебе заложат и — до видзенья, пане! А?
Митя уверенно ждал ответа. Он не сомневался. Нечто чрезвычайно решительное
мелькнуло в лице пана.
— А рубли, пане?
— Рубли-то, вот как, пане: пятьсот рублей сию минуту тебе на извозчика и в
задаток, а две тысячи пятьсот завтра в городе — честью клянусь, будут,
достану из-под земли! — крикнул Митя.
Поляки переглянулись опять. Лицо пана стало изменяться к худшему.
— Семьсот, семьсот, а не пятьсот, сейчас, сию минуту в руки! — надбавил
Митя, почувствовав нечто нехорошее. — Чего ты, пан? Не веришь? Не все же
три тысячи дать тебе сразу. Я дам, а ты и воротишься к ней завтра же... Да
теперь и нет у меня всех трех тысяч, у меня в городе дома лежат, — лепетал
Митя, труся и падая духом с каждым своим словом, — ей богу лежат,
спрятаны...
В один миг чувство необыкновенного собственного достоинства засияло в лице
маленького пана:
— Чи не потшебуешь еще чего? — спросил он иронически. — Пфе! А пфе!
(стыд, срам!) — И он плюнул. Плюнул и пан Врублевский.
— Это ты оттого плюешься, пане, — проговорил Митя как отчаянный, поняв,
что вс¬ кончилось, — оттого что от Грушеньки думаешь больше тяпнуть.
Каплуны вы оба, вот что!
— Естем до живого доткнентным! (Я оскорблен до последней степени) --
раскраснелся вдруг маленький пан как рак и живо, в страшном негодовании,
как бы не желая больше ничего слушать, вышел из комнаты. За ним,
раскачиваясь, последовал и Врублевский, а за ними уж и Митя, сконфуженный и
опешенный. Он боялся Грушеньки, он предчувствовал, что пан сейчас
раскричится. Так и случилось. Пан вошел в залу и театрально встал пред
Грушенькой.
— Пани Агриппина, естем до живего доткнентным! — воскликнул было он, но
Грушенька как бы вдруг потеряла всякое терпение, точно тронули ее по самому
больному месту.
— По-русски, говори по-русски, чтобы ни одного слова польского не было! --
закричала она на него. — Говорил же прежде по-русски, неужели забыл в пять
лет! — Она вся покраснела от гнева.
— Пани Агриппина...
— Я Аграфена, я Грушенька, говори по-русски или слушать не хочу! — Пан
запыхтел от гонора и, ломая русскую речь, быстро и напыщенно произнес:
— Пани Аграфена, я пшиехал забыть старое и простить его, забыть, что было
допрежь сегодня...
— Как простить? Это меня-то ты приехал простить? — перебила Грушенька и
вскочила с места.
— Так есть, пани (точно так, пани), я не малодушны, я великодушны. Но я
былем здзив¬ны (был удивлен), когда видел твоих любовников. Пан Митя в том
покое давал мне тржи тыс¬нцы, чтоб я отбыл. Я плюнул пану в физию.
— Как? Он тебе деньги за меня давал? — истерически вскричала Грушенька.
— Правда, Митя? Да как ты смел! Разве я продажная?
— Пане, пане, — возопил Митя, — она чиста и сияет, и никогда я не был ее
любовником! Это ты соврал...
— Как смеешь ты меня пред ним защищать. — вопила Грушенька, — не из
добродетели я чиста была и не потому что Кузьмы боялась, а чтобы пред ним
гордой быть и чтобы право иметь ему подлеца сказать, когда встречу. Да
неужто ж он с тебя денег не взял?
— Да брал же, брал! — воскликнул Митя, — да только все три тысячи разом
захотел, а я всего семьсот задатку давал.
— Ну и понятно: прослышал, что у меня деньги есть, а потому и приехал
венчаться!
— Пани Агриппина, — закричал пан, — я рыцарь, я шляхтич, а не лайдак! Я
пшибыл взять тебя в супругу, а вижу нову пани, не ту, что прежде, а упарту
и без встыду (своенравную и бесстыдную).
— А и убирайся откуда приехал! Велю тебя сейчас прогнать и прогонят! --
крикнула в исступлении Грушенька. — Дура, дура была я, что пять лет себя
мучила! Да и не за него себя мучила вовсе, я со злобы себя мучила! Да и не
он это вовсе! Разве он был такой? Это отец его какой-то! Это где ты
парик-то себе заказал? Тот был сокол, а это селезень. Тот смеялся и мне
песни пел... А я-то, я-то пять лет слезами заливалась, проклятая я дура,
низкая я, бесстыжая!
Она упала на свое кресло и закрыла лицо ладонями. В эту минуту вдруг
раздался в соседней комнате слева хор собравшихся наконец Мокринских девок,
— залихватская плясовая песня.
— Т[OACUTE] есть с[OACUTE]дом! — взревел вдруг пан Врублевский. --
Хозяин, прогони бесстыжих!
Хозяин, который давно уже с любопытством заглядывал в дверь, слыша крик и
чуя, что гости перессорились, тотчас явился в комнату.
— Ты чего кричишь, глотку рвешь? — обратился он к Врублевскому с какою-то
непонятною даже невежливостью.
— Скотина! — заорал было пан Врублевский.
— Скотина? А ты в какие карты сейчас играл? Я подал тебе колоду, а ты мои
спрятал! Ты в поддельные карты играл! Я тебя за поддельные карты в Сибирь
могу упрятать, знаешь ты это, потому оно вс¬ одно что бумажки поддельные...
— И, подойдя к дивану, он засунул пальцы между спинкой и подушкой дивана и
вытащил оттуда нераспечатанную колоду карт.
— Вот она моя колода, не распечатана! — Он поднял ее и показал всем
кругом: — я ведь видел оттелева, как он мою колоду сунул в щель, а своей
подменил, — шильник ты этакой, а не пан!
— А я видел, как тот пан два раза передернул, — крикнул Калганов.
— Ах как стыдно, ах как стыдно! — воскликнула Грушенька, сплеснув руками,
и воистину покраснела от стыда. — Господи, экой, экой стал человек!
— И я это думал. — крикнул Митя. Но не успел он это выговорить, как пан
Врублевский, сконфуженный и взбешенный, обратясь ко Грушеньке и грозя ей
кулаком, закричал:
— Публична шельма! — Но не успел он и воскликнуть, как Митя бросился на
него, обхватил его обеими руками, поднял на воздух и в один миг вынес его
из залы в комнату направо, в которую сейчас только водил их обоих.
— Я его там на пол положил! — возвестил он, тотчас же возвратившись и
задыхаясь от волнения, — дерется каналья, небось не придет оттуда!.. — Он
запер одну половинку двери и, держа настежь другую, воскликнул к маленькому
пану:
— Ясневельможный, не угодно ли туда же? Пшепрашам!
— Батюшка, Митрий Федорович, — возгласил Трифон Борисыч, — да отбери ты
у них деньги-то, то, что им проиграл! Ведь вс¬ равно что воровством с тебя
взяли.
— Я свои пятьдесят рублей не хочу отбирать, — отозвался вдруг Калганов.
— И я свои двести, и я не хочу! — воскликнул Митя, — ни за что не
отберу, пусть ему в утешенье останутся.
— Славно, Митя! Молодец, Митя! — крикнула Грушенька, и страшно злобная
нотка прозвенела в ее восклицании. Маленький пан, багровый от ярости, но
нисколько не потерявший своей сановитости, направился было к двери, но
остановился и вдруг проговорил, обращаясь ко Грушеньке:
— Пани, ежели хцешь исьць за мною, идзьмы, если не — бывай здрова! (Пани,
если хочешь идти за мной — пойдем, а если нет — то прощай!)
И важно, пыхтя от негодования и амбиции, прошел в дверь. Человек был с
характером: он еще после всего происшедшего не терял надежды, что пани
пойдет за ним, — до того ценил себя. Митя прихлопнул за ним дверь.
— Заприте их на ключ, — сказал Калганов. Но замок щелкнул с их стороны,
они заперлись сами.
— Славно! — злобно и беспощадно крикнула опять Грушенька, — Славно! Туда
и дорога!
VIII. БРЕД.
Началась почти оргия, пир на весь мир. Грушенька закричала первая, чтоб ей
дали вина: "Пить хочу, совсем пьяная хочу напиться, чтобы как прежде,
помнишь, Митя, помнишь, как мы здесь тогда спознавались!" Сам же Митя был
как в бреду и предчувствовал "свое счастье". Грушенька его впрочем от себя
беспрерывно отгоняла: "Ступай, веселись, скажи им, чтобы плясали, чтобы все
веселились, "ходи изба, ходи печь", как тогда, как тогда!" — продолжала
она восклицать. Была она ужасно возбуждена. И Митя бросался распоряжаться.
Хор собрался в соседней комнате. Та же комната, в которой до сих пор
сидели, была к тому же и тесна, разгорожена надвое ситцевою занавеской, за
которою опять-таки помещалась огромная кровать с пухлою периной и с такими
же ситцевыми подушками горкой. Да и во всех четырех "чистых" комнатах этого
дома везде были кровати. Грушенька расположилась в самых дверях, Митя ей
принес сюда кресло: так же точно сидела она и "тогда", в день их первого
здесь кутежа, и смотрела отсюда на хор и на пляску. Девки собрались все
тогдашние же; жидки со скрипками и цитрами тоже прибыли, а наконец-то
прибыл и столь ожидаемый воз на тройке с винами и припасами. Митя суетился.
В комнату входили глядеть и посторонние, мужики и бабы, уже спавшие, но
пробудившиеся и почуявшие небывалое угощение, как и месяц назад. Митя
здоровался и обнимался со знакомыми, припоминал лица, откупоривал бутылки и
наливал всем кому попало. На шампанское зарились очень только девки,
мужикам же нравился больше ром и коньяк и особенно горячий пунш. Митя
распорядился, чтобы был сварен шоколад на всех девок и чтобы не
переводились всю ночь и кипели три самовара для чаю и пунша на всякого
приходящего: кто хочет, пусть и угощается. Одним словом, началось нечто
беспорядочное и нелепое, но Митя был как бы в своем родном элементе, и чем
нелепее вс¬ становилось, тем больше он оживлялся духом. Попроси у него
какой-нибудь мужик в те минуты денег, он тотчас же вытащил бы всю свою
пачку и стал бы раздавать направо и налево без счету. Вот почему, вероятно,
чтоб уберечь Митю, сновал кругом его почти безотлучно хозяин, Трифон
Борисыч, совсем уж кажется раздумавший ложиться спать в эту ночь, пивший
однако мало (всего только выкушал один стаканчик пунша) и зорко наблюдавший
по-своему за интересами Мити. В нужные минуты он ласково и подобострастно
останавливал его и уговаривал, не давал ему оделять как "тогда" мужиков
"цыгарками и ренским вином" и, боже сохрани, деньгами, и очень негодовал на
то, что девки пьют ликер и едят конфеты: "Вшивость лишь одна, Митрий
Федорович, — говорил он; — я их коленком всякую напинаю, да еще за честь
почитать прикажу, — вот они какие!" Митя еще раз вспомянул про Андрея и
велел послать ему пуншу: — "Я его давеча обидел", — повторял он
ослабевшим и умиленным голосом. Калганов не хотел было пить, и хор девок
ему сначала не понравился очень, но, выпив еще бокала два шампанского,
страшно развеселился, шагал по комнатам, смеялся и вс¬ и всех хвалил, и
песни, и музыку. Максимов, блаженный и пьяненький, не покидал его.
Грушенька, тоже начинавшая хмелеть, указывала на Калганова Мите: "Какой он
миленький, какой чудесный мальчик!" И Митя с восторгом бежал целоваться с
Калгановым и Максимовым. О, он многое предчувствовал: ничего еще она ему не
сказала такого и даже видимо нарочно задерживала сказать, изредка только
поглядывая на него ласковым, но горячим глазком. Наконец она вдруг схватила
его крепко за руку и с силой притянула к себе. Сама она сидела тогда в
креслах у дверей.
— Как это ты давеча вошел-то, а? Как ты вошел-то!.. я так испугалась. Как
же ты меня ему уступить-то хотел, а? Неужто хотел?
— Счастья твоего губить не хотел! — в блаженстве лепетал ей Митя. Но ей и
не надо было его ответа:
— Ну, ступай... веселись, — отгоняла она его опять, — да не плачь, опять
позову.
И он убегал, а она принималась опять слушать песни и глядеть на пляску,
следя за ним взглядом, где бы он ни был, но через четверть часа опять
подзывала его, и он опять прибегал.
— Ну, садись теперь подле, рассказывай, как ты вчера обо мне услышал, что
я сюда поехала; от кого от первого узнал?
И Митя начинал вс¬ рассказывать, бессвязно, беспорядочно, горячо, но
странно однако же рассказывал, часто вдруг хмурил брови и обрывался.
— Чего ты хмуришься-то? — спрашивала она.
— Ничего... одного больного там оставил. Кабы выздоровел, кабы знал, что
выздоровеет, десять бы лет сейчас моих отдал!
— Ну, бог с ним, коли больной. Так неужто ты хотел завтра застрелить себя,
экой глупый, да из за чего? Я вот этаких как ты безрассудных люблю, --
лепетала она ему немного отяжелевшим языком. — Так ты для меня на вс¬
пойдешь? А? И неужто ж ты, дурачек, вправду хотел завтра застрелиться! Нет,
погоди пока, завтра я тебе может одно словечко скажу... не сегодня скажу, а
завтра. А ты бы хотел сегодня? Нет, я сегодня не хочу... Ну ступай, ступай
теперь, веселись.
Раз однако она подозвала его как бы в недоумении и озабоченно.
— Чего тебе грустно? Я вижу, тебе грустно... Нет, уж я вижу, — прибавила
она, зорко вглядываясь в его глаза. — Хоть ты там и целуешься с мужиками и
кричишь, а я что-то вижу. Нет, ты веселись, я весела и ты веселись... Я
кого-то здесь люблю, угадай кого?.. Ай, посмотри: мальчик-то мой заснул,
охмелел сердечный.
Она говорила про Калганова: тот действительно охмелел и заснул на
мгновение, сидя на диване. И не от одного хмеля заснул, ему стало вдруг
отчего-то грустно или, как он говорил, "скучно". Сильно обескуражили его
под конец и песни девок, начинавшие переходить, постепенно с попойкой, в
нечто слишком уже скоромное и разнузданное. Да и пляски их тоже: две девки
переоделись в медведей, а Степанида, бойкая девка с палкой в руке,
представляя вожака, стала их "показывать". "Веселей, Марья, — кричала она,
— не то палкой!" Медведи наконец повалились на пол как-то совсем уж
неприлично, при громком хохоте набравшейся, не в прорез, всякой публики баб
и мужиков. — "Ну и пусть их, ну и пусть их, — говорила сентенциозно
Грушенька с блаженным видом в лице, — кой-то денек выйдет им повеселиться,
так и не радоваться людям?" Калганов же смотрел так, как будто чем
запачкался: — "Свинство это вс¬, эта вся народность", — заметил он,
отходя, — "это у них весенние игры, когда они солнце берегут во всю летнюю
ночь". Но особенно не понравилась ему одна "новая" песенка с бойким
плясовым напевом, пропетая о том, как ехал барин и девушек пытал:
Барин девушек пытал,
Девки любят али нет?
Но девкам показалось, что нельзя любить барина:
Барин будет больно бить,
А я его не любить.
Ехал потом цыган (произносилось цыган) и этот тоже,
Ц
ыган девушек пытал,
Девки любят али нет?
Но и цыгана нельзя любить,
Ц
ыган будет воровать,
А я буду горевать.
И много проехало так людей, которые пытали девушек, даже солдат:
Солдат девушек пытал,
Девки любят али нет?
Но солдата с презрением отвергли:
Солдат будет ранец несть,
А я за ним ...
Тут следовал самый нецензурный стишок, пропетый совершенно откровенно и
произведший фурор в слушавшей публике. Кончилось наконец дело на купце:
Купчик девушек пытал,
Девки любят али нет?
И оказалось, что очень любят, потому дескать что
Купчик будет торговать,
А я буду царевать.
Калганов даже озлился:
— Это совсем вчерашняя песня, — заметил он вслух, — и кто это им
сочиняет! Не достает, чтобы железнодорожник аль жид проехали и девушек
пытали: эти всех бы победили. И, почти обидевшись, он тут же и объявил, что
ему скучно, сел на диван и вдруг задремал. Хорошенькое личико его несколько
побледнело и откинулось на подушку дивана.
— Посмотри, какой он хорошенький, — говорила Грушенька, подводя к нему
Митю, — я ему давеча головку расчесывала; волоски точно лен и густые...
И, нагнувшись над ним в умилении, она поцеловала его лоб. Калганов в один
миг открыл глаза, взглянул на нее, привстал и с самым озабоченным видом
спросил: где Максимов?
— Вот ему кого надо, — засмеялась Грушенька; — да посиди со мной
минутку. Митя, сбегай за его Максимовым.
Оказалось, что Максимов уж и не отходил от девок, изредка только отбегал
налить себе ликерчику, шоколату же выпил две чашки. Личико его
раскраснелось, а нос побагровел, глаза стали влажные, сладостные. Он
подбежал и объявил, что сейчас "под один мотивчик" хочет протанцовать танец
саботьеру.
— Меня ведь маленького всем этим благовоспитанным светским танцам
обучали-с...
— Ну ступай, ступай с ним, Митя, а я отсюда посмотрю, как он там танцовать
будет.
— Нет, и я, и я пойду смотреть, — воскликнул Калганов, самым наивным
образом отвергая предложение Грушеньки посидеть с ним. И все направились
смотреть. Максимов действительно свой танец протанцовал, но кроме Мити
почти ни в ком не произвел особенного восхищения. Весь танец состоял в
каких-то подпрыгиваниях с вывертыванием в стороны ног, подошвами кверху, и
с каждым прыжком Максимов ударял ладонью по подошве. Калганову совсем не
понравилось, а Митя даже облобызал танцора.
— Ну, спасибо, устал может, что глядишь сюда: конфетку хочешь, а?
Цыгарочку может хочешь?
— Папиросочку-с.
— Выпить не хочешь ли?
— Я тут ликерцу-с... А шоколатных конфеточек у вас нет-с?
— Да вот на столе целый воз, выбирай любую, голубиная ты душа!
— Нет с, я такую-с, чтобы с ванилью... для старичков-с... Хи-хи!
— Нет, брат, таких особенных нет.
— Послушайте! — нагнулся вдруг старичек к самому уху Мити, — эта вот
девочка-с, Марьюшка-с, хи-хи, как бы мне,
...Поділитися у соцмережах
