Жанр: Классика
Братья Карамазовы
...уже спать,
полюбопытствовал заглянуть с крылечка, кто это таков так подкатил.
— Трифон Борисыч, ты?
Хозяин нагнулся, вгляделся, стремглав сбежал с крылечка и в подобострастном
восторге кинулся к гостю.
— Батюшка, Дмитрий Федорыч! вас ли вновь видим? Этот Трифон Борисыч был
плотный и здоровый мужик, среднего роста, с несколько толстоватым лицом,
виду строгого и непримиримого, с Мокринскими мужиками особенно, но имевший
дар быстро изменять лицо свое на самое подобострастное выражение, когда
чуял взять выгоду. Ходил по-русски, в рубахе с косым воротом и в поддевке,
имел деньжонки значительные, но мечтал и о высшей роли неустанно. Половина
слишком мужиков была у него в когтях, все были ему должны кругом. Он
арендовал у помещиков землю и сам покупал, а обрабатывали ему мужики эту
землю за долг, из которого никогда не могли выйти. Был он вдов и имел
четырех взрослых дочерей; одна была уже вдовой, жила у него с двумя
малолетками, ему внучками, и работала на него как поденщица. Другая
дочка-мужичка была замужем за чиновником, каким-то выслужившимся
писаречком, и в одной из комнат постоялого двора на стенке можно было
видеть в числе семейных фотографий, миниатюрнейшего размера, фотографию и
этого чиновничка в мундире и в чиновных погонах. Две младшие дочери в
храмовой праздник, али отправляясь куда в гости, надевали голубые или
зеленые платья, сшитые по модному, с обтяжкою сзади и с аршинным хвостом,
но на другой же день утром, как и во всякий день, подымались чем свет и с
березовыми вениками в руках выметали горницы, выносили помои и убирали сор
после постояльцев. Несмотря на приобретенные уже тысячки, Трифон Борисыч
очень любил сорвать с постояльца кутящего и помня, что еще месяца не
прошло, как он в одни сутки поживился от Дмитрия Федоровича, во время
кутежа его с Грушенькой, двумя сотнями рубликов слишком, если не всеми
тремя, встретил его теперь радостно и стремительно, уже по тому одному, как
подкатил ко крыльцу его Митя, почуяв снова добычу.
— Батюшка, Дмитрий Федорович, вас ли вновь обретаем?
— Стой, Трифон Борисыч, — начал Митя, — прежде всего самое главное: где
она?
— Аграфена Александровна? — тотчас понял хозяин, зорко вглядываясь в лицо
Мити, — да здесь и она... пребывает...
— С кем, с кем?
— Гости проезжие-с... Один-то чиновник, надоть быть из поляков, по
разговору судя, он-то за ней и послал лошадей отсюдова; а другой с ним
товарищ его, али попутчик, кто разберет; по-штатски одеты...
— Что же кутят? Богачи?
— Какое кутят! Небольшая величина, Дмитрий Федорович.
— Небольшая? Ну, а другие?
— Из города эти, двое господ... Из Черней возвращались, да и остались.
Один-то, молодой, надоть быть родственник господину Миусову, вот только как
звать забыл... а другого надо полагать вы тоже знаете: помещик Максимов, на
богомолье, говорит, заехал в монастырь ваш там, да вот с родственником этим
молодым господина Миусова и ездит...
— Только и всех?
— Только.
— Стой, молчи, Трифон Борисыч, говори теперь самое главное: чт[OACUTE]
она, как она?
— Да вот давеча прибыла и сидит с ними.
— Весела? Смеется?
— Нет, кажись не очень смеется... Даже скучная совсем сидит, молодому
человеку волосы расчесывала.
— Это поляку, офицеру?
— Да какой же он молодой, да и не офицер он вовсе; нет, сударь, не ему, а
Миусовскому племяннику этому, молодому-то... вот только имя забыл.
— Калганов?
— Именно Калганов.
— Хорошо, сам решу. В карты играют?
— Играли, да перестали, чай отпили, наливки чиновник потребовал.
— Стой, Трифон Борисыч, стой, душа, сам решу. Теперь отвечай самое
главное: нет цыган?
— Цыган теперь вовсе не слышно, Дмитрий Федорович, согнало начальство, а
вот жиды здесь есть, на цымбалах играют и на скрипках, в Рождественской,
так это можно бы за ними хоша и теперь послать. Прибудут.
— Послать, непременно послать! — вскричал Митя. — А девок можно поднять
как тогда, Марью особенно, Степаниду тоже, Арину. Двести рублей за хор!
— Да за этакие деньги я вс¬ село тебе подыму, хоть и полегли теперь
дрыхнуть. Да и стоят ли, батюшка Дмитрий Федорович, здешние мужики такой
ласки, али вот девки? Этакой подлости да грубости такую сумму определять!
Ему ли, нашему мужику, цыгарки курить, а ты им давал. Ведь от него смердит,
от разбойника. А девки все, сколько их ни есть, вшивые. Да я своих дочерей
тебе даром подыму, не то что за такую сумму, полегли только спать теперь,
так я их ногой в спину напинаю да для тебя петь заставлю. Мужиков намедни
шампанским поили, э-эх!
Трифон Борисыч напрасно сожалел Митю: он тогда у него сам с полдюжины
бутылок шампанского утаил, а под столом сторублевую бумажку поднял и зажал
себе в кулак. Так и осталась она у него в кулаке.
— Трифон Борисыч, растряс я тогда не одну здесь тысячку. Помнишь?
— Растрясли, голубчик, как вас не вспомнить, три тысячки у нас небось
оставили.
— Ну, так и теперь с тем приехал, видишь.
И он вынул и поднес к самому носу хозяина свою пачку кредиток.
— Теперь слушай и понимай: через час вино придет, закуски, пироги и
конфеты, — вс¬ тотчас же туда на верх. Этот ящик, что у Андрея, туда тоже
сейчас на верх, раскрыть и тотчас же шампанское подавать... А главное --
девок, девок, и Марью чтобы непременно...
Он повернулся к телеге и вытащил из-под сиденья свой ящик с пистолетами.
— Расчет, Андрей, принимай! Вот тебе пятнадцать рублей за тройку, а вот
пятьдесят на водку... за готовность, за любовь твою... Помни барина
Карамазова!
— Боюсь я, барин... — заколебался Андрей, — пять рублей на чай
пожалуйте, а больше не приму. Трифон Борисыч свидетелем. Уж простите глупое
слово мое...
— Чего боишься, — обмерил его взглядом Митя, — ну и чорт с тобой коли
так! — крикнул он, бросая ему пять рублей. — Теперь, Трифон Борисыч,
проводи меня тихо и дай мне на них на всех перво-на-перво глазком глянуть,
так чтоб они меня не заметили. Где они там, в голубой комнате?
Трифон Борисыч опасливо поглядел на Митю, но тотчас же послушно исполнил
требуемое: осторожно провел его в сени, сам вошел в большую первую комнату,
соседнюю с той, в которой сидели гости, и вынес из нее свечу. Затем
потихоньку ввел Митю и поставил его в углу, в темноте, откуда бы он мог
свободно разглядеть собеседников ими невидимый. Но Митя недолго глядел, да
и не мог разглядывать: он увидел ее и сердце его застучало, в глазах
помутилось. Она сидела за столом сбоку, в креслах, а рядом с нею, на
диване, хорошенький собою и еще очень молодой Калганов; она держала его за
руку и, кажется, смеялась, а тот, не глядя на нее, что-то громко говорил,
как будто с досадой, сидевшему чрез стол напротив Грушеньки Максимову.
Максимов же чему-то очень смеялся. На диване сидел он, а подле дивана, на
стуле, у стены, какой-то другой незнакомец. Тот, который сидел на диване
развалясь, курил трубку, и у Мити лишь промелькнуло, что это какой-то
толстоватый и широколицый человечек, ростом должно быть невысокий и как
будто на что-то сердитый. Товарищ же его, другой незнакомец, показался Мите
что-то уж чрезвычайно высокого роста; но более он ничего не мог разглядеть.
Дух у него захватило. И минуты он не смог выстоять, поставил ящик на комод
и прямо, холодея и замирая, направился в голубую комнату к собеседникам.
— Ай! — взвизгнула в испуге Грушенька, заметив его первая.
VII. ПРЕЖНИЙ И БЕССПОРНЫЙ.
Митя скорыми и длинными своими шагами подступил вплоть к столу.
— Господа, — начал он громко, почти крича, но заикаясь на каждом слове,
— я... я ничего! Не бойтесь, — воскликнул он, — я ведь ничего, ничего,
— повернулся он вдруг к Грушеньке, которая отклонилась на кресле в сторону
Калганова и крепко уцепилась за его руку. — Я... Я тоже еду. Я до утра.
Господа, проезжему путешественнику... можно с вами до утра? Только до утра,
в последний раз, в этой самой комнате?
Это уже он докончил, обращаясь к толстенькому человечку, сидевшему на
диване с трубкой. Тот важно отнял от губ своих трубку и строго произнес:
— Пане, мы здесь приватно. Имеются иные покои.
— Да это вы, Дмитрий Федорович, да чего это вы? — отозвался вдруг
Калганов, — да садитесь с нами, здравствуйте!
— Здравствуйте, дорогой человек... и бесценный! Я всегда уважал вас... --
радостно и стремительно отозвался Митя, тотчас же протянув ему через стол
свою руку.
— Ай, как вы крепко пожали! Совсем сломали пальцы, — засмеялся Калганов.
— Вот он так всегда жмет, всегда так! — весело отозвалась, еще робко
улыбаясь, Грушенька, кажется вдруг убедившаяся по виду Мити, что тот не
будет буянить, с ужасным любопытством и вс¬ еще с беспокойством в него
вглядываясь. Было что-то в нем чрезвычайно ее поразившее, да и вовсе не
ожидала она от него, что в такую минуту он так войдет и так заговорит.
— Здравствуйте-с, — сладко отозвался слева и помещик Максимов. Митя
бросился и к нему.
— Здравствуйте, и вы тут, как я рад, что и вы тут! Господа, господа, я...
(Он снова обратился к пану с трубкой, видимо принимая его за главного здесь
человека.) Я летел... Я хотел последний день и последний час мой провести в
этой комнате, в этой самой комнате... где и я обожал... мою царицу!..
Прости, пане! — крикнул он исступленно, — я летел и дал клятву... О, не
бойтесь, последняя ночь моя! Выпьем, пане, мировую! Сейчас подадут вино...
Я привез вот это.
(Он вдруг для чего-то вытащил свою пачку кредиток.) — Позволь, пане! Я
хочу музыки, грому, гаму, всего что прежде... Но червь, ненужный червь
проползет по земле, и его не будет! День моей радости помяну в последнюю
ночь мою!..
Он почти задохся; он многое, многое хотел сказать, но выскочили одни
странные восклицания. Пан неподвижно смотрел на него, на пачку его
кредиток, смотрел на Грушеньку и был в видимом недоумении.
— Ежели поволит моя крулева... — начал было он.
— Да что крулева, это королева, что ли? — перебила вдруг Грушенька. — И
смешно мне на вас, как вы все говорите. Садись, Митя, и что это ты
говоришь? Не пугай пожалуста. Не будешь пугать, не будешь? Коли не будешь,
так я тебе рада...
— Мне, мне пугать? — вскричал вдруг Митя, вскинув вверх свои руки. — О,
идите мимо, проходите, не помешаю!.. — И вдруг он совсем неожиданно для
всех и уж конечно для себя самого бросился на стул и залился слезами,
отвернув к противоположной стене свою голову, а руками крепко обхватив
спинку стула, точно обнимая ее.
— Ну вот, ну вот, экой ты! — укоризненно воскликнула Грушенька. — Вот он
такой точно ходил ко мне, — вдруг заговорит, а я ничего не понимаю. А один
раз так же заплакал, а теперь вот в другой — экой стыд! С чего ты
плачешь-то? Было бы еще с чего? — прибавила она вдруг загадочно и с
каким-то раздражением напирая на свое словечко.
— Я... я не плачу... Ну здравствуйте! — повернулся он в один миг на
стуле, и вдруг засмеялся, но не деревянным своим отрывистым смехом, а
каким-то неслышным длинным, нервозным и сотрясающимся смехом.
— Ну, вот опять... Ну, развеселись, развеселись! — уговаривала его
Грушенька. — Я очень рада, что ты приехал, очень рада, Митя, слышишь ты,
что я очень рада? Я хочу, чтоб он сидел здесь с нами, — повелительно
обратилась она как бы ко всем, хотя слова ее видимо относились к сидевшему
на диване. — Хочу, хочу! А коли он уйдет, так и я уйду, вот чт[OACUTE]! --
прибавила она с загоревшимися вдруг глазами.
— Чт[OACUTE] изволит моя царица — то закон! — произнес пан, галантно
поцеловав ручку Грушеньки. — Прошу пана до нашей компаньи! — обратился он
любезно к Мите. Митя опять привскочил было с видимым намерением снова
разразиться тирадой, но вышло другое:
— Выпьем, пане! — оборвал он вдруг вместо речи. Все рассмеялись.
— Господи! а я думал, он опять говорить хочет, — нервозно воскликнула
Грушенька. — Слышишь, Митя, — настойчиво прибавила она, — больше не
вскакивай, а что шампанского привез, так это славно. Я сама пить буду, а
наливки я терпеть не могу. А лучше всего, что сам прикатил, а то скучища...
Да ты кутить что ли приехал опять? Да спрячь деньги-то в карман! Откуда
столько достал?
Митя, у которого в руке вс¬ еще скомканы были кредитки, очень всеми и
особенно панами замеченные, быстро и конфузливо сунул их в карман. Он
покраснел. В эту самую минуту хозяин принес откупоренную бутылку
шампанского на подносе и стаканы. Митя схватил было бутылку, но так
растерялся, что забыл, что с ней надо делать. Взял у него ее уже Калганов и
разлил за него вино.
— Да еще, еще бутылку! — закричал Митя хозяину, и, забыв чокнуться с
паном, которого так торжественно приглашал выпить с ним мировую, вдруг
выпил весь свой стакан один, никого не дождавшись. Вс¬ лицо его вдруг
изменилось. Вместо торжественного и трагического выражения, с которым он
вошел, в нем явилось как бы что-то младенческое. Он вдруг как бы весь
смирился и принизился. Он смотрел на всех робко и радостно, часто и нервно
хихикая, с благодарным видом виноватой собачонки, которую опять приласкали
и опять впустили. Он как будто вс¬ забыл и оглядывал всех с восхищением, с
детскою улыбкой. На Грушеньку смотрел беспрерывно смеясь и придвинул свой
стул вплоть к самому ее креслу. Помаленьку разглядел и обоих панов, хотя
еще мало осмыслив их. Пан на диване поражал его своею осанкой, польским
акцентом, а главное — трубкой. "Ну что же такое, ну и хорошо, что он курит
трубку", созерцал Митя. Несколько обрюзглое, почти уже сорокалетнее лицо
пана с очень маленьким носиком, под которым виднелись два претоненькие
востренькие усика, нафабренные и нахальные, не возбудило в Мите тоже ни
малейших пока вопросов. Даже очень дрянненький паричек пана, сделанный в
Сибири с преглупо зачесанными вперед височками, не поразил особенно Митю:
"значит так и надо, коли парик", блаженно продолжал он созерцать. Другой же
пан, сидевший у стены, более молодой, чем пан на диване, смотревший на всю
компанию дерзко и задорно и с молчаливым презрением слушавший общий
разговор, опять-таки поразил Митю только очень высоким своим ростом, ужасно
непропорциональным с паном, сидевшим на диване. "Коли встанет на ноги,
будет вершков одиннадцати", мелькнуло в голове Мити. Мелькнуло у него тоже,
что этот высокий пан, вероятно, друг и приспешник пану на диване, как бы
"телохранитель его", и что маленький пан с трубкой конечно командует паном
высоким. Но и это вс¬ казалось Мите ужасно как хорошо и бесспорно. В
маленькой собачке замерло всякое соперничество. В Грушеньке и в загадочном
тоне нескольких фраз ее он еще ничего не понял; а понимал лишь, сотрясаясь
всем сердцем своим, что она к нему ласкова, что она его "простила", и подле
себя посадила. Он был вне себя от восхищения, увидев, как она хлебнула из
стакана вино. Молчание компании как бы вдруг однако поразило его, и он стал
обводить всех ожидающими чего-то глазами: "чт[OACUTE] же мы однако сидим,
чт[OACUTE] же вы ничего не начинаете, господа?" как бы говорил осклабленный
взор его.
— Да вот он вс¬ врет, и мы тут вс¬ смеялись, — начал вдруг Калганов,
точно угадав его мысль и показывая на Максимова.
Митя стремительно уставился на Калганова и потом тотчас же на Максимова.
— Врет? — рассмеялся он своим коротким деревянным смехом, тотчас же
чему-то обрадовавшись, — ха-ха!
— Да. Представьте, он утверждает, что будто бы вся наша кавалерия в
двадцатых годах переженилась на польках; но это ужасный вздор, не правда
ли?
— На польках? — подхватил опять Митя и уже в решительном восхищении.
Калганов очень хорошо понимал отношения Мити к Грушеньке, догадывался и о
пане, но его вс¬ это не так занимало, даже может быть вовсе не занимало, а
занимал его всего более Максимов. Попал он сюда с Максимовым случайно и
панов встретил здесь на постоялом дворе в первый раз в жизни. Грушеньку же
знал прежде и раз даже был у нее с кем-то; тогда он ей не понравился. Но
здесь она очень ласково на него поглядывала; до приезда Мити даже ласкала
его, но он как-то оставался бесчувственным. Это был молодой человек, лет не
более двадцати, щегольски одетый, с очень милым беленьким личиком и с
прекрасными густыми русыми волосами. Но на этом беленьком личике были
прелестные светлоголубые глаза, с умным, а иногда и с глубоким выражением,
не по возрасту даже, несмотря на то, что молодой человек иногда говорил и
смотрел совсем как дитя и нисколько этим не стеснялся, даже сам это
сознавая. Вообще он был очень своеобразен, даже капризен, хотя всегда
ласков. Иногда в выражении лица его мелькало что-то неподвижное и упрямое:
он глядел на вас, слушал, а сам как будто упорно мечтал о чем-то своем. То
становился вял и ленив, то вдруг начинал волноваться иногда повидимому от
самой пустой причины.
— Вообразите, я его уже четыре дня вожу с собою, — продолжал он, немного
как бы растягивая лениво слова, но безо всякого фатовства, а совершенно
натурально. — Помните, с тех пор, как ваш брат его тогда из коляски
вытолкнул и он полетел. Тогда он меня очень этим заинтересовал, и я взял
его в деревню, а он вс¬ теперь врет, так что с ним стыдно. Я его назад
везу...
— Пан польской пани не видзел и муви что быть не могло, — заметил пан с
трубкой Максимову.
Пан с трубкой говорил по-русски порядочно, по крайней мере гораздо лучше,
чем представлялся. Русские слова, если и употреблял их, коверкал на
польский лад.
— Да ведь я и сам был женат на польской пани-с, — отхихикнулся в ответ
Максимов.
— Ну, так вы разве служили в кавалерии? Ведь это вы про кавалерию
говорили. Так разве вы кавалерист? — ввязался сейчас Калганов.
— Да, конечно, разве он кавалерист? ха-ха! — крикнул Митя, жадно
слушавший и быстро переводивший свой вопросительный взгляд на каждого, кто
заговорит, точно бог знает что ожидал от каждого услышать.
— Нет-с, видите-с, — повернулся к нему Максимов, — я про то-с, что эти
там паненки... хорошенькие-с... как оттанцуют с нашим уланом мазурку... как
оттанцовала она с ним мазурку, так тотчас и вскочит ему на коленки, как
кошечка-с... беленькая-с... а пан-ойц и пани-матка видят и позволяют... и
позволяют-с... а улан-то назавтра пойдет и руку предложит... вот-с... и
предложит руку, хи-хи! — хихикнул, закончив, Максимов.
— Пан лайдак! — проворчал вдруг высокий пан на стуле и переложил ногу на
ногу. Мите только бросился в глаза огромный смазной сапог его с толстою и
грязною подошвой. Да и вообще оба пана были одеты довольно засаленно.
— Ну, вот и лайдак! Чего он бранится? — рассердилась вдруг Грушенька.
— Пани Агриппина, пан видзел в польском краю хлопок, я не шляхетных паней,
— заметил пан с трубкой Грушеньке.
— Можешь на то раховаць! — презрительно отрезал высокий пан на стуле.
— Вот еще! Дайте ему говорить-то! Люди говорят, чего мешать? С ними
весело, — огрызнулась Грушенька.
— Я не мешаю, пани, — значительно заметил пан в паричке с продолжительным
взглядом ко Грушеньке и, важно замолчав, снова начал сосать свою трубку.
— Да нет, нет, это пан теперь правду сказал, — загорячился опять
Калганов, точно бог знает о чем шло дело. — Ведь он в Польше не был, как
же он говорит про Польшу? Ведь вы же не в Польше женились, ведь нет?
— Нет-с, в Смоленской губернии-с. А только ее улан еще прежде того
вывез-с, супругу-то мою-с, будущую-с, и с пани-маткой, и с тантой, и еще с
одною родственницей со взрослым сыном, это уж из самой Польши, из самой...
и мне уступил. Это один наш поручик, очень хороший молодой человек. Сначала
он сам хотел жениться, да и не женился, потому что она оказалась хромая...
— Так вы на хромой женились? — воскликнул Калганов.
— На хромой-с. Это уж они меня оба тогда немножечко обманули и скрыли. Я
думал, что она подпрыгивает... она вс¬ подпрыгивала, я и думал, что она это
от веселости...
— От радости, что за вас идет? — завопил каким-то детски звонким голосом
Калганов.
— Да-с, от радости-с. А вышло, что совсем от иной причины-с. Потом, когда
мы обвенчались, она мне после венца в тот же вечер и призналась, и очень
чувствительно извинения просила, чрез лужу, говорит, в молодых годах
однажды перескочила и ножку тем повредила, хи-хи!..
Калганов так и залился самым детским смехом и почти упал на диван.
Рассмеялась и Грушенька. Митя же был на верху счастья.
— Знаете, знаете, это он теперь уже вправду, это он теперь не лжет! --
восклицал, обращаясь к Мите, Калганов. — И знаете, он ведь два раза был
женат, — это он про первую жену говорит, — а вторая жена его, знаете,
сбежала и жива до сих пор, знаете вы это?
— Неужто? — быстро повернулся к Максимову Митя, выразив необыкновенное
изумление в лице.
— Да-с, сбежала-с, я имел эту неприятность, — скромно подтвердил
Максимов. — С одним мусью-с. А главное, всю деревушку мою перво-на-перво
на одну себя предварительно отписала. Ты, говорит, человек, образованный,
ты и сам найдешь себе кусок. С тем и посадила. Мне раз один почтенный
архиерей и заметил: у тебя одна супруга была хромая, а другая уж чресчур
легконогая, хи-хи!
— Послушайте, послушайте! — так и кипел Калганов, — если он и лжет, — а
он часто лжет, — то он лжет единственно, чтобы доставить всем
удовольствие: это ведь не подло, не подло? Знаете, я люблю его иногда. Он
очень подл, но он натурально подл, а? Как вы думаете? Другой подличает
из-за чего-нибудь, чтобы выгоду получить, а он просто, он от натуры...
Вообразите, например, он претендует (вчера всю дорогу спорил), что Гоголь в
Мертвых Душах это про него сочинил. Помните, там есть помещик Максимов,
которого высек Ноздрев и был предан суду: "за нанесение помещику Максимову
личной обиды розгами в пьяном виде", — ну помните? Так что ж, представьте,
он претендует, что это он и был, и что это его высекли! Ну может ли это
быть? Чичиков ездил, самое позднее, в двадцатых годах, в начале, так что
совсем годы не сходятся. Не могли его тогда высечь. Ведь не могли, не
могли?
Трудно было представить, из-за чего так горячился Калганов, но горячился он
искренно. Митя беззаветно входил в его интересы.
— Ну, да ведь коли высекли! — крикнул он хохоча.
— Не то чтобы высекли-с, а так, — вставил вдруг Максимов.
— Как так? Или высекли, или нет?
— Ктура годзина, пане? (который час?) — обратился со скучающим видом пан
с трубкой к высокому пану на стуле. Тот вскинул в ответ плечами: часов у
них у обоих не было.
— Отчего не поговорить? Дайте и другим говорить. Коли вам скучно, так
другие и не говори, — вскинулась опять Грушенька, видимо нарочно
привязываясь. У Мити как бы в первый раз что-то промелькнуло в уме. На этот
раз пан ответил уже с видимою раздражительностью:
— Пани, я ниц не мувен против, ниц не поведзялем. (Я не противоречу, я
ничего не сказал).
— Ну да хорошо, а ты рассказывай, — крикнула Грушенька Максимову. --
Чт[OACUTE] ж вы все замолчали?
— Да тут и рассказывать-то нечего-с, потому вс¬ это одни глупости, --
подхватил тотчас Максимов с видимым удовольствием и капельку жеманясь, --
да и у Гоголя вс¬ это только в виде аллегорическом, потому что все фамилии
поставил аллегорические: Ноздрев-то ведь был не Ноздрев, а Носов, а
Кувшинников — это уже совсем даже и не похоже, потому что он был Шкворнев.
А Фенарди действительно был Фенарди, только не италиянец, а русский,
Петров-с, и мамзель Фенарди была хорошенькая-с, и ножки в трико,
хорошенькие-с, юпочка коротенькая в блестках, и это она вертелась, да
только не четыре часа, а всего только четыре минутки-с... и всех
обольстила...
— Да за что высекли-то, высекли-то тебя за что? — вопил Калганов.
— За Пирона-с, — ответил Максимов.
— За какого Пирона? — крикнул Митя.
— За французского известного писателя, Пирона-с. Мы тогда все вино пили в
большом обществе, в трактире, на этой самой ярмарке. Они меня и пригласили,
а я перво-на-перво стал эпиграммы говорить: "Ты ль это, Буало, какой
смешной наряд". А Буало-то отвечает, что он в маскарад собирается, то есть
в баню-с, хи-хи, они и приняли на свой счет. А я поскорее другую сказал,
очень известную всем образованным людям, едкую-с:
Ты Сафо, я Фаон, об этом я не спорю,
Но к моему ты горю
Пути не знаешь к морю.
Они еще пуще обиделись и начали меня неприлично за это ругать, а я как раз,
на беду себе, чтобы поправить обстоятельства, тут и рассказал очень
образованный анекдот про Пирона, как его не приняли во французскую
академию, а он, чтоб отмстить, написал свою эпитафию для надгробного камня:
Ci-git Piron qui ne fut rien
Pas meme academicien.
Они взяли да меня и высекли.
— Да за чт[OACUTE] же, за чт[OACUTE]?
— За образование мое. Мало ли из-за чего люди могут человека высечь, --
кротко и нравоучительно заключил Максимов.
— Э, полно, скверно вс¬ это, не хочу слушать, я думала, что веселое будет,
— оборвала вдруг Грушенька. Митя всполохнулся и тотчас же перестал
смеяться. Высокий пан поднялся с места и с высокомерным видом скучающего не
в своей компании человека, начал шагать по комнате из угла в угол, заложив
за спину руки.
— Ишь зашагал! — презрительно поглядела на него Грушенька. Митя
забеспокоился, к тому же заметил, что пан на диване с раздражительным видом
поглядывает на него.
— Пан, — крикнул Митя, — выпьем, пане! И с другим паном тоже: выпьем,
панове! — Он мигом сдвинул три стакана и разлил в них шампанское.
— За Польшу, панове, пью за вашу Польшу, за польский край! — воскликнул
Митя.
— Бардзо ми то мило, пане, выпием (это мне очень приятно, пане, выпьем),
— важно и благосклонно проговорил пан на диване и взял свой стакан.
— И другой пан, как его, эй, ясневельможный, бери стакан! — хлопотал
Митя.
— Пан Врублевский, — подсказал пан на диване. Пан Врублевский,
раскачиваясь, подошел к столу и стоя принял свой стакан.
— За Польшу, панове, ура! — прокричал Митя, подняв стакан.
Все трое выпили. Митя схватил бутылку и тотчас же налил опять три стакана.
— Теперь за Россию, панове, и побратаемся!
— Налей и нам, — сказала Грушенька, — за Россию и я хочу пить.
— И я, — сказал Калганов.
— Да и я бы тоже-с... за Россеюшку, старую бабусеньку, — подхи
...Поділитися у соцмережах
