Жанр: Классика
Братья Карамазовы
...есневевшие стекла, были очень тусклы и наглухо заперты, так что в
комнате было довольно душно и не так светло. На столе стояла сковорода с
остатками глазной яичницы, лежал надъеденный ломоть хлеба и сверх того
находился полуштоф со слабыми остатками земных благ лишь на донушке. Возле
левой кровати на стуле помещалась женщина, похожая на даму, одетая в
ситцевое платье. Она была очень худа лицом, желтая; чрезвычайно впалые щеки
ее свидетельствовали с первого раза о ее болезненном состоянии. Но всего
более поразил Алешу взгляд бедной дамы, — взгляд чрезвычайно
вопросительный и в то же время ужасно надменный. И до тех пор пока дама не
заговорила сама и пока объяснялся Алеша с хозяином, она вс¬ время так же
надменно и вопросительно переводила свои большие карие глаза с одного
говорившего на другого. Подле этой дамы у левого окошка стояла молодая
девушка с довольно некрасивым лицом, с рыженькими жиденькими волосами,
бедно, хотя и весьма опрятно одетая. Она брезгливо осмотрела вошедшего
Алешу. Направо, тоже у постели, сидело и еще одно женское существо. Это
было очень жалкое создание, молодая тоже девушка, лет двадцати, но горбатая
и безногая, с отсохшими, как сказали потом Алеше, ногами. Костыли ее стояли
подле, в углу, между кроватью и стеной. Замечательно прекрасные и добрые
глаза бедной девушки с какою-то спокойною кротостью поглядели на Алешу. За
столом, кончая яичницу, сидел господин лет сорока пяти, невысокого роста,
сухощавый, слабого сложения, рыжеватый, с рыженькою редкою бородкой, весьма
похожею на растрепанную мочалку (это сравнение и особенно слово "мочалка"
так и сверкнули почему-то с первого же взгляда в уме Алеши, он это потом
припомнил). Очевидно этот самый господин и крикнул из-за двери: кто таков!
так как другого мужчины в комнате не было. Но когда Алеша вошел, он словно
сорвался со скамьи, на которой сидел за столом, и, наскоро обтираясь
дырявою салфеткой, подлетел к Алеше.
— Монах на монастырь просит, знал к кому придти! — громко между тем
проговорила стоявшая в левом углу девица.
Но господин, подбежавший к Алеше, мигом повернулся к ней на каблуках и
взволнованным срывающимся каким-то голосом ей ответил:
— Нет-с, Варвара Николавна, это не то-с, не угадали-с! Позвольте спросить
в свою очередь, — вдруг опять повернулся он к Алеше, — что побудило вас-с
посетить... эти недра-с?
Алеша внимательно смотрел на него, он в первый раз этого человека видел.
Было в нем что-то угловатое, спешащее и раздражительное. Хотя он очевидно
сейчас выпил, но пьян не был. Лицо его изображало какую-то крайнюю наглость
и в то же время, — странно это было, — видимую трусость. Он похож был на
человека, долгое время подчинявшегося и натерпевшегося, но который бы вдруг
вскочил и захотел заявить себя. Или еще лучше на человека, которому ужасно
бы хотелось вас ударить, но который ужасно боится, что вы его ударите, В
речах его и в интонации довольно пронзительного голоса слышался какой-то
юродливый юмор, то злой, то робеющий, не выдерживающий тона и срывающийся.
Вопрос о "недрах" задал он как бы весь дрожа, выпучив глаза и подскочив к
Алеше до того в упор, что тот машинально сделал шаг назад. Одет был этот
господин в темное, весьма плохое, какое-то нанковое пальто, заштопанное и в
пятнах. Панталоны на нем были чрезвычайно какие-то светлые, такие, что
никто давно и не носит, клетчатые и из очень тоненькой какой-то материи,
смятые снизу и сбившиеся оттого наверх, точно он из них как маленький
мальчик вырос.
— Я... Алексей Карамазов... — проговорил было в ответ Алеша.
— Отменно умею понимать-с, — тотчас же отрезал господин, давая знать, что
ему и без того известно, кто он такой. — Штабс я капитан-с Снегирев-с, в
свою очередь, но вс¬ же желательно узнать, что именно побудило...
— Да я так только зашел. Мне в сущности от себя хотелось бы вам сказать
одно слово... Если только позволите...
— В таком случае вот и стул-с, извольте взять место-с. Это в древних
комедиях говорили: "извольте взять место"... — и штабс-капитан быстрым
жестом схватил порожний стул (простой мужицкий, весь деревянный и ничем не
обитый) и поставил его чуть не по средине комнаты; затем, схватив другой
такой же стул для себя, сел напротив Алеши, попрежнему к нему в упор и так,
что колени их почти соприкасались вместе.
— Николай Ильич Снегирев-с, русской пехоты бывший штабс-капитан-с, хоть и
посрамленный своими пороками, но вс¬ же штабс-капитан. Скорее бы надо
сказать: штабс-капитан Словоерсов, а не Снегирев, ибо лишь со второй
половины жизни стал говорить словоерсами. Слово-ер-с приобретается в
унижении.
— Это так точно, — усмехнулся Алеша, — только невольно приобретается или
нарочно?
— Видит бог, невольно. Вс¬ не говорил, целую жизнь не говорил словоерсами,
вдруг упал и встал с словоерсами. Это делается высшею силой. Вижу, что
интересуетесь современными вопросами. Чем однако мог возбудить столь
любопытства, ибо живу в обстановке, невозможной для гостеприимства.
— Я пришел... по тому самому делу...
— По тому самому делу? — нетерпеливо перервал штабс-капитан.
— По поводу той встречи вашей с братом моим Дмитрием Федоровичем, --
неловко отрезал Алеша.
— Какой же это встречи-с? Это уж не той ли самой-с? Значит насчет мочалки,
банной мочалки? — надвинулся он вдруг так, что в этот раз положительно
стукнулся коленками в Алешу. Губы его как-то особенно сжались в ниточку.
— Какая это мочалка? — пробормотал Алеша.
— Это он на меня тебе, папа, жаловаться пришел! — крикнул знакомый уже
Алеше голосок давешнего мальчика из-за занавески в углу. — Это я ему
давеча палец укусил ! — Занавеска отдернулась, и Алеша увидел давешнего
врага своего, в углу, под образами, на прилаженной на лавке и на стуле
постельке. Мальчик лежал накрытый своим пальтишком и еще стареньким ватным
одеяльцем. Очевидно был нездоров и, судя по горящим глазам, в лихорадочном
жару. Он бесстрашно, не по-давешнему, глядел теперь на Алешу: "Дома,
дескать, теперь не достанешь".
— Какой такой палец укусил? — привскочил со стула штабс-капитан. — Это
вам он палец укусил-с?
— Да, мне. Давеча он на улице с мальчиками камнями перебрасывался; они в
него шестеро кидают, а он один. Я подошел к нему, а он и в меня камень
бросил, потом другой мне в голову. Я спросил: чт[OACUTE] я ему сделал? Он
вдруг бросился и больно укусил мне палец, не знаю за чт[OACUTE].
— Сейчас высеку-с! Сею минутой высеку-с, — совсем уже вскочил со стула
штабс-капитан.
— Да я ведь вовсе не жалуюсь, я только рассказал... — Я вовсе не хочу,
чтобы вы его высекли. Да он кажется теперь и болен...
— А вы думали я высеку-с? Что я Илюшечку возьму да сейчас и высеку пред
вами для вашего полного удовлетворения? Скоро вам это надо-с? — проговорил
штабс-капитан, вдруг повернувшись к Алеше с таким жестом, как будто хотел
на него броситься. — Жалею, сударь, о вашем пальчике, но не хотите ли --
я, прежде чем Илюшечку сечь, свои четыре пальца, сейчас же на ваших глазах,
для вашего справедливого удовлетворения, вот этим самым ножом оттяпаю.
Четырех-то пальцев, я думаю, вам будет довольно-с для утоления жажды
мщения-с, пятого не потребуете?.. — Он вдруг остановился и как бы задохся.
Каждая черточка на его лице ходила и дергалась, глядел же с чрезвычайным
вызовом. Он был как бы в исступлении.
— Я, кажется, теперь вс¬ понял. — тихо и грустно ответил Алеша, продолжая
сидеть. — Значит ваш мальчик — добрый мальчик, любит отца и бросился на
меня как на брата вашего обидчика... Это я теперь понимаю, — повторил он
раздумывая. — Но брат мой Дмитрий Федорович раскаивается в своем поступке,
я знаю это, и если только ему возможно будет придти к вам, или всего лучше
свидеться с вами опять в том самом месте, то он попросит у вас при всех
прощения... если вы пожелаете.
— То-есть вырвал бороденку и попросил извинения... Вс¬ дескать закончил и
удовлетворил, так ли-с?
— О, нет, напротив, он сделает вс¬, что вам будет угодно и как вам будет
угодно!
— Так что если б я попросил его светлость стать на коленки предо мной в
этом самом трактире-с, — "Столичный город" ему наименование, — или на
площади-с, так он и стал бы ?
— Да, он станет и на колени.
— Пронзили-с. Прослезили меня и пронзили-с. Слишком наклонен чувствовать.
Позвольте же отрекомендоваться вполне: моя семья, мои две дочери и мой сын,
— мой помет-с. Умру я, кто-то их возлюбит-с? А пока живу я, кто-то меня,
скверненького, кроме них возлюбит? Великое это дело устроил господь для
каждого человека в моем роде-с. Ибо надобно, чтоб и человека в моем роде
мог хоть кто-нибудь возлюбить-с...
— Ах это совершенная правда! — воскликнул Алеша.
— Да полноте наконец паясничать, какой-нибудь дурак придет, а вы срамите!
— вскрикнула неожиданно девушка у окна, обращаясь к отцу с брезгливою и
презрительною миной.
— Повремените немного, Варвара Николавна, позвольте выдержать направление,
— крикнул ей отец хотя и повелительным тоном, но однако весьма
одобрительно смотря на нее. — Это уж у нас такой характер-с, — повернулся
он опять к Алеше.
"И ничего во всей природе
Благословить он не хотел".
То-есть надо бы в женском роде: благословить она не хотела-с. Но теперь
позвольте вас представить и моей супруге: Вот-с Арина Петровна, дама без
ног-с, лет сорока трех, ноги ходят, да немножко-с. Из простых-с. Арина
Петровна, разгладьте черты ваши: вот Алексей Федорович Карамазов. Встаньте,
Алексей Федорович, — он взял его за руку и с силой, которой даже нельзя
было ожидать от него, вдруг его приподнял: — Вы даме представляетесь, надо
встать-с. Не тот-с Карамазов, маменька, который... гм и так далее, а брат
его, блистающий смиренными добродетелями. Позвольте, Арина Петровна,
позвольте, маменька, позвольте вашу ручку предварительно поцеловать.
И он почтительно, нежно даже поцеловал у супруги ручку. Девица у окна с
негодованием повернулась к сцене спиной, надменно вопросительное лицо
супруги вдруг выразило необыкновенную ласковость.
— Здравствуйте, садитесь, г. Черномазов, — проговорила она.
— Карамазов, маменька, Карамазов (мы из простых-с), — подшепнул он снова.
— Ну Карамазов или как там, а я всегда Черномазов... — Садитесь же, и
зачем он вас поднял? Дама без ног, он говорит, ноги-то есть, да распухли
как ведра, а сама я высохла. Прежде-то я куды была толстая, а теперь вон
словно иглу проглотила...
— Мы из простых-с, из простых-с, — подсказал еще раз капитан.
— Папа, ах папа, — проговорила вдруг горбатая девушка, доселе молчавшая
на своем стуле, и вдруг закрыла глаза платком.
— Шут! — брякнула девица у окна.
— Видите у нас какие известия, — расставила руки мамаша, указывая на
дочерей, — точно облака идут; пройдут облака и опять наша музыка. Прежде,
когда мы военными были, к нам много приходило таких гостей. Я, батюшка, это
к делу не приравниваю. Кто любит кого, тот и люби того. Дьяконица тогда
приходит и говорит: Александр Александрович превосходнейшей души человек, а
Настасья, говорит, Петровна, это исчадие ада. Ну отвечаю это как кто кого
обожает, а ты и мала куча да вонюча. — А тебя, говорит, надо в повиновении
держать. — Ах ты, черная ты, говорю ей, шпага, ну и кого ты учить пришла?
— Я, говорит она, воздух чистый впускаю, а ты нечистый. — А спроси,
отвечаю ей, всех господ офицеров, нечистый ли во мне воздух, али другой
какой? И так это у меня с того самого времени на душе сидит, что намеднись
сижу я вот здесь как теперь и вижу, тот самый генерал вошел, что на Святую
сюда приезжал: чт[OACUTE], говорю ему, ваше превосходительство, можно ли
благородной даме воздух свободный впускать? — Да, отвечает, надо бы у вас
форточку али дверь отворить, потому самому, что у вас воздух не свежий. Ну
и все-то так! А и что им мой воздух дался? От мертвых и того хуже пахнет.
Я, говорю, воздуху вашего не порчу, а башмаки закажу и уйду. Батюшки,
голубчики, не попрекайте мать родную! Николай Ильич, батюшка, я ль тебе не
угодила, только ведь у меня и есть, что Илюшечка из класса придет и любит.
Вчера яблочко принес. Простите, батюшки, простите, голубчики, мать родную,
простите меня совсем одинокую, а и чего вам мой воздух противен стал!
И бедная вдруг разрыдалась, слезы брызнули ручьем. Штабс-капитан
стремительно подскочил к ней.
— Маменька, маменька, голубчик, полно, полно! Не одинокая ты. Все-то тебя
любят, все обожают! — и он начал опять целовать у нее обе руки и нежно
стал гладить по ее лицу своими ладонями; схватив же салфетку, начал вдруг
обтирать с лица ее слезы. Алеше показалось даже, что у него и у самого
засверкали слезы. — Ну-с, видели-с? Слышали-с? — как-то вдруг яростно
обернулся он к нему, показывая рукой на бедную слабоумную.
— Вижу и слышу, — пробормотал Алеша.
— Папа, папа! Неужели ты с ним...
— Брось ты его, папа! — крикнул вдруг мальчик, привстав на своей
постельке и горящим взглядом смотря на отца.
— Да полно-те вы наконец паясничать, ваши выверты глупые показывать,
которые ни к чему никогда не ведут!.. — совсем уже озлившись крикнула вс¬
из того угла Варвара Николаевна, даже ногой топнула.
— Совершенно справедливо на этот раз изволите из себя выходить, Варвара
Николавна, и я вас стремительно удовлетворю. Шапочку вашу наденьте, Алексей
Федорович, а я вот картуз возьму — и пойдемте-с. Надобно вам одно
серьезное словечко сказать, только вне этих стен. Эта вот сидящая девица --
это дочка моя-с, Нина Николаевна-с, забыл я вам ее представить, — ангел
божий во плоти... к смертным слетевший... если можете только это понять...
— Весь ведь так и сотрясается, словно судорогой его сводит, — продолжала
в негодовании Варвара Николаевна.
— А это вот чт[OACUTE] теперь на меня ножкой топает и паяцом меня давеча
обличила, — это тоже ангел божий во плоти-с, и справедливо меня
обозвала-с. Пойдемте же, Алексей Федорович, покончить надо-с...
И схватив Алешу за руку, он вывел его из комнаты прямо на улицу.
VII. И НА ЧИСТОМ ВОЗДУХЕ.
— Воздух чистый-с, а в хоромах-то у меня и впрямь не свежо, во всех даже
смыслах. Пройдемте, сударь, шажком. Очень бы хотелось мне вас
заинтересовать-с.
— Я и сам к вам имею одно чрезвычайное дело... — заметил Алеша, — и
только не знаю, как мне начать.
— Как не узнать, что у вас до меня дело-с? Без дела-то вы бы никогда ко
мне и не заглянули. Али в самом деле только жаловаться на мальчика
приходили-с? Так ведь это невероятно-с. А кстати о мальчике-с: я вам там
всего изъяснить не мог-с, а здесь теперь сцену эту вам опишу-с. Видите ли,
мочалка-то была гуще-с, еще всего неделю назад, — я про бороденку мою
говорю-с; это ведь бороденку мою мочалкой прозвали, школьники главное-с.
Ну-с, вот-с, тянет меня тогда ваш братец Дмитрий Федорович за мою
бороденку, вытянул из трактира на площадь, а как раз школьники из школы
выходят, а с ними и Илюша. Как увидал он меня в таком виде-с, — бросился
ко мне: "Папа, кричит, папа!" Хватается за меня, обнимает меня, хочет меня
вырвать, кричит моему обидчику: "Пустите, пустите, это папа мой, папа,
простите его", — так ведь и кричит: "простите"; рученками-то тоже его
схватил, да руку-то ему, эту самую-то руку его, и целует-с... Помню я в ту
минуту, какое у него было личико-с, не забыл-с и не забуду-с!..
— Клянусь, — воскликнул Алеша, — брат вам самым искренним образом, самым
полным, выразит раскаяние, хотя бы даже на коленях на той самой площади...
Я заставлю его, иначе он мне не брат!
— Ага, так это еще в прожекте находится. Не прямо от него, а от
благородства лишь вашего сердца исходит пылкого-с. Так бы и сказали-с. Нет,
уж в таком случае позвольте мне и о высочайшем рыцарском и офицерском
благородстве вашего братца досказать, ибо он его тогда выразил-с. Кончил он
это меня за мочалку тащить, пустил на волю-с: "Ты, говорит, офицер и я
офицер, — если можешь найти секунданта, порядочного человека, то присылай
— дам удовлетворение, хотя бы ты и мерзавец!" Вот что сказал-с. Воистину
рыцарский дух! Удалились мы тогда с Илюшей, а родословная фамильная картина
навеки у Илюши в памяти душевной отпечатлелась. Нет уж где нам дворянами
оставаться-с. Да и посудите сами-с, изволили сами быть сейчас у меня в
хоромах, — что видели-с? Три дамы сидят-с, одна без ног слабоумная, другая
без ног горбатая, а третья с ногами, да слишком уж умная, курсистка-с, в
Петербург снова рвется, там на берегах Невы права женщины русской
отыскивать. Про Илюшу не говорю-с, всего девять лет-с, один как перст, ибо
умри я — и что со всеми этими недрами станется, я только про это одно вас
спрошу-с? А если так, то вызови я его на дуэль, а ну как он меня тотчас же
и убьет, ну что же тогда? С ними-то тогда со всеми что станется-с? Еще хуже
того, если он не убьет-с, а лишь только меня искалечит: работать нельзя, а
рот-то вс¬-таки остается, кто ж его накормит тогда, мой рот, и кто ж их-то
всех тогда накормит-с? Аль Илюшу, вместо школы, милостыню просить высылать
ежедневно ? Так вот что оно для меня значит-с на дуэль-то его вызвать-с,
глупое это слово-с и больше ничего-с.
— Он будет у вас просить прощения, он посреди площади вам в ноги
поклонится, — вскричал опять Алеша с разгоревшимся взором.
— Хотел я его в суд позвать. — продолжал штабс-капитан,-- но разверните
наш кодекс, много ль мне придется удовлетворения за личную обиду мою с
обидчика получить-с? А тут вдруг Аграфена Александровна призывает меня и
кричит: "Думать не смей! Если в суд его позовешь, так подведу так, что
всему свету публично обнаружится, что бил он тебя за твое же мошенничество,
тогда самого тебя под суд упекут". А господь один видит, от кого
мошенничество-то это вышло-с, и по чьему приказу я как мелкая сошка тут
действовал-с, — не по ее ли самой распоряжению, да Федора Павловича? "А к
тому же, прибавляет, навеки тебя прогоню, и ничего ты у меня впредь не
заработаешь. Купцу моему тоже скажу (она его так и называет, старика-то:
купец мой), так и тот тебя сгонит". Вот и думаю, если уж и купец меня
сгонит, то что тогда, у кого заработаю? Ведь они только двое мне и
остались, так как батюшка ваш Федор Павлович не только мне доверять
перестал, по одной посторонней причине-с, но еще сам, заручившись моими
расписками, в суд меня тащить хочет. Вследствие всего сего я и притих-с и
вы недра видели-с. А теперь позвольте спросить: больно он вам пальчик
давеча укусил, Ильюша-то? В хоромах-то я при нем войти в сию подробность не
решился.
— Да, очень больно, и он очень был раздражен. Он мне как Карамазову за вас
отомстил, мне это ясно теперь. Но если бы вы видели, как он с товарищами
школьниками камнями перекидывался? Это очень опасно, они могут его убить,
они дети, глупы, камень летит и может голову проломить.
— Да уж и попало-с, не в голову так в грудь-с, повыше сердца-с, сегодня
удар камнем, синяк-с, пришел плачет, охает, а вот и заболел.
— И знаете, ведь он там сам первый и нападает на всех, он озлился за вас,
они говорят, что он одному мальчику, Красоткину, давеча в бок перочинным
ножиком пырнул...
— Слышал и про это, опасно-с: Красоткин это чиновник здешний, еще может
быть хлопоты выйдут-с...
— Я бы вам советовал, — с жаром продолжал Алеша, — некоторое время не
посылать его вовсе в школу, пока он уймется... и гнев этот в нем пройдет...
— Гнев-с! — подхватил штабс-капитан, — именно гнев-с. В маленьком
существе, а великий гнев-с. Вы этого всего не знаете-с. Позвольте мне
пояснить эту повесть особенно. Дело в том, что после того события все
школьники в школе стали его мочалкой дразнить. Дети в школах народ
безжалостный: порознь ангелы божии, а вместе, особенно в школах, весьма
часто безжалостны. Начали они его дразнить, воспрянул в Илюше благородный
дух. Обыкновенный мальчик, слабый сын, — тот бы смирился, отца своего
застыдился, а этот один против всех восстал за отца. За отца и за истину-с,
за правду-с. Ибо, что он тогда вынес, как вашему братцу руки целовал и
кричал ему: "Простите папочку, простите папочку", — то это только бог один
знает да я-с. И вот так-то детки наши — то-есть не ваши, а наши-с, детки
презренных, но благородных нищих-с, правду на земле еще в девять лет отроду
узнают-с. Богатым где: те всю жизнь такой глубины не исследуют, а мой
Илюшка в ту самую минуту на площади-то-с, как руки-то его целовал, в ту
самую минуту всю истину произошел-с. Вошла в него эта истина-с и пришибла
его навеки-с, — горячо и опять как бы в исступлении произнес штабс-капитан
и при этом ударил правым своим кулаком в левую ладонь, как бы желая наяву
выразить, как пришибла его Илюшу "истина". — В тот самый день он у меня в
лихорадке был-с, всю ночь бредил. Весь тот день мало со мной говорил,
совсем молчал даже, только заметил я: глядит, глядит на меня из угла, а вс¬
больше к окну припадает и делает вид, будто бы уроки учит, а вижу я, что не
уроки у него на уме. На другой день я выпил-с и многого не помню-с, грешный
человек, с горя-с. Маменька тоже тут плакать начала-с, — маменьку-то я
очень люблю-с, — ну с горя и клюкнул, на последние-с. Вы, сударь, не
презирайте меня: в России пьяные люди у нас самые добрые. Самые добрые люди
у нас и самые пьяные. Лежу это я и Илюшу в тот день не очень запомнил, а в
тот-то именно день мальчишки и подняли его на смех в школе с утра-с:
"Мочалка, кричат ему, отца твоего за мочалку из трактира тащили, а ты подле
бежал и прощения просил". На третий это день пришел он опять из школы,
смотрю — лица на нем нет, побледнел. Что ты, говорю? Молчит. Ну в
хоромах-то нечего было разговаривать, а то сейчас маменька и девицы участие
примут, — девицы-то к тому же вс¬ уже узнали, даже еще в первый день.
Варвара-то Николавна уже стала ворчать: "Шуты, паяцы, разве может у вас что
разумное быть?" — Так точно, говорю, Варвара Николавна, разве может у нас
что разумное быть? Тем на тот раз и отделался. Вот-с к вечеру я и вывел
мальчика погулять. А мы с ним, надо вам знать-с, каждый вечер и допрежь
того гулять выходили, ровно по тому самому пути, по которому с вами теперь
идем. от самой нашей калитки до вон того камня большущего, который вон там
на дороге сиротой лежит у плетня, и где выгон городской начинается: место
пустынное и прекрасное-с. Идем мы с Илюшей, ручка его в моей руке, по
обыкновению; махонькая у него ручка, пальчики тоненькие, холодненькие, --
грудкой ведь он у меня страдает. — "Папа, говорит, папа!" — Чт[OACUTE],
говорю ему — глазенки, вижу, у него сверкают. — "Папа, как он тебя тогда,
папа!" — Что делать, Илюша, говорю. — "Не мирись с ним, папа, не мирись.
Школьники говорят, что он тебе десять рублей за это дал". — Нет, говорю,
Илюша, я денег от него не возьму теперь ни за что. Так он и затрясся весь,
схватил мою руку в свои обе ручки, опять целует. — "Папа, говорит, папа,
вызови его на дуэль, в школе дразнят, что ты трус и не вызовешь его на
дуэль, а десять рублей у него возьмешь". — На дуэль, Илюша, мне нельзя его
вызвать, отвечаю я, и излагаю ему вкратце вс¬ то, что и вам на сей счет
изложил. Выслушал он: — "Папа, говорит, папа. вс¬-таки не мирись: я
вырасту, я вызову его сам и убью его!" Глазенки-то сверкают и горят. Ну,
при всем том ведь я и отец, надобно ж было ему слова правды сказать:
грешно, говорю я ему, убивать, хотя бы и на поединке. — "Папа, говорит,
папа, я его повалю как большой буду, я ему саблю выбью своею саблей,
брошусь на него, повалю его, замахнусь на него саблей и скажу ему: мог бы
тебя сейчас убить, но прощаю тебя, вот тебе!" — Видите, видите, сударь,
какой процессик в головке-то его произошел в эти два дня, это он день и
ночь об этом именно мщении с саблей думал и ночью должно быть об этом
бредил-с. Только стал он из школы приходить больно битый, это третьего дня
я вс¬ узнал, и вы правы-с; больше уж в школу эту я его не пошлю-с. Узнаю я,
что он против всего класса один идет и всех сам вызывает, сам озлился,
сердце в нем зажглось, — испугался я тогда за него. Опять ходим гуляем. --
"Папа, спрашивает, папа, ведь богатые всех сильнее на свете?" — Да,
говорю, Илюша, нет на свете сильнее богатого. — "Папа, говорит, я
разбогатею, я в офицеры пойду и всех разобью, меня царь наградит, я приеду
и тогда никто не посмеет"... Потом помолчал да и говорит, — губенки-то у
него вс¬ попрежнему вздрагивают. — "Папа, говорит, какой это нехороший
город наш, папа!" — Да, говорю, Илюшечка, не очень-таки хорош наш город.
— "Папа, переедем в другой город, в хороший, говорит, город, где про нас и
не знают". — Переедем, говорю, переедем, Илюша, — вот только денег
скоплю. Обрадовался я случаю отвлечь его от мыслей темных, и стали мы
мечтать с ним, как мы в другой город переедем, лошадку свою купим, да
тележку. Маменьку да сестриц усадим, закроем их, а сами сбоку пойдем,
изредка тебя подсажу, а я тут подле пойду, потому лошадку свою поберечь
надо, не всем же садиться, так и отправимся. Восхитился он этим, а главное,
что своя лошадка будет и сам на ней поедет. А уж известно, что русский
мальчик так и родится вместе с лошадкой. Болтали мы долго, слава богу,
думаю, развлек я его, утешил. Это третьего дня вечером было, а вчера
вечером уже другое оказалось. Опять он утром в эту школу пошел, мрачный
вернулся, очень уж мрачен. Вечером взял я его за ручку, вывел гулять,
молчит, не говорит. Ветерок тогда начался, солнце затмилось, осенью
повеяло, да и смеркалось уж, — идем, обоим нам грустно. — Ну, мальчик,
как же мы, говорю, с тобой в дорогу-то соберемся, — думаю на вчерашний-то
разговор навести. Молчит. Только пальчики его, слышу, в моей руке
вздрогнули. Э, думаю, плохо, новое есть. Дошли мы вот как теперь до этого
самого камня, сел я на камень этот, а на небесах вс¬ змеи запущены, гудят и
трещат, змеев тридцать видно. Ведь ныне змеиный сезон-с. Вот, говорю,
Илюша, пора бы и нам змеек прошлогодний запустить. Починю-ка я его, где он
у тебя там спрятан? Молчит мой мальчик, глядит в сторону, стоит ко мне
боком. А тут ветер вдруг загудел, понесло песком... Бросился он вдруг к
...Закладка в соц.сетях
