Жанр: Классика
Бесы
...десь, теперь, какоенибудь
заседание, или, просто, мы собрание обыкновенных смертных, пришедших в
гости? Спрашиваю более для порядку и чтобы не находиться в неведении.
"Хитрый" вопрос произвел впечатление; все переглянулись, каждый как бы ожидая один
от другого ответа, и вдруг все как по команде обратили взгляды на Верховенского и
Ставрогина.
- Я просто предлагаю вотировать ответ на вопрос: "заседание мы или нет?" - проговорила
m-me Виргинская.
- Совершенно присоединяюсь к предложению, - отозвался Липутин, - хотя оно и
несколько неопределенно.
- И я присоединяюсь, и я, - послышались голоса.
- И мне кажется действительно будет более порядку, - скрепил Виргинский.
- Итак на голоса! - объявила хозяйка. - Лямшин, прошу вас, сядьте за фортепьяно: вы и
оттуда можете подать ваш голос, когда начнут вотировать.
- Опять! - крикнул Лямшин; - довольно я вам барабанил.
- Я вас прошу настойчиво, сядьте играть; вы не хотите быть полезным делу?
- Да уверяю же вас, Арина Прохоровна, что никто не подслушивает. Одна ваша фантазия.
Да и окна высоки, да и кто тут поймет что-нибудь, если б и подслушивал.
- Мы и сами-то не понимаем в чем дело, - проворчал чей-то голос.
- А я вам говорю, что предосторожность всегда необходима. Я на случай, если бы
шпионы, - обратилась она с толкованием к Верховенскому, - пусть услышат с улицы, что у
нас именины и музыка.
- Э, чорт! - выругался Лямшин, сел за фортепиано и начал барабанить вальс, зря и чуть не
кулаками стуча по клавишам.
- Тем, кто желает, чтобы было заседание, я предлагаю поднять правую руку вверх, -
предложила m-me Виргинская.
Одни подняли, другие нет. Были и такие, что подняли и опять взяли назад. Взяли назад и
опять подняли.
- Фу, чорт! я ничего не понял, - крикнул один офицер.
- И я не понимаю, - крикнул другой.
- Нет, я понимаю, - крикнул третий, - если да, то руку вверх.
- Да что да-то значит?
- Значит, заседание.
- Нет, не заседание.
- Я вотировал заседание, - крикнул гимназист, обращаясь к m-me Виргинской.
- Так зачем же вы руку не подняли?
- Я всё на вас смотрел, вы не подняли, так и я не поднял.
- Как глупо, я потому, что я предлагала, потому и не подняла. Господа, предлагаю вновь
обратно: кто хочет заседание, пусть сидит и не подымает руки, а кто не хочет, тот пусть
подымет правую руку.
- Кто не хочет? - переспросил гимназист.
- Да вы это нарочно, что ли? - крикнула в гневе m-me Виргинская.
- Нет-с, позвольте, кто хочет или кто не хочет, потому что это надо точнее определить? -
раздались два-три голоса.
- Кто не хочет, не хочет.
- Ну да, но что надо делать, подымать или не подымать, если не хочет? - крикнул офицер.
- Эх, к конституции-то мы еще не привыкли! - заметил майор.
- Господин Лямшин, сделайте одолжение, вы так стучите, никто не может расслышать, -
заметил хромой учитель.
- Да ей богу же, Арина Прохоровна, никто не подслушивает, - вскочил Лямшин. - Да не
хочу же играть! Я к вам в гости пришел, а не барабанить!
- Господа, - предложил Виргинский, - отвечайте все голосом: заседание мы или нет?
- Заседание, заседание! - раздалось со всех сторон.
- А если так, то нечего и вотировать, довольно. Довольны ли вы, господа, надо ли еще
вотировать?
- Не надо, не надо, поняли!
- Может быть, кто не хочет заседания?
- Нет, нет, все хотим.
- Да что такое заседание? - крикнул голос. Ему не ответили.
- Надо выбрать президента, - крикнули с разных сторон.
- Хозяина, разумеется, хозяина!
- Господа, коли так, - начал выбранный Виргинский, - то я предлагаю давешнее
первоначальное мое предложение: если бы кто пожелал начать о чем-нибудь более
идущем к делу, или имеет что заявить, то пусть приступит, не теряя времени.
Общее молчание. Взгляды всех вновь обратились на Ставрогина и Верховенского.
- Верховенский, вы не имеете ничего заявить? - прямо спросила хозяйка.
- Ровно ничего, - потянулся он зевая на стуле. - Я, впрочем, желал бы рюмку коньяку.
- Ставрогин, вы не желаете?
- Благодарю, я не пью.
- Я говорю, желаете вы говорить или нет, а не про коньяк.
- Говорить, об чем? Нет, не желаю.
- Вам принесут коньяку, - ответила она Верховенскому. Поднялась студентка. Она уже
несколько раз подвскакивала.
- Я приехала заявить о страданиях несчастных студентов и о возбуждении их повсеместно
к протесту...
Но она осеклась: на другом конце стола явился уже другой конкурент, и все взоры
обратились к нему. Длинноухий Шигалев с мрачным и угрюмым видом медленно
поднялся с своего места и меланхолически положил толстую и чрезвычайно мелко
исписанную тетрадь на стол. Он не садился и молчал. Многие с замешательством
смотрели на тетрадь, но Липутин, Виргинский и хромой учитель были, казалось, чем-то
довольны.
- Прошу слова, - угрюмо, но твердо заявил Шигалев.
- Имеете, - разрешил Виргинский. Оратор сел, помолчал с полминуты и произнес важным
голосом:
- Господа...
- Вот коньяк! - брезгливо и презрительно отрубила родственница, разливавшая чай,
уходившая за коньяком, и ставя его теперь пред Верховенским вместе с рюмкой, которую
принесла в пальцах, без подноса и без тарелки.
Прерванный оратор с достоинством приостановился.
- Ничего, продолжайте, я не слушаю, - крикнул Верховенский, наливая себе рюмку.
- Господа, обращаясь к вашему вниманию, - начал вновь Шигалев, - и, как увидите ниже,
испрашивая вашей помощи в пункте первостепенной важности, я должен произнести
предисловие.
- Арина Прохоровна, нет у вас ножниц? - спросил вдруг Петр Степанович.
- Зачем вам ножниц? - выпучила та на него глаза.
- Забыл ногти обстричь, три дня собираюсь, - промолвил он, безмятежно рассматривая
свои длинные и нечистые ногти.
Арина Прохоровна вспыхнула, но девице Виргинской как бы что-то понравилось.
- Кажется, я их здесь, на окне давеча видела, - встала она из-за стола, пошла отыскала
ножницы и тотчас же принесла с собой. Петр Степанович даже не посмотрел на нее, взял
ножницы и начал возиться с ними. Арина Прохоровна поняла, что это реальный прием, и
устыдилась своей обидчивости. Собрание переглядывалось молча. Хромой учитель злобно
и завистливо наблюдал Верховенского. Шигалев стал продолжать:
- Посвятив мою энергию на изучение вопроса о социальном устройстве будущего
общества, которым заменится настоящее, я пришел к убеждению, что все созидатели
социальных систем, с древнейших времен до нашего 187... года, были мечтатели,
сказочники, глупцы, противоречившие себе, ничего ровно не понимавшие в естественной
науке, и в том странном животном, которое называется человеком. Платон, Руссо, Фурье,
колонны из алюминия, всё это годится разве для воробьев, а не для общества
человеческого. Но так как будущая общественная форма необходима именно теперь, когда
все мы наконец собираемся действовать, чтоб уже более не задумываться, то я к
предлагаю собственную мою систему устройства мира. Вот она! - стукнул он по тетради. -
Я хотел изложить собранию мою книгу по возможности в сокращенном виде; но вижу,
что потребуется еще прибавить множество изустных разъяснений, а потому всё
изложение потребует по крайней мере десяти вечеров, по числу глав моей книги.
(Послышался смех.) Кроме того объявляю заранее, что система моя не окончена. (Смех
опять.) Я запутался в собственных данных: и мое заключение в прямом противоречии с
первоначальной идеей, из которой я выхожу. Выходя из безграничной свободы, я
заключаю безграничным деспотизмом. Прибавлю однако ж, что кроме моего разрешения
общественной формулы не может быть никакого.
Смех разрастался сильней и сильней, но смеялись более молодые и так-сказать мало
посвященные гости. На лицах хозяйки, Липутина и хромого учителя выразилась некоторая
досада.
- Если вы сами не сумели слепить свою систему и пришли к отчаянию, то нам-то тут чего
делать? - осторожно заметил один офицер.
- Вы правы, господин служащий офицер, - резко оборотился к нему Шигалев, - и всего
более тем, что употребили слово отчаяние. Да, я приходил к отчаянию; тем не менее всё,
что изложено в моей книге, - незаменимо, и другого выхода нет; никто ничего не
выдумает. И потому спешу, не теряя времени, пригласить всё общество, по выслушании
моей книги в продолжение десяти вечеров, заявить свое мнение. Если же члены не
захотят меня слушать, то разойдемся в самом начале, - мужчины чтобы заняться
государственною службой, женщины в свои кухни, потому что, отвергнув книгу мою,
другого выхода они не найдут. Ни-ка-кого! Упустив же время, повредят себе, так как
потом неминуемо к тому же воротятся.
Началось движение: "Что он, помешанный что ли?" раздались голоса.
- Значит, всё дело в отчаянии Шигалева, - заключил Лямшин, - а насущный вопрос в том:
быть или не быть ему в отчаянии?
- Близость Шигалева к отчаянию есть вопрос личный, - заявил гимназист.
- Я предлагаю вотировать, на сколько отчаяние Шигалева касается общего дела, а с тем
вместе, стоит ли слушать его или нет? - весело решил офицер.
- Тут не то-с, - ввязался наконец хромой. Вообще он говорил с некоторой, как бы
насмешливою улыбкой, так что пожалуй трудно было и разобрать, искренно он говорит
или шутит. - Тут, господа, не то-с. Г. Шигалев слишком серьезно предан своей задаче и
притом слишком скромен. Мне книга его известна. Он предлагает, в виде конечного
разрешения вопроса - разделение человечества на две неравные части. Одна десятая доля
получает свободу личности и безграничное право над остальными девятью десятыми. Те
же должны потерять личность и обратиться в роде как в стадо и при безграничном
повиновении достигнуть рядом перерождений первобытной невинности, в роде как бы
первобытного рая, хотя впрочем и будут работать. Меры, предлагаемые автором для
отнятия у девяти десятых человечества воли и переделки его в стадо, посредством
перевоспитания целых поколений, -весьма замечательны, основаны на естественных
данных и очень логичны. Можно не согласиться с иными выводами, но в уме и в знаниях
автора усумниться трудно. Жаль, что условие десяти вечеров совершенно несовместимо с
обстоятельствами, а то бы мы могли услышать много любопытного.
- Неужели вы серьезно? - обратилась к хромому m-me Виргинская, в некоторой даже
тревоге. - Если этот человек, не зная куда деваться с людьми, обращает их девять десятых
в рабство? Я давно подозревала его.
- То-есть вы про вашего братца? - спросил хромой.
- Родство? Вы смеетесь надо мною или нет?
- И кроме того работать на аристократов и повиноваться им как богам, это подлость! -
яростно заметила студентка.
- Я предлагаю не подлость, а рай, земной рай, и другого на земле быть не может, - властно
заключил Шигалев.
- А я бы вместо рая, - вскричал Лямшин, - взял бы этих девять десятых человечества, если
уж некуда с ними деваться, и взорвал их на воздух, а оставил бы только кучку людей
образованных, которые и начали бы жить-поживать по-ученому.
- Так может говорить только шут! - вспыхнула студентка.
- Он шут, но полезен, - шепнула ей m-me Виргинская.
- И может быть это было бы самым лучшим разрешением задачи! - горячо оборотился
Шигалев к Лямшину; - вы конечно и не знаете, какую глубокую вещь удалось вам сказать,
господин веселый человек. Но так как ваша идея почти невыполнима, то и надо
ограничиться земным раем, если уж так это назвали.
- Однако порядочный вздор! - как бы вырвалось у Верховенского. Впрочем он,
совершенно равнодушно и не подымая глаз, продолжал обстригать свои ногти.
- Почему же вздор-с? - тотчас же подхватил хромой, как будто так и ждал от него первого
слова, чтобы вцепиться. - Почему же именно вздор? Г. Шигалев отчасти фанатик
человеколюбия; но вспомните, что у Фурье, у Кабета особенно и даже у самого Прудона
есть множество самых деспотических и самых фантастических предрешений вопроса. Г.
Шигалев даже может быть гораздо трезвее их разрешает дело. Уверяю вас, что, прочитав
книгу его, почти невозможно не согласиться с иными вещами. Он, может быть, менее всех
удалился от реализма, и его земной рай - есть почти настоящий, тот самый, о потере
которого вздыхает человечество, если только он когда-нибудь существовал.
- Ну я так и знал, что нарвусь, - пробормотал опять Верховенский.
- Позвольте-с, - вскипал всё более и более хромой, -разговоры и суждения о будущем
социальном устройстве - почти настоятельная необходимость всех мыслящих
современных людей. Герцен всю жизнь только о том и заботился. Белинский, как мне
достоверно известно, проводил целые вечера с своими друзьями, дебатируя и предрешая
заранее даже самые мелкие так-сказать кухонные подробности в будущем социальном
устройстве.
- Даже с ума сходят иные, - вдруг заметил майор.
- Всё-таки хоть до чего-нибудь договориться можно, чем сидеть и молчать в виде
диктаторов, - прошипел Липутин, как бы осмеливаясь наконец начать нападение.
- Я не про Шигалева сказал, что вздор, - промямлил Верховенский. - Видите, господа, -
приподнял он капельку глаза, - по-моему, все эти книги, Фурье, Кабеты, все эти "права на
работу", Шигалевщина - всё это в роде романов, которых можно написать сто тысяч.
Эстетическое препровождение времени. Я понимаю, что вам здесь в городишке скучно,
вы и бросаетесь на писанную бумагу.
- Позвольте-с, - задергался на стуле хромой, - мы хоть и провинциалы и уж конечно
достойны тем сожаления, но однако же знаем, что на свете покамест ничего такого
нового не случилось, о чем бы нам плакать, что проглядели. Нам вот предлагают, чрез
разные подкидные листки иностранной фактуры, сомкнуться и завести кучки с
единственною целию всеобщего разрушения, под тем предлогом, что как мир ни лечи, всё
не вылечишь, а срезав радикально сто миллионов голов и тем облегчив себя, можно
вернее перескочить через канавку. Мысль прекрасная, без сомнения, но по крайней мере
столь же несовместимая с действительностию, как и "Шигалевщина", о которой вы сейчас
отнеслись так презрительно.
- Ну да я не для рассуждений приехал, - промахнулся значительным словцом
Верховенский и, как бы вовсе не замечая своего промаха, - подвинул к себе свечу, чтобы
было светлее.
- Жаль-с, очень жаль, что не для рассуждений приехали, и очень жаль, что вы так теперь
заняты своим туалетом.
- А чего вам мой туалет?
- Сто миллионов голов так же трудно осуществить как и переделать мир пропагандой.
Даже может быть и труднее, особенно если в России, - рискнул опять Липутин.
- На Россию-то теперь и надеются, - проговорил офицер.
- Слышали мы и о том, что надеются, - подхватил хромой. - Нам известно, что на наше
прекрасное отечество обращен таинственный index, как на страну наиболее способную к
исполнению великой задачи. Только вот что-с: в случае постепенного разрешения задачи
пропагандой я хоть что-нибудь лично выигрываю, ну хоть приятно поболтаю, а от
начальства так и чин получу за услуги социальному делу. А во втором, в быстром-то
разрешении посредством ста миллионов голов, мне-то собственно какая будет награда?
Начнешь пропагандировать, так еще пожалуй язык отрежут.
- Вам непременно отрежут, - сказать Верховенский.
- Видите-с. А так как при самых благоприятных обстоятельствах раньше пятидесяти лет,
ну тридцати, такую резню не докончишь, потому что ведь не бараны же те-то, пожалуй я
не дадут себя резать, - то не лучше ли, собравши свой скарб, переселиться куда-нибудь за
тихие моря на тихие острова я закрыть там свои глаза безмятежно? Поверьте-с, - постучал
он значительно пальцем по столу, - вы только эмиграцию такою пропагандой вызовете, а
более ничего-с!
Он закончил видимо торжествуя. Это была сильная губернская голова. Липутин коварно
улыбался, Виргинский слушал несколько уныло, остальные все с чрезвычайным
вниманием следили за спором, особенно дамы и офицеры. Все понимали, что агента ста
миллионов голов приперли к стене, и ждали, что из этого выйдет.
- Это вы впрочем хорошо сказали, - еще равнодушнее чем прежде, даже как бы со скукой
промямлил Верховенский. - Эмигрировать - мысль хорошая. Но всё-таки, если несмотря
на все явные невыгоды, которые вы предчувствуете, солдат на общее дело является всё
больше и больше с каждым днем, то и без вас обойдется. Тут, батюшка, новая религия
идет взамен старой, оттого так много солдат и является, и дело это крупное. А вы
эмигрируйте! И знаете, я вам советую в Дрезден, а не на тихие острова. Во-первых, это
город, никогда не видавший никакой эпидемии, а так как вы человек развитый, то
наверно смерти боитесь, во-вторых, близко от русской границы, так что можно скорее
получать из любезного отечества доходы; в-третьих, заключает в себе так-называемые
сокровища искусств, а вы человек эстетический, бывший учитель словесности, кажется;
ну и наконец, заключает в себе свою собственную карманную Швейцарию - это уж для
поэтических вдохновений, потому наверно стишки пописываете. Одним словом, клад в
табатерке!
Произошло движение; особенно офицеры зашевелились. Еще мгновение, и все бы разом
заговорили. Но хромой раздражительно накинулся на приманку:
- Нет-с, мы еще, может быть, и не уедем от общего дела! Это надо понимать-с...
- Как так, вы разве пошли бы в пятерку, если б я вам предложил? - брякнул вдруг
Верховенский и положил ножницы на стол.
Все как бы вздрогнули. Загадочный человек слишком вдруг раскрылся. Даже прямо про
"пятерку" заговорил.
- Всякий чувствует себя честным человеком и не уклонится от общего дела, - закривился
хромой, - но...
- Нет-с, тут уж дело не в но, - властно и резко перебил Верховенский: - Я объявляю,
господа, что мне нужен прямой ответ. Я слишком понимаю, что я, прибыв сюда и собрав
вас сам вместе, обязан вам объяснениями (опять неожиданное раскрытие), но я не могу
дать никаких, прежде чем не узнаю, какого образа мыслей вы держитесь. Минуя
разговоры - потому что не тридцать же лет опять болтать, как болтали до сих пор
тридцать лет, - я вас спрашиваю, что вам милее: медленный ли путь, состоящий в
сочинении социальных романов и в канцелярском предрешении судеб человеческих на
тысячи лет вперед на бумаге, тогда как деспотизм тем временем будет глотать жареные
куски, которые вам сами в рот летят, и которые вы мимо рта пропускаете, или вы
держитесь решения скорого, в чем бы оно ни состояло, но которое наконец развяжет руки
и даст человечеству на просторе самому социально устроиться и уже на деле, а не на
бумаге? Кричат: "Сто миллионов голов", это, может быть, еще и метафора, но чего их
бояться, если при медленных бумажных мечтаниях деспотизм в какие-нибудь во сто лет
съест не сто, а пятьсот миллионов голов? Заметьте еще, что неизлечимый больной всё
равно не вылечится, какие бы ни прописывали ему на бумаге рецепты, а напротив, если
промедлить, до того загниет, что и нас заразит, перепортит все свежие силы, на которые
теперь еще можно рассчитывать, так что мы все наконец провалимся. Я согласен
совершенно, что либерально и красноречиво болтать чрезвычайно приятно, а действовать
немного кусается... Ну да впрочем я говорить не умею; я прибыл сюда с сообщениями, а
потому прошу всю почтенную компанию не то что вотировать, а прямо и просто заявить,
что вам веселее: черепаший ли ход в болоте, или на всех парах через болото?
- Я положительно за ход на парах! - крикнул в восторге гимназист.
- Я тоже, - отозвался Лямшин.
- В выборе, разумеется, нет сомнения, - пробормотал один офицер, за ним другой, за ним
еще кто-то. Главное, всех поразило, что Верховенский с "сообщениями" и сам обещал
сейчас говорить.
- Господа, я вижу, что почти все решают в духе прокламаций, - проговорил он, озирая
общество.
- Все, все, - раздалось большинство голосов.
- Я, признаюсь, более принадлежу к решению гуманному, - проговорил майор, - но так
как уж все, то и я со всеми.
- Выходит, стало быть, что и вы не противоречите? - обратился Верховенский к хромому.
- Я не то чтобы... - покраснел было несколько тот, - но я если и согласен теперь со всеми,
то единственно, чтобы не нарушить...
- Вот вы все таковы! Полгода спорить готов для либерального красноречия, а кончит ведь
тем, что вотирует со всеми! Господа, рассудите однако, правда ли, что вы все готовы?
(К чему готовы? - вопрос неопределенный, но ужасно заманчивый.)
- Конечно, все... - раздались заявления. Все впрочем поглядывали друг на друга.
- А, может, потом и обидитесь, что скоро согласились? Ведь это почти всегда так у вас
бывает.
Заволновались в различном смысле, очень заволновались. Хромой налетел на
Верховенского.
- Позвольте вам однако заметить, что ответы на подобные вопросы обусловливаются.
Если мы и дали решение, то заметьте, что всё-таки вопрос, заданный таким странным
образом...
- Каким странным образом?
- Таким, что подобные вопросы не так задаются.
- Научите пожалуста. А знаете, я так ведь и уверен был, что вы первый обидитесь.
- Вы из нас вытянули ответ на готовность к немедленному действию, а какие однако же
права вы имели так поступать? Какие полномочия, чтобы задавать такие вопросы?
- Так вы об этом раньше бы догадались спросить! Зачем же вы отвечали? Согласились да
и спохватились.
- А по-моему, легкомысленная откровенность вашего главного вопроса дает мне мысль,
что вы вовсе не имеете ни полномочий, ни прав, а лишь от себя любопытствовали.
- Да вы про что, про что? - вскричал Верховенский, как бы начиная очень тревожиться.
- А про то, что аффилиации, какие бы ни были, делаются по крайней мере глаз-на-глаз, а
не в незнакомом обществе двадцати человек! - брякнул хромой. Он высказался весь, но
уже слишком был раздражен. Верховенский быстро оборотился к обществу с отлично
подделанным встревоженным видом.
- Господа, считаю долгом всем объявить, что всё это глупости и разговор наш далеко
зашел. Я еще ровно никого не аффильировал, и никто про меня не имеет права сказать,
что я аффильирую, а мы просто говорили о мнениях. Так ли? Но так или этак, а вы меня
очень тревожите, - повернулся он опять к хромому: - я никак не думал, что здесь о таких
почти невинных вещах надо говорить глаз-на-глаз. Или вы боитесь доноса? Неужели
между нами может заключаться теперь доносчик?
Волнение началось чрезвычайное; все заговорили.
- Господа, если бы так, - продолжал Верховенский, - то ведь всех более компрометировал
себя я, а потому предложу ответить на один вопрос, разумеется, если захотите. Вся ваша
полная воля.
- Какой вопрос? какой вопрос? - загалдели все.
- А такой вопрос, что после него станет ясно: оставаться нам вместе или молча разобрать
наши шапки и разойтись в свои стороны.
- Вопрос, вопрос?
- Если бы каждый из нас знал о замышленном политическом убийстве, то пошел ли бы он
донести, предвидя все последствия, или остался бы дома, ожидая событий? Тут взгляды
могут быть разные. Ответ на вопрос скажет ясно - разойтись нам или оставаться вместе и
уже далеко не на один этот вечер. Позвольте обратиться к вам первому, - обернулся он к
хромому.
- Почему же ко мне первому?
- Потому что вы всё и начали. Сделайте одолжение, не уклоняйтесь, ловкость тут не
поможет. Но впрочем как хотите; ваша полная воля.
- Извините, но подобный вопрос даже обиден.
- Нет уж, нельзя ли поточнее.
- Агентом тайной полиции никогда не бывал-с, - скривился тот еще более.
- Сделайте одолжение, точнее, не задерживайте.
Хромой до того озлился, что даже перестал отвечать. Молча злобным взглядом из-под
очков в упор смотрел он на истязателя.
- Да или нет? Донесли бы или не донесли? - крикнул Верховенский.
- Разумеется, не донесу! - крикнул вдвое сильнее хромой.
- И никто не донесет, разумеется, не донесет, - послышались многие голоса.
- Позвольте обратиться к вам, господин майор, донесли бы вы или не донесли? -
продолжал Верховенский. - И заметьте, я нарочно к вам обращаюсь.
- Не донесу-с.
- Ну, а если бы вы знали, что кто-нибудь хочет убить и ограбить другого, обыкновенного
смертного, ведь вы бы донесли, предуведомили?
- Конечно-с, но ведь это гражданский случай, а тут донос политический. Агентом тайной
полиции не бывал-с.
- Да и никто здесь не бывал, - послышались опять голоса. - Напрасный вопрос. У всех
один ответ. Здесь не доносчики!
- Отчего встает этот господин? - крикнула студентка.
- Это Шатов. Отчего вы встали, Шатов? - крикнула хозяйка.
Шатов встал действительно; он держал свою шапку в руке и смотрел на Верховенского.
Казалось, он хотел ему что-то сказать, но колебался. Лицо его было бледно и злобно, но
он выдержал, не проговорил ни слова и молча пошел вон из комнаты.
- Шатов, ведь это для вас же невыгодно! - загадочно крикнул ему вслед Верховенский.
- Зато тебе выгодно, как шпиону и подлецу! - прокричал ему в дверях Шатов и вышел
совсем.
Опять крики и восклицания.
- Вот она проба-то! - крикнул голос.
- Пригодилась! - крикнул другой.
- Не поздно ли пригодилась-то? - заметил третий.
- Кто его приглашал? - Кто принял? - Кто таков? - Кто такой Шатов? - Донесет или не
донесет? - сыпались вопросы.
- Если бы доносчик, он бы прикинулся, а то он наплевал да и вышел, - заметил кто-то.
- Вот и Ставрогин встает, Ставрогин тоже не отвечал на вопрос, - крикнула студентка.
Ставрогин действительно встал, а с ним вместе с другого конца стола поднялся и
Кириллов.
- Позвольте, господин Ставрогин, - резко обратилась к нему хозяйка, - мы все здесь
ответили на вопрос, между тем как вы молча уходите?
- Я не вижу надобности отвечать на вопрос, который вас интересует, - пробормотал
Ставрогин.
- Но мы себя компрометировали, а вы нет, - закричало несколько голосов.
- А мне какое дело, что вы себя компрометировали? - засмеялся Ставрогин, но глаза его
сверкали.
- Как какое дело? Как какое дело? - раздались восклицания. Многие вскочили со стульев.
- Позвольте, господа, позвольте, - кричал хромой, - ведь и господин Верховенский не
отвечал на вопрос, а только его задавал.
Замечание произвело эффект поразительный. Все переглянулись. Ставрогин громко
засмеялся в глаза хромому и вышел, а за ним Кириллов. Верховенский выбежал вслед за
ними в переднюю.
- Что вы со мной делаете? - пролепетал он, схватив Ставрогина за руку и изо всей силы
стиснув ее в своей. Тот молча вырвал руку.
- Будьте сейчас у Кириллова, я приду... Мне необходимо, необходимо!
- Мне нет необходимости, - отрезал Ставрогин.
- Ставрогин будет, - покончил Кириллов. - Ставрогин, вам е
...Закладка в соц.сетях
