Жанр: Классика
Рассказы
...я палочка, отнюдь не предназначенная для опоры, в руках
Хлестакова превращалась в волшебный жезл.
Иван Александрович стоял у самого ведра, спиной к торговке, и через
плечо заглядывал.
Тросточка за спиной Хлестакова пришла в виртуозное вращение. Баба
глазела на быстро мелькающий конец трости, и вдруг глаза ее наполнились
чрезвычайным удивлением.
Волшебная трость Ивана Александровича, откинув край промасленного
одеяла, быстро исчезла в ведре и сейчас же показалась обратно, унизанная
двумя дымящимися пирожками.
Глаза торговки выпучились, как будто хотели выстрелить. Раздался бабий
визг.
Иван Александрович почувствовал, как его что-то рвануло назад, но он
сделал последнее усилие и, вырвав трость, помчался по улице, а в спину ему
неслось:
- Прощелыга ты, а не барин...
- А вот он-то и есть этот чиновник, о котором изволили получить
нотицию, - настаивал Бобчинский в гостиной городничего и громко, так, чтобы
его слышали все, выкрикнул самое страшное слово.
- Ин-ког-ни-то.
А Добчинский добавил:
- Ревизор.
Городничий в страхе отмахивался от них. А Бобчинский продолжал упорно
настаивать, наскакивая на городничего:
- Он, он, ей-богу, он... Такой наблюдательный: все осмотрел...
Вот когда городничий услышал слово "наблюдательный", здесь он смутился.
- Где же он там живет?
Добчинский, стараясь обогнать своего приятеля, успел сообщить:
- В пятом номере под лестницей.
- А давно он здесь?
Приятели разом:
- Две недели.
Городничий обмер и про себя вспомнил все художества за эти две недели.
- В эти две недели высечена унтер-офицерская вдова. Арестантам не
выдавали провизии. На улицах кабак.
Бобчинский, возбужденный и развязный, ходил по комнате. Он сейчас в
апогее своего величия. Он как будто вырос, и даже трудно постороннему
человеку определить, кто сейчас на социальной лестнице из всех
присутствующих мог бы сравниться с ним. Разве только Петр Иванович
Добчинский, но и здесь Бобчинский опередил его.
Подойдя к окну, Бобчинский сначала застыл, потом всеми частями своего
короткого тела выразительно протанцевал танец призыва, и все чиновники,
забывая табель о рангах, бросились к окну, налетая друг на друга. В окно они
увидели:
...на противоположной стороне стоял молодой человек, одетый
петербургским франтом. Это был Иван Александрович Хлестаков.
Он на минуту задержался в своем голодном шествии по улицам уездного
города около дома городничего: покрутил головкой, понюхал воздух и медленно
направился дальше. Ему даже невдомек, что произошло в доме, на который он
изволил только мельком взглянуть.
Чиновники страшно переполошились. Городничий наспех одевался и в
сопровождении пяти полицейских выбежал из дома.
Сообразив, куда мог пойти Хлестаков, городничий со свитой двинулся за
ним. Рядом шли дрожки, в которые уже успели сесть Петры Ивановичи, и все это
шло осторожно по следам Хлестакова.
И когда Иван Александрович только еще подумал повернуть в сторону
моста, городничий подмигнул кому-то из свиты, каланча, покрытая полицейской
шапкой, качнулась, подошла к Антону Антоновичу и получила приказание:
- Беги скорей и встань на мосту для благоустройства.
Игнорируя заборы и всяческие препятствия, полицейский-каланча шагал
прямо через них, кратчайшим путем пробираясь к цели.
Когда Хлестаков подходил к мосту, совершенно неожиданно перед его
глазами как бы из-под земли выросло нечто, чего не заметить нельзя.
Иван Александрович растерялся, но каланча-полицейский приложил руку к
шапке, что означало отдавание чести, и улыбнулся преданной, располагающей
улыбкой. Иван Александрович в свою очередь пытался выжать на своем лице
ответную улыбку. Прошел мимо полицейского и, стараясь не оглядываться,
быстро повернул за угол.
И когда Хлестаков, перепуганный полицейским, быстро побежал по улице,
из-за угла выглянул озабоченный городничий, подозвал трех полицейских и
зашипел:
- Разметать наскоро старый забор, что возле сапожника, и поставить
соломенные вехи, чтобы были похоже на планировку.
Полицейские скрылись.
В богоугодном заведении под наблюдением Земляники шел, что называется,
"дым коромыслом".
Больных в грязных колпаках и рваных халатах загнали в один угол, вмиг
из дымной кузницы сделали подобие больницы и ждали прихода ревизора.
А на фоне неба стали вырастать строительные соломенные вешки, стучали
заступы, трещало дерево. И вдруг длинный, большой забор начал шататься и
падать, чуть не похоронив под собой Ивана Александровича Хлестакова, который
вовремя успел отскочить в сторону.
А за забором обнаружилась куча мусора на сорок телег, на вершине
которой, точно памятник, стоял каланча-полицейский, отдавая честь и
располагающе улыбаясь.
Городничий, увидев безобразие, схватился за голову:
- Что за скверный город, только где-нибудь поставь какой-нибудь
памятник или просто забор - черт их знает откуда нанесут всякой дряни.
Улицу, на которой стоит трактир, трудно узнать, ее метут, и через
поднятую завесу пыли видно силуэтом, как проносятся пожарные трубы, бегают
угорелые полицейские. Иван Александрович еле добежал до своей гостиницы и
скрылся в ней.
Номер пятый под лестницей, где остановился Хлестаков, самый маленький
номер в гостинице. Это один из тех номеров, кои похожи скорее на
вытрезвительную камеру в полицейском участке, чем на пристанище для молодого
чиновника из Петербурга.
Скудный свет падал в номер через маленькое отверстие, похожее на
тюремное окно.
Прямо в сапогах и верхнем одеянии на кровати лежал Осип, слуга
Хлестакова, находившийся в той стадии голода, когда не то чтобы ему грозила
смерть от истощения, но и нельзя сказать уверенно, чтобы она ему совсем не
угрожала.
- Черт побери, есть как хочется.
Осип лежал с открытыми глазами.
- Вот не доедем, да и только, домой. Осип с обидой двинул подушку
кулаком и повернулся лицом к стене.
- Профинтил дорожкой денежки, голубчик...
А в это время перепуганный тем, что за ним ходят полицейские, Хлестаков
на цыпочках, тихонько проскользнул к себе в номер, осторожно закрыл дверь,
съежился и ждал, не раздадутся ли шаги полицейских.
- Теперь сидит и хвост подвернул, и не горячится... - продолжал Осип.
Иван Александрович Хлестаков прислушался к тому, что говорил Осип,
который уже стонал:
- Ах, боже ты мой, хоть бы какие-нибудь щи...
Хлестаков посмотрел на Осипа, лежащего на его кровати, на огромные
сапоги, которые первые почувствовали на себе пристальный взгляд Хлестакова,
как-то заерзали на постели, и только после этого Осип повернулся от стены.
Глаза барина и слуги скрестились, как шпаги, и Осип не торопясь начал
сползать с постели.
- Опять валялся на кровати?
Осип, поднимаясь с постели, вдруг упрямо стал отрицать факт лежания на
постели.
- Да зачем же бы мне валяться? Не видал я разве кроватей, что ли?
Иван Александрович возмутился. Его принимали за дурака.
- Врешь. Валялся, видишь, вся всклокоченная.
Осип шел напролом, против совершеннейшей очевидности:
- Не знаю я разве, что такое кровать? У меня есть ноги, я и постою.
Хлестаков, сраженный уверенным тоном Осипа, даже сам, собственно, не
знал, может быть, Осип действительно не лежал на постели.
Послышался громкий и решительный голос Хлестакова:
- Эй, Осип, ступай туда...
Осип отрицательно мотнул головой и в знак того, что он действительно
никуда не пойдет, - сел на стул.
- Хозяин сказал, что больше не даст обедать. Еще, говорит, и к
городничему пойду.
Вот тут Иван Александрович не на шутку испугался.
- Мы-де этаких шаромыжников и подлецов видали. Я, говорит, шутить не
буду, на съезжую и в тюрьму.
А на дворе съезжей стояла шеренга полицейских. Антон Антонович
командующим ходил по фронту и репетировал готовность своего учреждения.
- Приезжий чиновник спрашивает - службой довольны?
Полицейские все разом рявкнули так что прохожие бабы шарахнулись в
сторону:
- Всем довольны, ваше благородие.
А городничий продолжал:
- А если спросит, отчего не выстроена церковь, на которую назад тому
пять лет была ассигнована сумма?
Полицейские хором, как заученный урок, рявкнули:
- Строилась, да сгорела, ваше высокоблагородие.
Городничий был доволен ответом.
- А то, пожалуй, кто-нибудь, позабывшись, скажет, что она и не
начиналась.
Городничий сел ни дрожки с Добчинским и помчался по улице.
Номерной слуга, за которым шел Осип, подлетел к хозяину гостиницы Власу
и начал нашептывать ему на ухо, что-то время от времени кивая в сторону
стоящего Осипа, сейчас искусно прикинувшегося "казанской сиротой" и таким
тихоней, что и воды не замутит, Влас, глядя на Осипа, мрачнел, откатился от
стойки и в сопровождении слуги начал спускаться в преисподнюю - кухню
гостиницы, самое страшное место.
Повар, сущий Вельзевул, огромный, лоснящийся, стоял среди пара, дыма и
огненных языков, даже хозяин гостиницы Влас, и тот побаивался его и
обращался с ним вежливо.
- Тарас Иваныч, сочини бесплатный обед для пятого нумера, что третью
неделю живет и денег не платит.
Повар сразу оживился, засучил рукава и начал фантазировать.
НДП. Куриный суп: берутся два стакана мутной воды.
Повар зачерпнул из лохани, где моют грязную посуду, мутную воду.
НДП. Четыре свежих куриных пера.
Поваренок, подручный, выбежал на двор, ловко поймал живую курицу и
приволок ее к шефу; Повар выдернул из хвоста четыре пера и сунул их в
кастрюлю.
В мутную воду, где плавали куриные перья, щедрая рука повара сыпала
неограниченно перца и соли.
В номер пятый забежал Осип и, довольный, кричал:
- Несут обед!
Хлестаков прыгал от радости, как мальчик. Вошел слуга. Накрыл на стол.
А хозяин гостиницы Влас, повар и поваренок на цыпочках подошли к открытой
двери пятого номера и заглядывали.
Ивану Александровичу наливали куриный суп. Он быстро и жадно начал
глотать первую ложку, затем вторую, проглотив третью, остановился -
недоумение, испуг попеременно отражались на лице Хлестакова.
Иван Александрович кричал слуге:
- Что же это за суп? Я не хочу этого супа! Дайте мне другого!
И когда слуга хотел взять суп, Хлестаков грудью начал его защищать:
- Ну, ну, ну, оставь, дурак.
И снова принялся за суп:
- Боже мой, какой суп! Я думаю, еще ни один человек в мире не едал
такого супа.
Хлестаков передал миску Осипу, и сам начал резать жаркое.
Повар и Влас помирали от смеха за дверью.
В трактир вошел, оглядываясь, городничий, за ним Добчинский.
НДП. Весть о приезде городничего вмиг облетела гостиницу.
К номеру пятому под лестницей осторожно подошли городничий и
Добчинский. Остановились, не решаясь войти.
Хлестаков в номере притихнул и не дышал. Там было тихо.
Антон Антонович по старой полицейской привычке, этой второй натуре,
прежде чем войти, решил сначала обозреть поле будущей деятельности.
Городничий припал к замочной скважине и первое, что он увидел; - это
огромную крысу, обманутую тишиной и вылезшую на свет божий из своей норы.
Крыса увидела совершенно трясущегося Хлестакова, мотнула своим длинным
хвостом и исчезла под полом.
Антон Антонович отпрянул от скважины, он даже побледнел и, незаметно
крестясь, шептал:
- Сон в руку.
Иван Александрович ждал каждую минуту появления городничего.
Ручка входной двери завертелась. Хлестаков съежился. Входит городничий.
С улицы, да еще и со страху, городничий ничего и никого не видел. Он
кашлянул. Хлестаков отмалчивался.
Городничий с протянутыми руками двинулся вперед, неожиданно наткнулся
на Хлестакова. Оба вскрикивают, смотрят друг на друга, выпучив глаза.
Городничий вытягивается перед Хлестаковым:
- Желаю здравствовать!
Хлестаков от испуга начал икать. Кланяется городничему. Городничий
обошел номер, взглянул куда и можно с деловым видом.
- Обязанность моя, как городничего здешнего города, заботиться о том,
чтобы приезжающим и всем благородным людям никаких препятствий...
Антон Антонович сбился от такой длинной тирады, что-то хотел
продолжать, но не решился, окончательно спутался и, вытянувшись, ждал своей
участи.
Иван Александрович, сначала заикаясь, а к концу речи громко, начал
говорить:
- Я не виноват... я, право, заплачу... Мне пришлют из деревни...
Около номера пятого столпились все обитатели гостиницы. Ждали редкого
развлечения. Все щелки были захвачены. Любопытные, не могущие дотянуться до
окна, подсаживали друг друга, чтобы хоть только на одно мгновение увидеть,
что делается в номере.
Хлестаков старался всяко оправдаться перед городничим. Он вспомнил суп.
- Суп. Он черт знает что плеснул туда. С чего же я... вот новости...
На последней фразе голос Ивана Александровича окреп, прозвучала нотка
уверенности, и в лице появилась строгость.
В свою очередь, Антон Антонович окончательно оробел. Он не знал, с
какого боку подойти к этому плюгавенькому, маленькому человечку.
- Извините, я, право, не виноват, позвольте мне предложить переехать со
мной на другую квартиру. - Антон Антонович замер от своего решительного
хода.
Иван Александрович не на шутку испугался и начал пятиться от
городничего, шепча:
- То есть...
Иван Александрович уперся в стенку, дальше отступать некуда. Он
прокричал следующее слово:
- В тюрьму...
По истошному крику Хлестакова нельзя было понять, он спрашивает
городничего или сам ему угрожает тюрьмой. И, как это бывает при сильном
испуге, Хлестаков начал кричать:
- Да какое вы имеете право... Да вот и... я служу в Петербурге...
Городничий не ждал такого оборота. При последних словах Хлестакова
колени Антона Антоновича подогнулись и задрожали.
Вот этот-то самый испуг Антона- Антоновича и увидел Осип, внимательно
следивший за всем происходящим, и начал Хлестакову подавать всевозможные
знаки, внушая ему, чтобы он наседал на городничего еще пуще, не сдавался и
что, дескать, все будет очень хорошо.
В коридоре зрители с затаенным дыханием следили за разворачивающимися
событиями.
А Хлестаков, подбадриваемый знаками Осипа, храбрился:
- Да вот вы хоть тут со своей командой, не пойду... я прямее к
министру... - взвизгнул он для большей убедительности. А Осип продолжал
знаки одобрения - дескать, вали, наседай, закручивай и дальше.
Вся атмосфера в номере была в пользу Ивана Александровича, и он
действительно разошелся. Он начал стучать кулаками по столу.
- Что вы, что вы...
И сам испугался своей храбрости, замер и смотрел испуганными глазами на
Осипа.
Городничий трясся всем телом. Он выдавал себя, выбалтывая все и сам шел
в руки Хлестакову:
- Помилуйте, не погубите, жена, дети малые... если и были взятки, то
самую малость...
Зрители в коридоре злорадствовали:
- Наконец-то нашлась управа и на нашего Антошку...
Хозяин же гостиницы Влас растерялся. Он ничего не мог понять. Он видел,
что в номере происходит что-то несообразное его понятиям о Хлестакове.
Городничий униженно оправдывался:
- Что же до унтер-офицерской вдовы, которую я будто бы высек, то это
клевета, ей-богу, клевета.
Хлестаков, стремительно перебивая городничего:
- Унтер-офицерская вдова совсем другое дело. А меня вы не смеете
высечь, до этого вам далеко...
И, подойдя к городничему вплотную, Хлестаков встал в позу трагического
актера, каких он часто видел в Петербурге, и с пафосом, с придыханием
изъяснился городничему:
- Я заплачу, я потому и сижу здесь, что у меня нет...
И красноречивым жестом показал, что у него нет денег.
Городничий, как только Хлестаков заговорил о деньгах, пришел в себя.
НДП. О, тонкая штука! Эк куда метнул! Какого туману напустил!
И второпях городничий оторвал мешавшую пуговицу, вытащил деньги и
поднес их прямо в бумажнике.
Хлестаков, боясь, что городничий может раздумать, быстро сунул деньги в
боковой карман, и с деньгами в кармане Хлестаков сразу стал неузнаваемым.
Уверенность в себе, свои силы и приподнятость состояния - вот что было
сейчас на лице Ивана Александровича Хлестакова.
Зрители в коридоре ахнули. Опять городничий, Антошка, взял верх.
А Влас угорелой кошкой мотнулся на кухню и грозно орал на повара:
- Тараска, катай министерский обед для ревизора из пятого нумера!
И началось. В громадной кастрюле исчезали бараны, гуси, куры, кусками
летело масло, яйца.
Вырастали крепости из теста, на которых затейливо лепились шапки крема.
Анна Андреевна - жена городничего - и Марья Антоновна - дочь его, -
разодетые в лучшие парадные туалеты, высунулись в окно и махали платками
бегущему к ним Добчинскому, который, добежав до окна, не смог произнести ни
одного слова.
Раздраженная Анна Андреевна готова была выпрыгнуть из окна.
- Ну что? Ну, рассказывайте! Ну, да кто он такой? Генерал?
Добчинский, наконец, собрался с силами, мотал головой:
- Нет, не генерал, а не уступит генералу.
Издали показалась бричка с городничим и Хлестаковым.
Мария Антоновна скрылась и через минуту появилась у окна с подзорной
трубой.
Проезд Ивана Александровича Хлестакова по улицам уездного города был
настоящим триумфальным шествием. Выскакивала гарниза и брала на караул.
Чиновники и писцы со страхом и любопытством поглядывали в окна. У
торговых рядов купцы гнули свои спины.
Бричка приближалась к дому городничего. Анна Андреевна вырвала у дочери
подзорную трубу, вскинула ее к глазу и безуспешно старалась поймать в
увеличительное стеклышко петербургскую штучку.
Бричка, не останавливаясь, поехала дальше. Марья Антоновна чуть не
плакала оттого, что не успела рассмотреть ревизора невооруженным глазом.
На пути следования брички показалось здание, окруженное со всех сторон
высоким тыном.
...Увидев его, Иван Александрович перестал улыбаться и про себя
твердил:
НДП. Пронеси, господи...
Но бричка окончательно свернула в сторону мрачного здания с железными
решетками на окнах, и не успел Хлестаков опомниться, как окованные железом
ворота раскрылись, затем за его спиной снова закрылись, прошумели железные
задвижки, жалобно прогрохотали цепи.
НДП. Тюрьма.
Иван Александрович Хлестаков со страхом вступал во вверенную Антону
Антоновичу тюрьму, где сразу все не понравилось Ивану Александровичу: и
воздух подозрительный, и подозрительная свита, и в довершение всего
неожиданно перед Хлестковым выросли два молодца тюремщика и, преграждая
путь, кланялись хлебом-солью, серебряной чаркой, наполненном до краев, и
всевозможными закусками.
Хлестаков оторопел, но все кругом кланялось и заискивающе улыбалось.
Не успел Иван Александрович прикоснуться к чарке, а из ближайшей
камеры, как из могилы, раздалось протяжное:
- Здравия желаем, ваше высокоблагородие! И эхом прокатилось по длинному
коридору, как зазубренный урок, повторившийся всюду...
- Всем довольны, ваше высокоблагородие.
Иван Александрович элегантно раскланивался с невидимыми доброжелателями
и, осушив чарку, жадно стал уничтожать закуску.
НДП. Уездное училище.
Коридор, до которому шел Иван Александрович; ничем не отличался от
тюремного, и только на месте служителей тюрьмы в свите Ивана Александровича
появились чиновники в парадных мундирах. Снова, как в тюрьме, выросли два
человека с хлебом-солью, чаркой и закуской.
Чиновники просительно кланялись и улыбались.
Хлестаков уже освоился со своим положением, робость исчезла, и
появилась начальственная осанка. Не успел он взяться за чарку, как из
ближайшего класса рявкнули молодые глотки:
- Здравия желаем, ваше высокоблагородие. А из других классов неслось:
- Всем довольны...
НДП. Богоугодное заведение.
И тот же коридор, и та же свита, только чарку подносили люди в белых
больничных халатах.
Иван Александрович принимал чарку так, как Наполеон принимал ключи от
побежденных им городов.
А голоса, истерзанные болезнями и всякими недугами, вопили из разных
палат:
- Здравия желаем...
- Всем довольны...
НДП. Молва о Хлестакове магом разнеслась во все концы глухого уезда и
достигла ревизора из Петербурга, едущего инкогнито.
Ревизор-инкогнито, одетый в партикулярное платье, сидел в бричке,
словно пораженный громом. А за его спиной заливались удалявшиеся бубенцы,
они уносили молву о Хлестакове дальше. Ревизор-инкогнито очнулся, соскочил с
брички, заметался по дороге. Гаркнул на жандарма. Жандарм, сопровождавший
его, бросился к футляру, достал оттуда фуражку с большой кокардой.
Ревизор надел ее, сразу преобразился в грозное расейское начальство,
прыгнул в бричку, съездил кулаком по шее ямщика, лошади рванулись, и тройка
понеслась.
После бутылки, толстобрюшки и губернской мадеры Иван Александрович
Хлестаков, сопровождаемый чиновниками, нетвердой походкой входил в гостиную
Сквозник-Дмухановского.
- Завтрак был очень хорош. Я люблю поесть. Ведь на то и живешь, чтобы
срывать цветы удовольствия.
В это время торжественно распахнулись двери, и во всем своем
великолепии предстали Анна Андреевна и Марья Антоновна, умышленно
остановившись в дверях, как и раме, в которой все замысловатости туалета и
сами они выглядят значительно эффектнее.
Иван Александрович, увидя дам, сразу преобразился и эдаким петушком,
быстренько на цыпочках подлетел к ним и застыл в умилении. Городничий за
спиной Хлестакова коротко рекомендовал:
- Жена и дочь.
И в противовес грубоватому голосу городничего, голос Ивана
Александровича был самым приятным. Под сильным хмельком он отвесил Анне
Андреевне такой поклон, что даже благородный какой-нибудь испанский гидальго
просто позавидовал бы такому изяществу и тонкости обращения.
- Как я счастлив, сударыня...
Анна Андреевна как-то сразу поддалась чувству изящного со стороны
ревизора.
- Нам еще более приятно видеть такую особу...
- Помилуйте, сударыня...
Анна Андреевна, как королева, оперлась на протянутую руку Хлестакова, и
Иван Александрович галантно проводил ее к дивану мимо стоящей шеренги
чиновников.
Сердце Анны Андреевны наполнилось восторгом, и, не желая оставаться в
долгу перед столичным гостем, она приглашала ревизора сесть.
Но разве просто сказанные слова могут что-нибудь разъяснить? И первое
слово Анна Андреевна сказала протяжно, певуче:
- Про-шу... - А дальше голос Анны Андреевны как-то сам обозначился, и
уже слова:
- ...покорнейше садиться, - Анна Андреевна неожиданно как будто
пропела.
Хлестаков был во вдохновении. Он метнул взгляд на чиновников и как бы
говорил: "Видали - влюблена, от одного моего взгляда влюблена".
И все услыхали ответную приятную руладу:
- Как я счастлив, что наконец сижу возле вас.
Ивану Александровичу хотелось поразить всех окружающих и особенно Анну
Андреевну. И вот здесь-то его тросточка и сыграла самую важную роль. Увидев
в отдалении вазу с фруктами, Хлестаков, не вставая, нацелился, пронзил
яблоко и прямо на трости, самым элегантным движением передал яблоко Анне
Андреевне - нет, не яблоко, а сердце, пронзенное стрелой.
Анна Андреевна метнула в чиновников взгляд, который чуть ли не говорил:
"Видали, пентюхи, сморчки деревенские, один мой взгляд - и ревизор у моих
ног".
Осип, слуга Хлестакова, выпив не одну кружку хмельного, сидел в людской
в доме городничего и так же, как Иван Александрович, был окружен
любопытными. Грудастые девки глядели ему в рот и ждали от него столичных
сказок. Осип чувствовал на себе внимание.
В людскую вбежал слуга городничего Мишка и при всех передал Осипу
жалованный Антоном Антоновичем стакан водки, на дне которого лежал "рупь"
серебром. Водку Осип выпил и, наслаждаясь звоном серебряной монеты,
разглагольствовал:
- Конечно, если пойдет на правду, так житье в Петербурге лучше всего,
деньги бы только были. А жизнь тонкая и политичная: театры, собаки тебе
танцуют...
А наверху, в гостиной городничего Иван Александрович тоже говорил о
Петербурге. Ему он нравился больше, чем Осипу. Он воспламенялся и с жаром
говорил:
- Эх, Петербург! Что за жизнь, право! Вы, может быть, думаете, что я
только переписываю.
Иван Александрович осмотрел внимательным взором стоящих в шеренгу
чиновников, желая проверить, может быть, они точно думают, что он только и
делает, что переписывает.
Но чиновники стояли в должном почтении и навытяжку, и тут Иван
Александрович каждому из них на ушко, в виде презента, передавал о своем
положении в Петербурге.
На ухо городничему он шептал:
- Начальник отделения со мной на дружеской ноге.
А все чиновники старались уловить, что изволили сказать ревизор на ухо
городничему. А Иван Александрович уже на ухо Землянике шептал:
- И сторож летит еще на лестнице со щеткой. Позвольте, Иван
Александрович, говорит, я вам сапоги почищу.
И уже всем и скорее Анне Андреевне и Марье Антоновне говорил:
- И только выйду...
И широких движением руки Иван Александрович нарисовал лестницу,
подобной которой нельзя отыскать в природе. Лестница развернулась, словно
скатерть самобранная. Тридцать тысяч ливрейных лакеев с булавами стояли на
ней по бокам. Высшая столичная знать стремилась вверх по лестнице, и вдруг
все замерло, все склонилось долу, и только слышалось на все лады:
- Иван Александрович... Иван Александрович идет... идет Иван
Александрович...
Играя тросточкой и поблескивая звездами на груди, по лестнице восходил
Иван Александрович, не замечая окружающих.
Мишка, слуга городничего, с замиранием сердца подслушивал у гостиной
городничего.
А в людской Осип, желая поднять свои авторитет и придать себе важности
в г
...Закладка в соц.сетях
