Жанр: Классика
Рассказы
... сыном", а автора пьесы рекомендовали как "одержимого
собачьей старостью". Обо мне писали как о "литературном уборщике",
подбирающем объедки после того, как "наблевала дюжина гостей".
Писали так:
"...Мишка Булгаков, кум мой, тоже, извините за выражение, писатель, в
залежалом мусоре шарит... Что это, спрашиваю, братишечка, мурло у тебя... Я
человек деликатный, возьми да и хрястни его тазом по затылку... Обывателю мы
без Турбиных, вроде как бюстгалтер собаке без нужды... Нашелся, сукин сын.
Нашелся Турбин, чтоб ему ни сборов, ни успеха... " ("Жизнь искусства",
N44-1927г. ).
Писали "о Булгакове, который чем был, тем и останется, новобуржуазным
отродьем, брызжущим отравленной, но бессильной слюной на рабочий класс и его
коммунистические идеалы" ("Комс. правда", 14/X-1926г. ).
Сообщали, что мне нравится "атмосфера собачьей свадьбы вокруг
какой-нибудь рыжей жены приятеля" (А. Луначарский, "Известия, 8/X-1926г. ) и
что от моей пьесы "Дни Турбиных "идет "вонь" (стенограмма совещания при
Агитпропе в мае 1927г. ), и так далее, и так далее...
Спешу сообщить, что цитирую я не с тем, чтобы жаловаться на критику или
вступать в какую бы то ни было полемику. Моя цель - гораздо серьезнее.
Я не доказываю с документами в руках, что вся пресса СССР, а с нею
вместе и все учреждения, которым поручен контроль репертуара, в течение всех
лет моей литературной работы единодушно и с необыкновенной яростью
доказывали, что произведения Михаила Булгакова в СССР не могут существовать.
И я заявляю, что пресса СССР совершенно права.
3
Отправной точкой этого письма для меня послужит мой памфлет "Багровый
остров".
Вся критика СССР, без исключений, встретила эту пьесу заявлением, что
она "бездарна, беззуба, убога" и что она представляет "пасквиль на
революцию".
Единодушие было полное, но нарушено оно было внезапно исовершенно
удивительно.
В N22 "Реперт. Бюл. " (1928г.) появилась рецензия П. Новицкого, в
которой было сообщено, что "Багровый остров" - "интересная и остроумная
пародия", в которой "встает зловещая тень Великого Инквизитора, подавляющего
художественное творчество, культивирующего рабские подхалимски-нелепые
драматургические штампы, стирающего личность актера и писателя", что в
"Багровом острове" идет речь о "зловещей мрачной силе, воспитывающей илотов,
подхалимов и панегиристов... ". Сказано было, что "если такая мрачная сила
существует, негодование и злое остроумие прославленного драматурга
оправдано".
Позволительно спросить - где истина?
Что же такое, в конце концов, "Багровый остров" - "убогая, бездарная
пьеса" или это "остроумный памфлет"?
Истина заключается в рецензии Новицкого. Я не берусь судить, насколько
моя пьеса остроумна, но я сознаюсь в том, что в пьесе действительно встает
зловещая тень и это тень Главного Репертуарного Комитета. Это он воспитывает
илотов, панегиристов и запуганных "услужающих". Это он убивает творческую
мысль. Он губит советскую драматургию и погубит ее.
Я не шепотом в углу выражал эти мысли. Я заключил их в драматургический
памфлет и поставил этот памфлет на сцене. Советская пресса, заступаясь за
Главрепертком, написала, что "Багровый остров" - пасквиль на революцию. Это
несерьезный лепет. Пасквиля на революцию в пьесе нет по многим причинам, из
которых, за недостатком места, я укажу одну: пасквиль на революцию,
вследствие чрезвычайной грандиозности ее, написать невозможно. Памфлет не
есть пасквиль, а Главрепертком - не революция.
Но когда германская печать пишет, что "Багровый остров" - это "первый в
СССР призыв к свободе печати" ("Молодая гвардия" N1 - 1929 г., - она пишет
правду. Я в этом сознаюсь. Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при
какой бы власти она нисуществовала, - мой писательский долг, так же, как и
призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что,
если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он
уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода.
Вот одна из черт моего творчества и ее одной совершенно достаточно,
чтобы мои произведения не существовали в СССР. Но с первой чертой в связи
все остальные, выступающие в моих сатирических повестях: черные и
мистические краски (я - мистический писатель), в которых изображены
бесчисленные уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык, глубокий
скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей
отсталой стране, и противупоставление ему излюбленной и Великой Эволюции, а
самое главное - изображение страшных черт моего народа, тех черт, которые
задолго до революции вызывали глубочайшие страдания моего учителя М. Е.
Салтыкова-Щедрина.
Нечего и говорить, что пресса СССР и не подумала серьезно отметить все
это, занятая малоубедительными сообщениями о том, что в сатире М. Булгакова
- "клевета".
Один лишь раз, в начале моей известности, было замечено с оттенком как
бы высокомерного удивления:
"М. Булгаков хочет стать сатириком нашей эпохи" ("Книгоша", N6-1925г.
).
Увы, глагол "хотеть" напрасно взят в настоящем времени. Его надлежит
перевести в плюсквамперфектум: М. Булгаков стал сатириком как раз в то
время, когда никакая настоящая (проникающая в запретные зоны) сатира в СССР
абсолютно немыслима.
Не мне выпала честь выразить эту криминальную мысль в печати. Она
выражена с совершенной ясностью в статье В. Блюма (N6 "Лит. газ."), и смысл
этой статьи блестяще и точно укладывается в одну формулу:
всякий сатирик в СССР посягает на советский строй.
Мыслим ли я в СССР?
И, наконец, последние мои черты в погубленных пьесах -"Дни Турбиных",
"Бег" и в романе "Белая гвардия": упорное изображение русской интеллигенции
как лучшего слоя в нашей стране. В частности, изображение
интеллигентско-дворянской семьи, волею непреложной судьбы брошенной в годы
гражданской войны в лагерь белой гвардии, в традициях "Войны и мира". Такое
изображение вполне естественно для писателя, кровно связанного с
интеллигенцией.
Но такого рода изображения приводят к тому, что автор их в СССР,
наравне со своими героями, получает - несмотря на свои великие усилия стать
бесстрастно над красными и белыми - аттестат белогвардейца-врага, а получив
его, как всякий понимает, может считать себя конченным человеком в СССР.
Мой литературный портрет закончен, и он же есть политический портрет. Я
не могу сказать, какой глубины криминал можно отыскать в нем, но я прошу об
одном: за пределами его не искать ничего. Он исполнен совершенно
добросовестно.
Ныне я уничтожен.
Уничтожение это было встречено советской общественностью с полной
радостью и названо "достижением".
Р. Пикель, отмечая мое уничтожение ("Изв.", 15/IX-1929г.), высказал
либеральную мысль:
"Мы не хотим этим сказать, что имя Булгакова вычеркнуто из списка
советских драматургов".
И обнадежил зарезанного писателя словами, что "речь идет о его прошлых
драматургических произведениях".
Однако жизнь, в лице Главреперткома, доказала, что либерализм Р. Пикеля
ни на чем не основан.
18 марта 1930 года я получил из Главреперткома бумагу, лаконически
сообщающую, что не прошлая, а новая моя пьеса "Кабала святош" ("Мольер") К
ПРЕДСТАВЛЕНИЮ НЕ РАЗРЕШЕНА.
Скажу коротко: под двумя строчками казенной бумаги погребены - работа в
книгохранилищах, моя фантазия, пьеса, получившая от квалифицированных
театральных специалистов бесчисленные отзывы - блестящая пьеса.
Р. Пикель заблуждается. Погибли не только мои прошлые произведения, но
и настоящие, и все будущие. И лично я, своими руками бросил в печку черновик
романа о дьяволе, черновик комедии и начало второго романа "Театр".
Все мои вещи безнадежны.
Я прошу Советское Правительство принять во внимание, что я не
политический деятель, а литератор, и что всю мою продукцию я отдал советской
сцене.
Я прошу обратить внимание на следующие два отзыва обо мне в советской
прессе.
Оба они исходят от непримиримых врагов моих произведений и поэтому они
очень ценны.
В 1925 году было написано:
"Появляется писатель, не рядящийся даже в попутнические цвета" (Л.
Авербах, "Изв.", 20/IX-1925г.).
А в 1929 году:
"Талант его столь же очевиден, как и социальная реакционность его
творчества" (Р. Пикель, "Изв.", 15/IX-1929г.).
Я прошу принять во внимание, что невозможность писать для меня
равносильна погребению заживо.
Я ПРОШУ ПРАВИТЕЛЬСТВО СССР ПРИКАЗАТЬ МНЕ В СРОЧНОМ ПОРЯДКЕ ПОКИНУТЬ
ПРЕДЕЛЫ СССР В СОПРОВОЖДЕНИИ МОЕЙ ЖЕНЫ ЛЮБОВИ ЕВГЕНЬЕВНЫ БУЛГАКОВОЙ.
Я обращаюсь к гуманности советской власти и прошу меня, писателя,
который не может быть полезен у себя, в отечестве, великодушно отпустить на
свободу.
Если же и то, что я написал, неубедительно, и меня обрекут нап
ожизненное молчание в СССР, я прошу Советское Правительство дать мне работу
по специальности и командировать меня в театр на работу в качестве штатного
режиссера.
Я именно и точно и подчеркнуто прошу о категорическом приказе о
командировании, потому что все мои попытки найти работу в той единственной
области, где я могу быть полезен СССР как исключительно квалифицированный
специалист, потерпели полное фиаско. Мое имя сделано настолько одиозным, что
предложения работы с моей стороны встретили испуг, несмотря на то, что в
Москве громадному количеству актеров и режиссеров, а с ними и директорам
театров, отлично известно мое виртуозное знание сцены.
Я предлагаю СССР совершенно честного, без всякой тени вредительства,
специалиста режиссера и автора, который берется добросовестно ставить любую
пьесу, начиная с шекспировских пьес о вплоть до сегодняшнего дня.
Я прошу о назначении меня лаборантом-режиссером в 1-й Художественный
Театр - в лучшую школу, возглавляемую мастерами К. С. Станиславским и В. И.
Немировичем-Данченко.
Если меня не назначат режиссером, я прошусь на штатную должность
статиста. Если и статистом нельзя - я прошусь надолжность рабочего сцены.
Если же и это невозможно, я прошу Советское Правительство поступить со
мной как оно найдет нужным, но как-нибудь поступить, потому что у меня,
драматурга, написавшего 5 пьес, известного в СССР и за границей, налицо, в
данный момент, - нищета, улица и гибель.
Москва,
28 марта 1930 года
Михаил Булгаков.
Необычайное происшествие, или Ревизор (по Гоголю)
Собрание сочинений в десяти томах. Том 7. М., "Голос", 1999.
OCR Бычков М.Н.
Сценарий
НДП {НДП - надпись. В соавторстве с режиссером М. С. Каростииым. -
Ред.}. Уездный город, находящийся не то чтобы далеко от Пензы, но и не
совсем близко к Саратову, где-то у неведомой черты границы этих двух славных
губерний, весной в 1831 году медленно пробуждался от сна к своим делам
безрадостным, пробуждался скорее по привычке.
Испокон веков, по ним хоть часы проверяй, проходило, зевая, купечество
к своим лабазам и торговым рядам. Опасливо осматривали замки неестественной
величины, и, когда их отпирали, замки издавали давно утерянную мелодию "Коль
славен наш господь..." на все лады...
НДП. И так начиналось каждое утро.
Первыми сколько-нибудь замечательными людьми в уездном городе
оказываются помещики Петры Ивановичи Бобчинский и Добчинский. Оба низенькие,
коротенькие, очень любопытные, оба с небольшими брюшками. Дома их до
уморительности одинаковы, очевидно, построенные одним мастером, стоят
рядышком на живописной улице. Домики, как две капли воды, похожи на своих
хозяев, и кажется, вот они сейчас замахают ставнями и начнут наперебой друг
перед другом хвастать городскими новостями. Петры Ивановичи вышли каждый на
свое крылечко, увидели друг друга, обрадовались, вежливо раскланялись и оба
враз сказали:
- Здравствуйте, Петр Иванович...
И прежде чем отправиться в город по новости, как ходят по грибы, Петры
Ивановичи сразу же и заспорили. Добчинскому очень хотелось идти в левую
сторону города, но именно в эту же сторону намеревался побежать и
Бобчинский, который сразу начал наскакивать на своего приятеля и засыпать
его убедительными словами:
- Нет, нет, нет, Петр Иванович, сегодня левая сторона города моя, а
правая ваша, и новостей сегодня в правой стороне города, ей-ей, больше, чем
в левой, вы уж, пожалуйста, не спорьте, Петр Иванович...
И приятели разбежались - Добчинский направо и Бобчинский налево.
Когда их проворные, маленькие фигурки скрылись из виду, прямо через
улицу, как бы для контраста, торопилась огромная фигура судьи, в ногах
которого путались два лающих пса, сдерживаемых массивными цепями.
Смотритель богоугодных заведений Земляника, фигурой поменьше судьи и
меньше опутанный дикорастущими волосами, заслышав собачий лай, высунулся в
окно своего дома и равнодушно извещал свою жену о том, что:
- Опять судья Ляпкин-Тяпкии со своими кобелями идет к юбкам жены
помещика Добчинского...
Дрбчинский, спрятавшись за выступ стены, следил за своим смертельным
ворогом, и, когда судья юркнул в калитку, Петр Иванович, терзаемый ревнивым
чувством, побежал к своему дому, наткнулся на псов, привязанных судьей у
калитки. Собаки, завидев Петра Ивановича, начали лаять и бросаться на него с
такой силой, что сорвись железное кольцо - и от Петра Ивановича не останется
и звания.
Добчинский боялся судейских собак, как огня палящего. Он поворотил от
родной кровли и грустный пошел "по новости".
День Бобчинского тоже начался с неудач. Бойкость его пропала. Он
остановился у пожарной каланчи, оглядывая беспросветно скучную улицу, точно
вымершую. И, когда мимо него проходил единственный живой человек -
почтальон, Бобчинский скорее по привычке, без всякой страсти заглянул в
сумку почтаря, но в следующую минуту цель уже была найдена.
Любопытство озарило лицо Петра Ивановича изнутри. Он увязался за
почтарем, ловко заглянул сбоку, "потом забежал с другой стороны и увидел
письмо, адресованное городничему - Сквозник-Дмухановскому.
Хитренный служитель почты на уговоры не сдавался, и только когда у него
в ладони звякнули медные деньги, переданные Петром Ивановичем, - эта
маленькая лепта, первая взятка в фильме, - почтарь отдал письмо, и Петра
Ивановича подхватило по улицам, словно у него образовались крылья.
НДП. Городничий Антон Антонович Сквозник-Дмухановский.
Городничий, уже постаревший на службе и очень неглупый по-своему
человек, черты лица грубые и жесткие, как у всякого, начавшего тяжелую
службу с нижнего чина, сидел еще не одетый, заспанный, видно, только что
встал и, несмотря на это, сильно расстроенный.
В руках у него большая книга в кожаном переплете, с огромными
серебряными застежками. Это может быть "Свод законов Российской империи" или
Библия, но при ближайшем рассмотрении она оборачивается 'сонником -
толкователем снов.
Антон Антонович пробегал страницу за страницей, наконец, нашел то, что
было нужно, и начал про себя.
НДП. Паче страшно видеть во сне крыс, к явной неприятности по
должности.
Городничий жуликовато прищурился, как бы говоря: Хотел бы я знать,
какая такая неприятность может угрожать мне, Сквозник-Дмухановскому".
Бобчинский влетел в покой сильного мира сего и сразу преобразился.
Серьезность, насколько она была присуща Петру Ивановичу, отобразилась на его
лице, когда он вручал городничему письмо с печатями. Городничий медленно
распечатал письмо.
Любопытство - этот один из человеческих пороков, коим Петр Иванович
Бобчинский страдал в излишестве, сразу забрало его. Глаза Петра Ивановича
заблестели, как у игрока, увидевшего большую ставку.
Городничий читал письмо про себя.
НДП. Любезный друг, кум и благодетель, спешу уведомить тебя, что
приехал чиновник из Петербурга с предписанием осмотреть всю губернию и
особенно наш уезд.
Бобчинский, как по раскрытой книге, читал на лице городничего, что:
"Есть очень важные новости".
НДП. ...Я советую тебе взять предосторожность и удержаться на время от
прибыточной стрижки, ибо он может приехать во всякий час, если уж только не
приехал и не живет где-нибудь инкогнито (слово "инкогнито" подчеркнуто два
раза).
Антон Антонович глазам своим не верил. Вытер лоб и углубился в чтение
вторично.
И вот, по мере того как он читал во второй раз, на письме зародилась
движущаяся точка, сначала совсем маленькая, еле приметная, а потом все
увеличивающаяся и увеличивающаяся, она наконец обозначилась тройкой лошадей,
а вон и тарантас уже виден, и седоки сидят в тарантасе. Точка и впрямь
обернулась тройкой и еще пуще понеслась по белому полю письма между строчек,
словно по накатанной дороге. Бубенцы ее усиливались, бег ускорялся, она,
подгоняемая гиканьем лихого молодца кучера, с песней, со свистом проносилась
мимо запятых, точек и вдруг с размаху поворотила и, все увеличиваясь в своей
стремительности, прогромыхала вниз, по последним строчкам чмыховского
письма, вырвалась на расейскую дорогу, коими исхлестана наша с страна, и
понеслась...
НДП. Ревизор есть чиновник, облеченный всей полнотой царской власти. Он
может раздуть муху в слона. Но он также легко способен слона обернуть мухой.
На тройке с жандармом едет личность, одетая в партикулярное платье, но,
судя по тому, с каким мастерством личность тычет кулаком в шею кучеру, и по
присутствию сбоку жандарма, можно без ошибки сказать, что этот инкогнито -
большой чиновник или военный чин.
Кучер хлестал лошадей, тройка пласталась, оставляя за собой длиннейший
шлейф пыли.
Городничий Антон Антонович Сквозник-Дмухановский растерялся:
- Я как будто предчувствовал: сегодня мне всю ночь снились какие-то две
необыкновенные крысы. Черные, неестественной величины! Пришли, понюхали - и
пошли прочь.
Вот когда Бобчинскому фортуна повернулась приветливым ликом. Он со
взбрыкиванием выскочил с крыльца городничего и так проворно побежал, что
будочник, стоявший на часах у дома городничего, даже сплюнул, там ему не
понравилось проворство Петра Ивановича.
И вслед за Бобчинским мимо опешившего будочника примчался, грохоча
сапогами, полицейский Держиморда.
Бобчинский на наших глазах обежал два дома и, не заставши никого,
побежал дальше.
А Держиморда вертелся у дома помещика Добчинского, стараясь шпажонкой
отбиться от судейских псов.
Всклокоченная голова судьи выглянула в окно, полицейский подбежал,
что-то шепнул и скрылся.
Застегивая верхнее платье, судья открыл калитку и, влекомый своими
псами, побежал к городничему.
А на углу, там, где продаются пирожки, бежавший Бобчинский столкнулся с
Добчинским.
За дальностью расстояния не слышно, что говорит Бобчинский, но, судя по
его жестам, которые рождались, вскидывались, друг друга перегоняли, можно
были догадаться, ради чего на этом свете живет Петр Иванович Бобчинский, а
судя по огорченному лицу Петра Ивановича Добчинского, можно было понять, как
он, Добчинский, завидует ему, Бобчинскому.
Мимо них пробежал запыхавшийся полицейский Держиморда, глазом наметил
бабу, торгующую пирожками. Баба сидела, держа между ног ведро, покрытое
промасленным одеялом, без которого пирожки могут остынуть, и зазывала
покупателей.
Держиморда добежал до торговки, с маху сунул свою жадную лапу под
одеяло, отчего баба взвизгнула, ухватила охальную руку полицейского, точно
ее собирались обесчестить.
Но строгость голодных глаз Держиморды отрезвила торговку, и щедрая рука
полицейского вынула из-под одеяла пирожков сколько могла, а могла она, надо
признаться, много.
НДП. Перепуганные известием о ревизоре, чиновники сбежались к
городничему.
Городничий стоял, словно соляной столб, у себя в гостиной, а вокруг
него шло коловращение чиновников.
- Инкогнито проклятое, - вскипел городничий, и коловращение разом
остановилось. В эту минуту городничий ненавидел их всех. В каждом видел
своего личного врага и находил удовольствие в том, чтобы попугать
чиновников, что придавало ему самому больше храбрости.
- Вдруг заглянет. - стращал городничий чиновников.
- А... Вы здесь, голубчики... - городничий сам входил в раж,
представляя собой кару господню. Он уже верил, что он-то и есть тот самый
ревизор из Петербурга.
- А кто здесь судья?..
А Артемий Филиппович Земляника услужливо и не без удовольствия предавал
своего ближнего и сообщал:
- Ляпкин-Тялкин... Городничий входил в раж:
- А подать сюда Ляпкйна-Тяпкина!
Судья не на шутку струхнул, но громовой голос городничего продолжал:
- А кто попечитель богоугодных заведений?..
Теперь уже судья, в пику попечителю, сообщал его фамилию:
- Артемий Филиппыч Земляника.
- А подать сюда Землянику... - настаивал новоявленный ревизор.
- Вот что худо. Насчет же внутреннего распоряжения и того, что называет
в письме Андрей Иванович грешками, я ничего не могу сказать. Это уж так
самим богом устроено.
Аммос Федорович Ляпкин-Тяпкин насторожился.
- Что же вы полагаете, Антон Антонович, грешками? Я говорю всем
открыто, что беру взятки, но чем взятки? Борзыми щенками...
Городничий посмотрел на судью, ему не хотелось спорить.
- Ну, щенками или чем другим, все взятки. Но с этого момента в гостиной
городничего намечался явный скандал.
Уже теперь судья разошелся:
- Ну, нет, Антон Антоныч, а вот, например, если у кого-нибудь шуба
стоит пятьсот рублей, да супруге шаль...
Городничий старался потушить спор, но сам распалялся:
- Зато вы в бога не веруете, а я, по крайней мере, в вере тверд. О, я
знаю вас: вы если начнете говорить о сотворении мира, просто волосы дыбом
поднимаются.
Все эти рассуждения городничего льстили судье.
- Да ведь сам собою дошел, собственным умом. Городничий запальчиво
ответил ему:
- Ну, в ином случае много ума хуже, чем бы его совсем не было.
И насколько в гостиной городничего, в связи с приездом ревизора,
атмосфера была напряженной, настолько в трактире местной гостиницы
чувствовалось благорастворение.
Старенькая попорченная шарманка играла тихую, приятную мелодию, под
звуки которой Петры Ивановичи завтракали, иногда перемежая рыбные блюда
приятельскими поцелуями, которые между ними были в совершенном обычае.
Музыка неожиданно прервалась, и в трактире появился молодой человек
недурной наружности, в цилиндре, одетый от лучшего петербургского портного и
с тростью в руке.
Молодой человек, мучимый какой-то страстью, ходил по трактиру, лицо его
менялось каждую секунду.
Он с мутными глазами налетел на Петров Ивановичей, вскинул на нос
позолоченную лорнетку, заглянул им в тарелки, где лежала рыба, проглотил
слюну и вышел из трактира.
Петры Ивановичи смотрели на него как зачарованные. Они с него глаз не
спускали. Бобчинский нагнулся к Добчинскому, что-то ему шепнул, тот мигнул,
и к ним подошел трактирщик Влас, который сообщил:
- Чиновник, едущий из Петербурга, по фамилии Иван Александрович
Хлестаков, другую неделю живет, из трактира не едет, забирает все на счет и
ни копейки не хочет платить.
По мере того как Влас говорил, Петры Ивановичи оба начали вставать со
своих стульев, что-то осенило их обоих, они бросились на Власа и начали
целовать его в обе щеки в благодарность за то, что сущестует его гостиница
на этом белом свете.
Музыка в трактире снова заиграла, и под веселые мотивы Петр Иванович
Бобчинский на радостях выкидывал замысловатые "антраша" и вместе с
Добчинским выскочил на улицу.
И насколько радостное возбуждение царило в трактире, настолько в
гостиной городничего было все сдержанно и как бы в предчувствии бури.
Городничий, взявши почтмейстера под ручку, отвел в сторону.
- Купечество да гражданство меня смущают, а я вот, ей-богу, если и взял
с иного, то, право, без всякой ненависти, я даже думаю, не было ли на меня
какого-нибудь доноса.
А по улице неслись Бобчинский и Добчинский, горя желанием поведать
всему свету последнюю новость о ревизоре. Они с переменным успехом старались
обогнать друг друга: то впереди мчался Бобчинский, то Добчинскнй, собрав
последние силы, обходил своего приятеля.
В гостиной городничий просил почтмейстера:
- Послушайте, Иван Кузьмич. Нельзя ли всякое письмо, входящее и
исходящее, знаете, этак немножко распечатать и прочитать?
Почтмейстер вынул пачку распечатанных чужих писем.
- Знаю, знаю... Этому не учите. Я делаю это не то чтоб из
предосторожности, а больше из любопытства: смерть люблю узнать, что есть
нового на свете.
Шум, подобный надвигающейся буре, долетел до гостиной городничего.
Двери точно ветром распахнуло.
Ворвались два коротких человека и так перебивали друг друга, что ничего
нельзя было понять. Сыпалась тарабарщина из непонятных слов и возгласов.
Окрик городничего отрезвил: Петры Ивановичи начали рассказ.
А Иван Александрович Хлестаков, тот, о котором рассказывали Петры
Ивановичи, шел по улице уездного города, терзаемый голодом.
До его слуха долетел уже знакомый нам голос торговки:
- А вот горячие пирожки...
Хлестаков как зачарованный шел на призыв бабы, и даже тросточка застыла
в каком-то напряженном положении.
Иван Александрович нерешительно задержался возле торговки и с видом
знатного путешественника обозревал окрестности. Трость Хлестакова, его
гордость, являла собой дополнение к неотразимому виду "петербургского льва".
Короткая блестяща
...Закладка в соц.сетях
