Жанр: Классика
Рассказы
... внукам!"
Болван такой! Как будто единственная мечта у меня - это под старость
рассказывать внукам всякий вздор о том, как я висел на заборе!..
И притом не только внуков, но даже и детей у меня не будет, потому что,
если так будет продолжаться, меня, несомненно, убьют в самом ближайшем
времени...
К черту внуков. Моя специальность - бактериология. Моя любовь - зеленая
лампа и книги в моем кабинете. Я с детства ненавидел Фенимора Купера,
Шерлока Холмса, тигров и ружейные выстрелы, Наполеона, войны и всякого рода
молодецкие подвиги матроса Кошки.
У меня нет к этому склонности. У меня склонность к бактериологии.
А между тем...
Погасла зеленая лампа. "Химиотерапия спириллезных заболеваний" валяется
на полу. Стреляют в переулке. Меня мобилизовала пятая по счету власть.
II. ЙОД СПАСАЕТ ЖИЗНЬ
Вечер ... декабря
Пятую власть выкинули, а я чуть жизни не лишился... К пяти часам дня
все спуталось. Мороз. На восточной окраине пулеметы стрекотали. Это -
"ихние". На западной пулеметы - "наши". Бегут какие-то с винтовками. Вообще
- вздор. Извозчики едут. Слышу, говорят: "Новая власть тут..."
"Ваша часть (какая, к черту, она моя!!) на Владимирской". Бегу по
Владимирской и ничего не понимаю. Суматоха какая-то. Спрашиваю всех, где
"моя" часть... Но все летят, и никто не отвечает. И вдруг вижу - какие-то с
красными хвостами на шапках пересекают улицу и кричат:
- Держи его! Держи!
Я оглянулся - кого это?
Оказывается - меня!
Тут только я сообразил, что надо было делать, - просто-напросто бежать
домой! И я кинулся бежать. Какое счастье, что догадался юркнуть в переулок!
А там сад. Забор. Я на забор.
Те кричат:
- Стой!
Но как я ни опытен во всех этих войнах, а понял инстинктом, что
стоять вовсе не следует. И через забор. Вслед: трах! трах! И вот откуда-то
злобный, взъерошенный белый пес ко мне. Ухватился за шинель, рвет вдребезги.
Я свесился с забора. Одной рукой держусь, в другой банка с йодом (200 gr.).
Великолепный германский йод. Размышлять некогда. Сзади топот. Погубит меня
пес. Размахнулся и ударил его банкой по голове. Пес моментально окрасился в
рыжий цвет, взвыл и исчез. Я через сад. Калитка. Переулок. Тишина. Домой...
...До сих пор не могу отдышаться!
...Ночью стреляли из пушек на юге, но чьи это - уж не знаю. Безумно
йода жаль.
В ночь со 2 на 3
Происходит что-то неописуемое... Новую власть тоже выгнали. Хуже нее
ничего на свете не может быть. Слава Богу. Слава Богу. Слава...
Меня мобилизовали вчера. Нет, позавчера. Я сутки провел на обледеневшем
мосту. Ночью 15ь ниже нуля (по Реомюру) с ветром. В пролетах свистело всю
ночь. Город горел огнями на том берегу. Слободка на этом. Мы были посредине.
Потом все побежали в город. Я никогда не видел такой давки. Конные. Пешие. И
пушки ехали, и кухни. На кухне сестра милосердия. Мне сказали, что меня
заберут в Галицию. Только тогда я догадался бежать. Все ставни были закрыты,
все подъезды были заколочены. Я бежал у церкви с пухлыми белыми колоннами.
Мне стреляли вслед. Но не попали. Я спрятался во дворе под навесом и
просидел там два часа. Когда луна скрылась - вышел. По мертвым улицам бежал
домой. Ни одного человека не встретил. Когда бежал, размышлял о своей
судьбе. Она смеется надо мной. Я - доктор, готовлю диссертацию, ночью сидел,
как крыса притаившись, в чужом дворе! Временами я жалею, что я не писатель.
Но, впрочем, кто поверит! Я убежден, что, попадись эти мои заметки
кому-нибудь в руки, он подумает, что я все это выдумал.
Под утро стреляли из пушек.
IV. ИТАЛЬЯНСКАЯ ГАРМОНИКА
15 февраля
Сегодня пришел конный полк, занял весь квартал. Вечером ко мне на прием
явился один из 2-го эскадрона (эмфизема). Играл в приемной, ожидая очереди,
на большой итальянской гармонии. Великолепно играет этот эмфизематик ("На
сопках Маньчжурии"), но пациенты были страшно смущены, и выслушивать
совершенно невозможно. Я принял его вне очереди. Моя квартира ему очень
понравилась. Хочет переселиться ко мне со взводным. Спрашивает, есть ли у
меня граммофон...
Эмфизематику лекарство в аптеке сделали в двадцать минут и даром. Это
замечательно, честное слово!
17 февраля
Спал сегодня ночью - граммофон внизу сломался.
Достал бумажки с 18 печатями о том, что меня нельзя уплотнить, и
наклеил на парадной двери, на двери кабинета и в столовой.
21 февр.
Меня уплотнили...
22 февр.
...И мобилизовали.
...марта
Конный полк ушел воевать с каким-то атаманом. За полком на подводе ехал
граммофон и играл "Вы просите песен". Какое все-таки приятное изобретение!
Из пушек стреляли под утро...
VI. АРТИЛЛЕРИЙСКАЯ ПОДГОТОВКА И САПОГИ
Кончено. Меня увозят
...Из пушек
...и ...............................................................
VIII. ХАНКАЛЬСКОЕ УЩЕЛЬЕ
Сентябрь
Временами мне кажется, что все это сон. Бог грозный наворотил горы. В
ущельях плывут туманы. В прорезах гор грозовые тучи. И бурно плещет по
камням
...мутный вал.
Злой чечен ползет на берег,
Точит свой кинжал.
Узун-Хаджи в Чечен-ауле. Аул растянулся на плоскости на фоне синеватой
дымки гор. В плоском Ханкальском ущелье пылят по дорогам арбы, двуколки.
Кизлярогребенские казаки стали на левом фланге, гусары на правом. На
вытоптанных кукурузных полях батареи. Бьют шрапнелью по Узуну. Чеченцы как
черти дерутся с "белыми чертями". У речонки, на берегу которой валяется
разбухший труп лошади, на двуколке треплется краснокрестный флаг. Сюда
волокут ко мне окровавленных казаков, и они умирают у меня на руках.
Грозовая туча ушла за горы. Льет жгучее солнце, и я жадно глотаю
смрадную воду из манерки. Мечутся две сестры, поднимают бессильные
свесившиеся головы на соломе двуколок, перевязывают белыми бинтами, поят
водой.
Пулеметы гремят дружно целой стаей.
Чеченцы шпарят из аула. Бьются отчаянно. Но ничего не выйдет. Возьмут
аул и зажгут. Где ж им с двумя паршивыми трехдюймовками устоять против трех
батарей кубанской пехоты...
С гортанными воплями понесся их лихой конный полк вытоптанными,
выжженными кукурузными пространствами. Ударил с фланга в терских казачков.
Те чуть теку не дали. Но подсыпали кубанцы, опять застрочили пулеметы и
загнали наездников за кукурузные поля на плато, где видны в бинокль
обреченные сакли.
Ночь
Все тише, тише стрельба. Гуще сумрак, таинственнее тени. Потом
бархатный полог и бескрайний звездный океан. Ручей сердито плещет. Фыркают
лошади, а на правой стороне в кубанских батальонах горят, мигая, костры. Чем
черней, тем страшней и тоскливей на душе. Наш костер трещит. Дымом то на
меня потянет, то в сторону отнесет. Лица казаков в трепетном свете
изменчивые, странные. Вырываются из тьмы, опять ныряют в темную бездну. А
ночь нарастает безграничная, черная, ползучая. Шалит, пугает. Ущелье
длинное. В ночных бархатах неизвестность. Тыла нет. И начинает казаться, что
оживает за спиной дубовая роща. Может, там уже ползут, припадая к росистой
траве, тени в черкесках. Ползут, ползут... И глазом не успеешь моргнуть:
вылетят бешеные тени, распаленные ненавистью, с воем, с визгом и... аминь!
Тьфу, черт возьми!
- Поручиться нельзя, - философски отвечает на кой-какие дилетантские
мои соображения относительно непрочности и каверзности этой ночи сидящий у
костра Терского 3-го конного казачок, - заскочуть с хлангу. Бывало.
Ах, типун на язык! "С хлангу"! Господи Боже мой! Что же это такое!
Навоз жуют лошади, дула винтовок в огненных отблесках. "Поручиться нельзя"!
Туманы в тьме. Узун-Хаджи в роковом ауле...
Да что я, Лермонтов, что ли! Это, кажется, по его специальности? При
чем здесь я!!
Заваливаюсь на брезент, съеживаюсь в шинели и начинаю глядеть в
бархатный купол с алмазными брызгами. И тотчас взвивается надо мной
мутно-белая птица тоски. Встает зеленая лампа, круг света на глянцевитых
листах, стены кабинета... Все полетело верхним концом вниз и к чертовой
матери! За тысячи верст на брезенте, в страшной ночи. В Ханкальском
ущелье...
Но все-таки наступает сон. Но какой? То лампа под абажуром, то
гигантский темный абажур ночи и в нем пляшущий огонь костра. То тихий скрип
пера, то треск огненных кукурузных стеблей. Вдруг утонешь в мутноватой
сонной мгле, но вздрогнешь и вскинешься. Загремели шашки, взвыли гортанные
голоса, засверкали кинжалы, газыри с серебряными головками... Ах!.. Напали!
Да нет! Это чудится... Все тихо. Пофыркивают лошади, рядами лежат
черные бурки - спят истомленные казаки. И золой покрываются угли, и холодом
тянет сверху. Встает бледный далекий рассвет.
Усталость нечеловеческая. Уж и на чеченцев наплевать. Век не поднимешь
- свинец. Пропадает из глаз умирающий костер... Наскочат с "хлангу", как кур
зарежут. Ну и зарежут. Какая разница...
Противный этот Лермонтов. Всегда терпеть не мог. Хаджи. Узун. В красном
переплете в одном томе. На переплете золотой офицер с незрячими глазами и
эполеты крылышками. Тебя я, вольный сын эфира. Склянка-то с эфиром лопнула
на солнце... Мягче, мягче, глуше, темней. Сон.
IX. ДЫМ И ПУХ
Утро
Готово дело. С плато поднялись клубы черного дыма. Терцы поскакали за
кукурузные пространства. Опять взвыл пулемет, но очень скоро перестал.
Взяли Чечен-аул...
И вот мы на плато. Огненные столбы взлетают к небу. Пылают белые
домики, заборы, трещат деревья. По кривым уличкам метет пламенная вьюга,
отдельные дымки свиваются в одну тучу, и ее тихо относит на задний план к
декорации оперы "Демон".
Пухом полна земля и воздух. Лихие гребенские станичники проносятся
вихрем к аулу, потом обратно. За седлами, пачками связанные, в ужасе воют
куры и гуси.
У нас на стоянке с утра идет лукулловский пир. Пятнадцать кур бухнули в
котел. Золотистый, жирный бульон - объедение. Кур режет Шугаев, как Ирод
младенцев.
А там, в таинственном провале между массивами, по склонам которых
ползет и тает клочковатый туман, пылая мщением, уходит таинственный Узун со
всадниками.
Голову даю на отсечение, что все это кончится скверно. И поделом - не
жги аулов.
Для меня тоже кончится скверно. Но с этой мыслью я уже помирился.
Стараюсь внушить себе, что это я вижу сон. Длинный и скверный.
Я всегда говорил, что фельдшер Голендрюк - умный человек. Сегодня ночью
он пропал без вести. Но хотя вести он и не оставил, я догадываюсь, что он
находится на пути к своей заветной цели, именно на пути к железной дороге,
на конце которой стоит городок. В городке его семейство. Начальство
приказало мне "произвести расследование". С удовольствием. Сижу на ящике с
медикаментами и произвожу. Результат расследования: фельдшер Голендрюк
пропал без вести. В ночь с такого-то на такое-то число. Точка.
X. ДОСТУКАЛСЯ И ДО ЧЕЧЕНЦЕВ
Жаркий сентябрьский день.
...Скандал! Я потерял свой отряд. Как это могло произойти? Вопрос
глупый, здесь все может произойти. Что угодно. Коротко говоря: нет отряда.
Над головой раскаленное солнце, кругом выжженная травка. Забытая колея.
У колеи двуколка, в двуколке я, санитар Шугаев и бинокль. Но главное, ни
души. Ну ни души на плато. Сколько ни шарили стекла Цейса - ни черта. Сквозь
землю провалились все. И десятитысячный отряд с пушками, и чеченцы. Если б
не дымок от догорающего в верстах пяти Чечена, я бы подумал, что здесь и
никогда вообще людей не бывало.
Шугаев встал во весь рост в двуколке, посмотрел налево, повернулся на
180ь, посмотрел и направо, и назад, и вперед, и вверх и слез со словами:
- Паршиво.
Лучше ничего сказать нельзя. Что произойдет в случае встречи с
чеченцами, у которых спалили пять аулов, предсказать не трудно. Для этого не
нужно быть пророком...
Что же, буду записывать в книжечку до последнего. Это интересно.
Поехали наобум.
...Ворон взмыл кверху. Другой вниз. А вон и третий. Чего это они
крутятся? Подъезжаем. У края брошенной заросшей дороги лежит чеченец. Руки
разбросал крестом. Голова закинута. Лохмотья черной черкески. Ноги голые.
Кинжала нет. Патронов в газырях нет. Казачки народ запасливый, вроде
гоголевского Осипа:
- И веревочка пригодится.
Под левой скулой черная дыра, от нее на грудь, как орденская лента,
тянется выгоревший под солнцем кровавый след. Изумрудные мухи суетятся,
облепив дыру. Разлаженные вороны вьются невысоко, покрикивают...
Дальше!
...Цейс галлюцинирует! Холм, а на холме, на самой вышине, - венский
стул! Кругом пустыня! Кто на гору затащил стул? Зачем?..
...Объехали холм осторожно. Никого. Уехали, а стул все лежит.
Жарко. Хорошо, что полную манерку захватил.
Под вечер
Готово! Налетели. Вот они, горы, в двух шагах. Вон ущелье. А из ущелья
катят. Кони-то, кони! Шашки в серебре... Интересно, кому достанется моя
записная книжка? Так никто и не прочтет! У Шугаева лицо цвета зеленоватого.
Вероятно, и у меня такое же. Машинально пошевелил браунинг в кармане.
Глупости. Что он поможет! Шугаев дернулся. Хотел погнать лошадей и замер.
Глупости. Кони у них - смотреть приятно. Куда ускачешь на двух обозных?
Да и шагу не сделаешь. Вскинет любой винтовку, приложится, и кончен бал.
- Э-хе-хе, - только и произнес Шугаев.
Заметили. Подняли пыль. Летят к нам. Доскакали. Зубы белые сверкают,
серебро сверкает. Глянул на солнышко. До свиданья, солнышко...
...И чудеса в решете!.. Наскакали, лошади кругом танцуют. Не хватают...
галдят:
- Та-ла-га-га!
Черт их знает, что они хотят. Впился рукой в кармане в ручку браунинга,
предохранитель на огонь перевел. Схватят - суну в рот. Так оно лучше. Так
научили.
А те галдят, в грудь себя бьют, зубы скалят, указывают вдаль.
- А-ля-ма-мя... Болгатоэ-э!
- Шали-аул! Га-го-гыр-гыр.
Шугаев человек бывалый. Опытный. Вдруг румянцем по зелени окрасился,
руками замахал, заговорил на каком-то изумительном языке:
- Шали, говоришь! Так, так. Наша Шали-аул пошла? Так, так. Болгатоэ. А
наши-то где? Там?
Те расцвели улыбками, зубы изумительные. Руками машут, головами кивают.
Шугаев окончательно приобрел нормальный цвет лица.
- Мирные! Мирные, господин доктор! Замирили их. Говорят, что наши через
Болгатоэ на Шали-аул пошли. Проводить хотят! Да вот и наши! С места не
сойти, наши!
Глянул - внизу у склона пылит. Уходит хвост колонны. Шугаев лучше Цейса
видит.
У чечен лица любовные. Глаз с Цейса не сводят.
- Понравился бинок, - хихикнул Шугаев.
- Ох, и сам я вижу, что понравился. Ох, понравился. Догнать бы скорей
колонну!
Шугаев трясется на облучке, читает мысли, утешает.
- Не извольте беспокоиться. Тут не тронут. Вон они, наши! Вон они! Но
ежели бы версты две подальше, - он только рукой махнул.
А кругом:
- Гыр... гыр!
Хоть бы одно слово я понимал! А Шугаев понимает и сам разговаривает. И
руками, и языком. Скачут рядом, шашками побрякивают. В жизнь не ездил с
таким конвоем...
XI. У КОСТРА
Горит аул. Узуна гонят. Ночь холодная. Жмемся к костру. Пламя играет на
рукоятках. Они сидят поджавши ноги и загадочно смотрят на красный крест на
моем рукаве. Это замиренные покорившиеся. Наши союзники. Шугаев пальцами и
языком рассказывает, что я самый главный и важный доктор. Те кивают
головами, на лицах почтение, в глазах блеск. Но ежели бы версты две
подальше...
Декабрь
Эшелон готов. Пьяны все. Командир, казаки, кондукторская бригада и, что
хуже всего, машинист. Мороз 18ь. Теплушки как лед. Печки ни одной. Выехали
ночью глубокой. Задвинули двери теплушки. Закутались во что попало. Спиртом
я сам поил всех санитаров. Не пропадать же, в самом деле, людям! Колыхнулась
теплушка, залязгало, застучало внизу. Покатились.
Не помню, как я заснул и как я выскочил. Но зато ясно помню, как я,
скатываясь под откос, запорошенный снегом, видел, что вагоны с треском
раздавливало, как спичечные коробки. Они лезли друг на друга. В мутном
рассвете сыпались из вагонов люди. Стон и вой. Машинист загнал, несмотря на
огонь семафора, эшелон на встречный поезд...
Шугаева жалко. Ногу переломил. До утра в станционной комнате
перевязывал раненых и осматривал убитых...
Когда перевязал последнего, вышел на загроможденное обломками полотно.
Посмотрел на бледное небо. Посмотрел кругом...
Тень фельдшера Голендрюка встала передо мной... Но куда, к черту! Я
интеллигент.
XIV. ВЕЛИКИЙ ПРОВАЛ
Февраль
Хаос. Станция горела. Потом несся в поезде. Швыряло последнюю
теплушку... Безумие какое-то.
И сюда накатилась волна...
Сегодня я сообразил наконец. О, бессмертный Голендрюк! Довольно
глупости, безумия. В один год я перевидал столько, что хватило бы Майн Риду
на 10 томов. Но я не Майн Рид и не Буссенар. Я сыт по горло и совершенно
загрызен вшами. Быть интеллигентом вовсе не значит обязательно быть
идиотом...
Довольно!
Все ближе море! Море! Море!
Проклятие войнам отныне и вовеки!
Михаил Булгаков.
Луч жизни
На суше и на море, 1989: Фантастика
Фантастическая повесть
Профессор Персиков
16 апреля 1928 года, вечером, профессор зоологии IV Государственного
университета и директор Зооинститута в Москве Персиков вошел в свой кабинет,
помещающийся в Зооинституте, что на улице Герцена. Профессор зажег верхний
матовый шар и огляделся.
Начало ужасающей катастрофы нужно считать заложенным именно в этот
злосчастный вечер, равно как первопричиною этой катастрофы следует считать
именно профессора Владимира Ипатьевича Персикова.
Газет профессор Персиков не читал, в театр не ходил, а жена профессора
сбежала от него в 1913 году, оставив ему записку такого содержания:
"Невыносимую дрожь отвращения возбуждают во мне твои лягушки. И всю
жизнь буду несчастна из-за них".
Профессор больше не женился и детей не имел. Был очень вспыльчив, но
отходчив, жил на Пречистенке, в квартире из 5 комнат, одну из которых
занимала сухонькая старушка, экономка Марья Степановна, ходившая за
профессором, как нянька. В 1919 году у профессора отняли из 5 комнат 2.
Тогда он заявил Марье Степановне:
- Если они не прекратят эти безобразия, Марья Степановна, я уеду за
границу.
Нет сомнения, что, если бы профессор осуществил этот план, ему очень
легко удалось бы устроиться при кафедре зоологии в любом университете мира,
ибо ученый он был совершенно первоклассный, а в той области, которая так или
иначе касается земноводных или голых гадов, и равных себе не имел, за
исключением профессора Уильяма Веккля в Кембридже и Джиакомо Бартоломео
Беккари в Риме. Читал профессор на 4 языках, кроме русского, а по-французски
и немецки говорил, как по-русски. Намерения своего относительно заграницы
Персиков не выполнил, и 20-й год вышел еще хуже 19-го, и в террариях
Зоологического института, не вынеся всех пертурбаций знаменитого года,
издохли первоначально 8 великолепных экземпляров квакшей, затем 15
обыкновенных жаб и, наконец, исключительнейший экземпляр жабы суринамской.
Подобно тому как амфибии оживают после долгой засухи при первом
обильном дожде, ожил профессор Персиков в 1926 году, когда соединенная
Американо-русская компания выстроила, начав с угла Газетного переулка и
Тверской, в центре Москвы, 15 пятнадцатиэтажных домов, а на окраине 300
рабочих коттеджей, каждый на 8 квартир, раз и навсегда прикончив тот
страшный и смешной жилищный кризис, который так терзал москвичей в годы
1919-1925.
Вообще это было замечательное лето в жизни Персикова, и порою он с
тихим и довольным хихиканьем потирал руки, вспоминая, как он жался с Марьей
Степановной в 2 комнатах. Теперь профессор расширился, расположил 21/2
тысячи книг, чучела, диаграммы, препараты, зажег на столе зеленую лампу в
кабинете.
Институт тоже узнать было нельзя: его покрыли кремовой краской,
пронесли по специальному водопроводу воду в комнату гадов, сменили все
стекла на зеркальные, прислали 5 новых микроскопов, стеклянные
препарационные столы, шары по 2000 ламп с отраженным светом, рефлекторы,
шкапы в музей. И вдруг летом 1928 года произошло то невероятное, ужасное...
Цветной завиток
Профессор зажег шар и огляделся. Зажег рефлектор на длинном
экспериментальном столе, надел белый халат, позвенел какими-то инструментами
на столе... Гул весенней Москвы нисколько не занимал профессора Персикова.
Он сидел на винтящемся трехногом табурете и побуревшими от табаку пальцами
вертел кремальеру великолепного цейсовского микроскопа, в который был
заложен обыкновенный неокрашенный препарат свежих амеб. В тот момент, когда
Персиков менял увеличение с 5 на 10 тысяч, дверь приоткрылась, показалась
остренькая бородка, кожаный нагрудник, и ассистент позвал:
- Владимир Ипатьич, я установил брыжейку, не хотите ли взглянуть?
Персиков живо сполз с табурета, бросив кремальеру на полдороге, и,
медленно вертя в руках папиросу, прошел в кабинет ассистента. Там, на
стеклянном столе, полузадушенная и обмершая от страха лягушка была распята
на пробковом штативе, а ее прозрачные слюдяные внутренности вытянуты из
окровавленного живота в микроскоп.
- Очень хорошо! - сказал Персиков и припал глазом к окуляру микроскопа.
Очевидно, что-то очень интересное можно было рассмотреть в брыжейке
лягушки, где, как на ладони видные, по рекам сосудов бойко бежали живые
кровяные шарики. Персиков забыл о своих амебах и в течение полутора часов по
очереди с Ивановым припадал к стеклу микроскопа.
Разминая затекшие ноги, Персиков поднялся, вернулся в свой кабинет,
зевнул, потер пальцами вечно воспаленные веки и, присев на табурет, заглянул
в микроскоп, пальцы он положил на кремальеру и уже собирался двинуть винт,
но не двинул. Правым глазом видел Персиков мутноватый белый диск и в нем
смутных бледных амеб, а посредине диска сидел цветной завиток, похожий на
женский локон. Этот завиток и сам Персиков, и сотни его учеников видели
очень много раз, и никто не интересовался им, да и незачем было. Цветной
пучочек света лишь мешал наблюдению и показывал, что препарат не в фокусе.
Поэтому его безжалостно стирали одним поворотом винта, освещая поле ровным
белым светом. Длинные пальцы зоолога уже вплотную легли на нарезку винта и
вдруг дрогнули и слезли. Причиной этого был правый глаз Персикова, он вдруг
насторожился, изумился, налился даже тревогой. Не бездарная посредственность
на горе республике сидела у микроскопа. Нет, сидел профессор Персиков! Вся
жизнь его, его помыслы сосредоточились в правом глазу. Минут пять в каменном
молчании высшее существо наблюдало низшее, мучая и напрягая глаз над стоящим
вне фокуса препаратом. Кругом все молчало.
Запоздалый грузовик прошел по улице Герцена, колыхнув старые стены
института. Плоская стеклянная чашечка с пинцетами звякнула на столе.
Профессор побледнел и занес руки над микроскопом так, словно мать над
дитятей, которому угрожает опасность. Теперь не могло быть и речи о том,
чтобы Персиков двинул винт, о нет, он боялся уже, чтобы какая-нибудь
потусторонняя сила не вытолкнула из поля зрения того, что он увидал.
Было полное белое утро с золотой полосой, перерезавшей кремовое крыльцо
института, когда профессор покинул микроскоп и подошел на онемевших ногах к
окну. Он дрожащими пальцами нажал кнопку, и черные глухие шторы закрыли
утро, и в кабинете ожила мудрая ученая ночь. Желтый и вдохновенный Персиков
растопырил ноги и заговорил, уставившись в паркет слезящимися глазами.
- Но как же это так? Ведь это чудовищно!.. Это чудовищно, - повторил
он, обращаясь к жабам в террарии, но жабы спали и ничего ему не ответили.
Он помолчал, потом подошел к выключателю, поднял шторы, потушил все
огни и заглянул в микроскоп. Лицо его стало напряженным, он сдвинул
кустоватые желтые брови.
- Угу, угу, - пробурчал он, - пропал. Понимаю. По-о-ни-маю, - протянул
он, сумасшедше и вдохновенно глядя на погасший шар над головой, - это
просто.
И он вновь опустил шипящие шторы и вновь зажег шар. Заглянул в
микроскоп, радостно и как бы хищно осклабился.
- Я его поймаю, - торжественно и важно сказал он, поднимая палец
кверху, - поймаю. Может быть, и от солнца.
Опять шторы взвились. Солнце теперь было налицо. Вот оно залило стены
института и косяком легло на торцах Герцена. Профессор смотрел в окно,
соображая, где будет днем солнце. Он то отходил, то приближался, легонько
пританцовывая, и наконец животом лег на подоконник.
Приступил к важной и таинственной работе. Стеклянным колпаком накрыл
микроскоп. На синеватом пламени горелки расплавил кусок сургуча и края
колокола припечатал к столу, а на сургучных пятнах оттиснул свой большой
палец. Газ потушил, вышел и дверь кабинета запер на английский замок.
- Какая чудовищная случайность, что он меня отозвал, - сказал ученый. -
Иначе я его так бы и не заметил. Но что это сулит?.. Ведь это сулит черт
знает что такое?..
Персиков поймал
Дело было вот в чем. Когда профессор приблизил свой гениальный глаз к
окуляру, он впервые в жизни обратил внимание на то, что в разноцветном
завитке особенно ярко и жирно выделился один луч. Луч этот был ярко-красного
цвета и из завитка выпадал, как маленькое острие, ну, скажем, с иголку, что
ли.
Просто уж такое несчастье, что на несколько секунд луч этот приковал
наметанный глаз виртуоза. В луче профессор разглядел то, что было в тысячу
раз значительнее и важнее самого луча. Благодаря тому что ассистент отозвал
профессора, амебы пролежали полтора часа под действием
...Закладка в соц.сетях
