Жанр: Классика
Рассказы
Михаил Булгаков.
Рассказы
Дьяволиада
Ханский огонь
БАГРОВЫЙ ОСТРОВ
ПОХОЖДЕНИЯ ЧИЧИКОВА
Полоумный Журден
Необыкновенные приключения доктора
Луч жизни
Письмо правительству СССР
Необычайное происшествие, или Ревизор (по Гоголю)
Иван Васильевич
Михаил Булгаков.
Дьяволиада
Авт.сб. "Собачье сердце".
OCR & spellcheck by HarryFan, 1 September 2000
Повесть о том, как близнецы погубили делопроизводителя
1. Происшествие 20-го числа
В то время, как все люди скакали с одной службы на другую, товарищ
Коротков прочно служил в Главцентрбазспимате (Главная Центральная База
Спичечных Материалов) на штатной должности делопроизводителя и прослужил в
ней целых 11 месяцев.
Пригревшись в Спимате, нежный, тихий блондин Коротков совершенно
вытравил у себя в душе мысль, что существуют на свете так называемые
превратности судьбы, и привил взамен нее уверенность, что он - Коротков -
будет служить в базе до окончания жизни на земном шаре. Но, увы, вышло
совсем не так...
20 сентября 1921 года кассир Спимата накрылся своей противной ушастой
шапкой, уложил в портфель полосатую ассигновку и уехал. Это было в 11
часов пополуночи.
Вернулся же кассир в 4 1/2 часа пополудни, совершенно мокрый. Приехав,
он стряхнул с шапки воду, положил шапку на стол, а на шапку - портфель и
сказал:
- Не напирайте, господа.
Потом пошарил зачем-то в столе, вышел из комнаты и вернулся через
четверть часа с большой мертвой курицей со свернутой шеей. Курицу он
положил на портфель, на курицу - свою правую руку и молвил:
- Денег не будет.
- Завтра? - хором закричали женщины.
- Нет, - кассир замотал головой, - и завтра не будет, и послезавтра. Не
налезайте, господа, а то вы мне, товарищи, стол опрокинете.
- Как? - вскричали все, и в том числе наивный Коротков.
- Граждане! - плачущим голосом запел кассир и локтем отмахнулся от
Короткова. - Я же прошу!
- Да как же? - кричали все и громче всех этот комик Коротков.
- Ну, пожалуйста, - сипло пробормотал кассир и, вытащив из портфеля
ассигновку, показал ее Короткову.
Над тем местом, куда тыкал грязный ноготь кассира, наискось было
написано красными чернилами:
"Выдать.
за т.Субботникова - Сенат".
Ниже фиолетовыми чернилами было написано:
"Денег нет.
За т.Иванова - Смирнов".
- Как? - крикнул один Коротков, а остальные, пыхтя, навалились на
кассира.
- Ах ты, Господи! - растерянно заныл тот. - При чем я тут? Боже ты мой!
Торопливо засунув ассигновку в портфель, он накрылся шапкой, портфель
сунул под мышку, взмахнул курицей, крикнул: "Пропустите, пожалуйста!" - и,
проломив брешь в живой стене, исчез в дверях.
За ним с писком побежала бледная регистраторша на высоких заостренных
каблуках, левый каблук у самых дверей с хрустом отвалился, регистраторша
качнулась, подняла ногу и сняла туфлю.
И в комнате осталась она, - босая на одну ногу, и все остальные, в том
числе и Коротков.
2. Продукты производства
Через три дня после описанного события дверь отдельной комнаты, где
занимался товарищ Коротков, приоткрылась, и женская заплаканная голова
злобно сказала:
- Товарищ Коротков, идите жалованье получать.
- Как? - радостно воскликнул Коротков и, насвистывая увертюру из
"Кармен", побежал в комнату с надписью: "касса". У кассирского стола он
остановился и широко открыл рот. Две толстых колонны, состоящие из желтых
пачек, возвышались до самого потолка. Чтобы не отвечать ни на какие
вопросы, потный и взволнованный кассир кнопкой пришпилил к стене
ассигновку, на которой теперь имелась третья надпись зелеными чернилами:
"Выдать продуктами производства.
За т.Богоявленского - Преображенский.
И я полагаю - Кшесинский".
Коротков вышел от кассира, широко и глупо улыбаясь. В руках у него было
4 больших желтых пачки, 5 маленьких зеленых, а в карманах 13 синих коробок
спичек. У себя в комнате, прислушиваясь к гулу изумленных голосов в
канцелярии, он упаковал спички в два огромных листа сегодняшней газеты и,
не сказавшись никому, отбыл со службы домой. У подъезда Спимата он чуть не
попал под автомобиль, в котором кто-то подъехал, но кто именно, Коротков
не разглядел.
Прибыв домой, он выложил спички на стол и, отойдя, полюбовался на них.
Глупая улыбка не сходила с его лица. Затем Коротков взъерошил белокурые
волосы и сказал самому себе:
- Ну-с, унывать тут долго нечего. Постараемся их продать.
Он постучался, к соседке своей, Александре Федоровне, служащей в
Губвинскладе.
- Войдите, - глухо отозвалось в комнате.
Коротков вошел и-изумился. Преждевременно вернувшаяся со службы
Александра Федоровна в пальто и шапочке сидела на корточках на полу. Перед
нею стоял строй бутылок с пробками из газетной бумаги, наполненных
жидкостью густого красного цвета. Лицо у Александры Федоровны было
заплакано.
- 46, - сказала она и повернулась к Короткову.
- Это чернила?.. Здравствуйте, Александра Федоровна, - вымолвил
пораженный Коротков.
- Церковное вино, - всхлипнув, ответила соседка.
- Как, и вам? - ахнул Коротков.
- И вам церковное? - изумилась Александра Федоровна.
- Нам - спички, - угасшим голосом ответил Коротков и закрутил пуговицу
на пиджаке.
- Да ведь они же не горят! - вскричала Александра Федоровна, поднимаясь
и отряхивая юбку.
- Как это так, не горят? - испугался Коротков и бросился к себе в
комнату. Там, не теряя ни минуты, он схватил коробку, с треском распечатал
ее и чиркнул спичкой. Она с шипеньем вспыхнула зеленоватым огнем,
переломилась и погасла. Коротков, задохнувшись от едкого серного запаха,
болезненно закашлялся и зажег вторую. Та выстрелила, и два огня брызнули
от нее. Первый попал в оконное стекло, а второй - в левый глаз товарища
Короткова.
- А-ах! - крикнул Коротков и выронил коробку.
Несколько мгновений он перебирал ногами, как горячая лошадь, и зажимал
глаз ладонью. Затем с ужасом заглянул в бритвенное зеркальце, уверенный,
что лишился глаза. Но глаз оказался на месте. Правда, он был красен и
источал слезы.
- Ах, Боже мой! - расстроился Коротков, немедленно достал из комода
американский индивидуальный пакет, вскрыл его, обвязал левую половину
головы и стал похож на раненного в бою.
Всю ночь Коротков не гасил огня и лежал, чиркая спичками. Вычиркал он
таким образом три коробки, причем ему удалось зажечь 63 спички.
- Врет, дура, - ворчал Коротков, - прекрасные спички.
Под утро комната наполнилась удушливым серным запахом. На рассвете
Коротков уснул и увидал дурацкий, страшный сон: будто бы на зеленом лугу
очутился перед ним огромный, живой биллиардный шар на ножках. Это было так
скверно, что Коротков закричал и проснулся. В мутной мгле еще секунд пять
ему мерещилось, что шар тут, возле постели, и очень сильно пахнет серой.
Но потом все это пропало; поворочавшись, Коротков заснул и уже не
просыпался.
3. Лысый появился
На следующее утро Коротков, сдвинув повязку, убедился, что глаз его
почти выздоровел. Тем не менее повязку излишне осторожный Коротков решил
пока не снимать.
Явившись на службу с крупным опозданием, хитрый Коротков, чтобы не
возбуждать кривотолков среди низших служащих, прямо прошел к себе в
комнату и на столе нашел бумагу, в коей заведующий подотделом
укомплектования запрашивал заведующего базой, - будет ли выдано
машинисткам обмундирование. Прочитав бумагу правым глазом, Коротков взял
ее и отправился по коридору к кабинету заведующего базой т.Чекушина.
И вот у самых дверей в кабинет Коротков столкнулся с неизвестным,
поразившим его своим видом.
Этот неизвестный был настолько маленького роста, что достигал высокому
Короткову только до талии. Недостаток роста искупался чрезвычайной шириной
плеч неизвестного. Квадратное туловище сидело на искривленных ногах,
причем левая была хромая. Но примечательнее всего была голова. Она
представляла собою точную гигантскую модель яйца, насаженного на шею
горизонтально и острым концом вперед. Лысой она была тоже как яйцо и
настолько блестящей, что на темени у неизвестного, не угасая, горели
электрические лампочки. Крохотное лицо неизвестного было выбрито до
синевы, и зеленые маленькие, как булавочные головки, глаза сидели в
глубоких впадинах. Тело неизвестного было облечено в расстегнутый, сшитый
из серого одеяла френч, из-под которого выглядывала малороссийская вышитая
рубашка, ноги в штанах из такого же материала и низеньких с вырезом
сапожках гусара времен Александра I.
"Т-типик", - подумал Коротков и устремился к двери Чекушина, стараясь
миновать лысого. Но тот совершенно неожиданно загородил Короткову дорогу.
- Что вам надо? - спросил лысый Короткова таким голосом, что нервный
делопроизводитель вздрогнул. Этот голос был совершенно похож на голос
медного таза и отличался таким тембром, что у каждого, кто его слышал, при
каждом слове происходило вдоль позвоночника ощущение шершавой проволоки.
Кроме того, Короткову показалось, что слова неизвестного пахнут спичками.
Несмотря на все это, недальновидный Коротков сделал то, чего делать ни в
коем случае не следовало, - обиделся.
- Гм... довольно странно. Я иду с бумагой... А позвольте узнать, кто вы
так...
- А вы видите, что на двери написано?
Коротков посмотрел на дверь и увидал давно знакомую надпись:
"БЕЗ ДОКЛАДА НЕ ВХОДИТЬ".
- Я и иду с докладом, - сглупил Коротков, указывая на свою бумагу.
Лысый квадратный неожиданно рассердился. Глазки его вспыхнули
желтоватыми искорками.
- Вы, товарищ, - сказал он, оглушая Короткова кастрюльными звуками, -
настолько неразвиты, что не понимаете значения самых простых служебных
надписей. Я положительно удивляюсь, как вы служили до сих пор. Вообще тут
у вас много интересного, например, эти подбитые глаза на каждом шагу. Ну,
ничего, это мы все приведем в порядок. ("А-а!" - ахнул про себя Коротков.)
Дайте сюда!
И с последними словами неизвестный вырвал из рук Короткова бумагу,
мгновенно прочел ее, вытащил из кармана штанов обгрызенный химический
карандаш, приложил бумагу к стене и косо написал несколько слов.
- Ступайте! - рявкнул он и ткнул бумагу Короткову так, что чуть не
выколол ему и последний глаз. Дверь в кабинет взвыла и проглотила
неизвестного, а Коротков остался в оцепенении, - в кабинете Чекушина не
было.
Пришел в себя сконфуженный Коротков через полминуты, когда вплотную
налетел на Лидочку де Руни, личную секретаршу т.Чекушина.
- А-ах! - ахнул т.Коротков. Глаз у Лидочки был закутан точно таким же
индивидуальным материалом с той разницей, что концы бинта были завязаны
кокетливым бантом.
- Что это у вас?
- Спички! - раздраженно ответила Лидочка. - Проклятые.
- Кто там такой? - шепотом спросил убитый Коротков.
- Разве вы не знаете? - зашептала Лидочка, - новый.
- Как? - пискнул Коротков, - а Чекушин?
- Выгнали вчера, - злобно сказала Лидочка и прибавила, ткнув пальчиком
по направлению кабинета: - Ну и гу-усь. Вот это фрукт. Такого противного я
в жизнь свою не видала. Орет! Уволить!.. Подштанники лысые! - добавила она
неожиданно, так что Коротков выпучил на нее глаз.
- Как фа...
Коротков не успел спросить. За дверью кабинета грянул страшный голос:
"Курьера!" Делопроизводитель и секретарша мгновенно разлетелись в разные
стороны. Прилетев в свою комнату, Коротков сел за стол и произнес сам себе
такую речь:
- Ай, яй, яй... Ну, Коротков, ты влопался. Нужно это дельце
исправлять... "Неразвиты"... Хм... Нахал... Ладно! Вот ты увидишь, как это
так Коротков неразвит.
И одним глазом делопроизводитель прочел писание лысого. На бумаге
стояли кривые слова:
"Всем машинисткам и женщинам вообще своевременно будут выданы
солдатские кальсоны".
- Вот это здорово! - восхищенно воскликнул Коротков и сладострастно
дрогнул, представив себе Лидочку в солдатских кальсонах. Он немедля
вытащил чистый лист бумаги и в три минуты сочинил:
"Телефонограмма.
Заведующему подотделом укомплектования точка. В ответ на отношение ваше
за N 0,15015 (6) от 19-го числа, запятая Главспимат сообщает запятая, что
всем машинисткам и вообще женщинам своевременно будут выданы солдатские
кальсоны точка Заведывающий тире подпись Делопроизводитель тире Варфоломей
Коротков точка".
Он позвонил и явившемуся курьеру Пантелеймону сказал:
- Заведующему на подпись.
Пантелеймон подсевал губами, взял бумагу и вышел.
Четыре часа после этого Коротков прислушивался, не выходя из своей
комнаты, в том расчете, чтобы новый заведывающий, если вздумает обходить
помещение, непременно застал его погруженным в работу. Но никаких звуков
из страшного кабинета не доносилось. Раз только долетел смутный чугунный
голос, как будто угрожающий кого-то уволить, но кого именно, Коротков не
расслышал, хоть и припадал ухом к замочной скважине. В 3 1/2 часа
пополудни за стеной канцелярии раздался голос Пантелеймона:
- Уехали на машине.
Канцелярия тотчас зашумела и разбежалась. Позже всех в одиночестве
отбыл домой т.Коротков.
4. Параграф первый - Коротков вылетел
На следующее утро Коротков с радостью убедился, что глаз его больше не
нуждается в лечении повязкой, поэтому он с облегчением сбросил бинт и
сразу похорошел и изменился. Напившись чаю на скорую руку, Коротков
потушил примус и побежал на службу, стараясь не опоздать, и опоздал на 50
минут из-за того, что трамвай вместо шестого маршрута пошел окружным путем
по седьмому, заехал в отдаленные улицы с маленькими домиками и там
сломался. Коротков пешком одолел три версты и, запыхавшись, вбежал в
канцелярию, как раз когда кухонные часы "Альпийской розы" пробили
одиннадцать раз. В канцелярии его ожидало зрелище совершенно необычайное
для одиннадцати часов утра. Лидочка де Руни, Милочка Литовцева, Анна
Евграфовна, старший бухгалтер Дрозд, инструктор Гитис, Номерацкий, Иванов,
Мушка, регистраторша, кассир - словом, вся канцелярия не сидела на своих
местах за кухонными столами бывшего ресторана "Альпийской розы", а стояла,
сбившись в тесную кучку у стены, на которой гвоздем была прибита
четвертушка бумаги. При входе Короткова наступило внезапное молчание, и
все потупились.
- Здравствуйте, господа, что это такое? - спросил удивленный Коротков.
Толпа молча расступилась, и Коротков прошел к четвертушке. Первые
строчки глянули на него уверенно и ясно, последние сквозь слезливый,
ошеломляющий туман.
"ПРИКАЗ N 1
1. За недопустимо халатное отношение к своим обязанностям, вызывающее
вопиющую путаницу в важных служебных бумагах, а равно и за появление на
службе в безобразном виде разбитого, по-видимому, в драке лица, тов.
Коротков увольняется с сего 26-го числа, с выдачей ему трамвайных денег по
25-е включительно".
Параграф первый был в то же время и последним, а под параграфом
красовалась крупными буквами подпись:
"Заведующий кальсонер".
Двадцать секунд в пыльном хрустальном зале "Альпийской розы" царило
идеальное молчание. При этом лучше всех, глубже и мертвеннее молчал
зеленоватый Коротков. На двадцать первой секунде молчание лопнуло.
- Как? Как? - прозвенел два раза Коротков совершенно как разбитый о
каблук альпийский бокал, - его фамилия Кальсонер?..
При страшном слове канцелярские брызнули в разные стороны и вмиг
расселись по столам, как вороны на телеграфной проволоке. Лицо Короткова
сменило гнилую зеленую плесень на пятнистый пурпур.
- Ай, яй, яй, - загудел в отдалении, выглядывая из гроссбуха. Скворец,
- как же вы это так, батюшка, промахнулись? А?
- Я ду-думал, думал... - прохрустел осколками голоса Коротков, -
прочитал вместо "Кальсонер" "Кальсоны". Он с маленькой буквы пишет
фамилию!
- Подштанники я не одену, пусть он успокоится! - хрустально звякнула
Лидочка.
- Тес! - змеей зашипел Скворец, - что вы?
Он нырнул, спрятался в гроссбухе и прикрылся страницей.
- А насчет лица он не имеет права! - негромко выкрикнул Коротков,
становясь из пурпурного белым, как горностай, - я нашими же сволочными
спичками выжег глаз, как и товарищ де Руни!
- Тише! - пискнул побледневший Гитис, - что вы? Он вчера испытывал их и
нашел превосходными.
Д-р-р-р-р-р-ррр, - неожиданно зазвенел электрический звонок над
дверью... и тотчас тяжелое тело Пантелеймона упало с табурета и покатилось
по коридору.
- Нет! Я объяснюсь. Я объяснюсь! - высоко и тонко спел Коротков, потом
кинулся влево, кинулся вправо, пробежал шагов десять на месте, искаженно
отражаясь в пыльных альпийских зеркалах, вынырнул в коридоре и побежал на
свет тусклой лампочки, висящей над надписью "Отдельные кабинеты".
Запыхавшись, он стал перед страшной дверью и очнулся в объятиях
Пантелеймона.
- Товарищ Пантелеймон, - заговорил беспокойно Коротков. - Ты меня,
пожалуйста, пусти. Мне нужно к заведующему сию минуту...
- Нельзя, нельзя, никого не велено пущать, - захрипел Пантелеймон и
страшным запахом луку затушил решимость Короткова, - нельзя. Идите, идите,
господин Коротков, а то мне через вас беда будет...
- Пантелеймон, мне же нужно, - угасая, попросил Коротков, - тут, видишь
ли, дорогой Пантелеймон, случился приказ... Пусти меня, милый Пантелеймон.
- Ах ты ж. Господи... - в ужасе обернувшись на дверь, забормотал
Пантелеймон, - говорю вам, нельзя. Нельзя, товарищ!
В кабинете за дверью грянул телефонный звонок и ухнул в медь тяжкий
голос:
- Еду! Сейчас!
Пантелеймон и Коротков расступились; дверь распахнулась, и по коридору
понесся Кальсонер в фуражке и с портфелем под мышкой. Пантелеймон
впритруску побежал за ним, а за Пантелеймоном, немного поколебавшись,
кинулся Коротков. На повороте коридора Коротков, бледный и взволнованный,
проскочил под руками Пантелеймона, обогнал Кальсонера и побежал перед ним
задом.
- Товарищ Кальсонер, - забормотал он прерывающимся голосом, - позвольте
одну минуточку сказать... Тут я по поводу приказа...
- Товарищ! - звякнул бешено стремящийся и озабоченный Кальсонер, сметая
Короткова в беге, - вы же видите, я занят? Еду! Еду!..
- Так я насчет прика...
- Неужели вы не видите, что я занят?.. Товарищ! Обратитесь к
делопроизводителю.
Кальсонер выбежал в вестибюль, где помещался на площадке огромный
брошенный орган "Альпийской розы".
- Я ж делопроизводитель! - в ужасе облившись потом, визгнул Коротков, -
выслушайте меня, товарищ Кальсонер!
- Товарищ! - заревел, как сирена, ничего не слушая, Кальсонер и, на
ходу обернувшись к Пантелеймону, крикнул: - Примите меры, чтоб меня не
задерживали!
- Товарищ! - испугавшись, захрипел Пантелеймон, - что ж вы
задерживаете?
И не зная, какую меру нужно принять, принял такую, - ухватил Короткова
поперек туловища и легонько прижал к себе, как любимую женщину. Мера
оказалась действительной, - Кальсонер ускользнул, словно на роликах
скатился с лестницы и выскочил в парадную дверь.
- Пит! Питт! - закричала за стеклами мотоциклетка, выстрелила пять раз
и, закрыв дымом окна, исчезла. Тут только Пантелеймон выпустил Короткова,
вытер пот с лица и проревел:
- Бе-да!
- Пантелеймон... - трясущимся голосом спросил Коротков, - куда он
поехал? Скорей скажи, он другого, понимаешь ли...
- Кажись, в Центроснаб.
Коротков вихрем сбежал с лестницы, ворвался в шинельную, схватил пальто
и кепку и выбежал на улицу.
5. Дьявольский фокус
Короткову повезло. Трамвай в ту же минуту поравнялся с "Альпийской
розой". Удачно прыгнув, Коротков понесся вперед, стукаясь то о тормозное
колесо, то о мешки на спинах. Надежда обжигала его сердце. Мотоциклетка
почему-то задержалась и теперь тарахтела впереди трамвая, и Коротков то
терял из глаз, то вновь обретал квадратную спину в туче синего дыма. Минут
пять Короткова колотило и мяло на площадке, наконец у серого здания
Центроснаба мотоциклетка стала. Квадратное тело закрылось прохожими и
исчезло. Коротков на ходу вырвался из трамвая, повернулся по оси, упал,
ушиб колено, поднял кепку и под носом автомобиля поспешил в вестибюль.
Покрывая полы мокрыми пятнами, десятки людей шли навстречу Короткову
или обгоняли его. Квадратная спина мелькнула на втором марше лестницы, и,
задыхаясь, он поспешил за ней. Кальсонер поднимался со странной,
неестественной скоростью, и у Короткова сжималось сердце при мысли, что он
упустит его. Так и случилось. На 5-й площадке, когда делопроизводитель
совершенно обессилел, спина растворилась в гуще физиономий, шапок и
портфелей. Как молния Коротков взлетел на площадку и секунду колебался
перед дверью, на которой была две надписи. Одна золотая по зеленому с
твердым знаком:
"ДОРТУАР ПЕПИНЬЕРОКЪ",
другая черным по белому без твердого:
"НАЧКАНЦУПРАВДЕЛСНАБ".
Наудачу Коротков устремился в эти двери и увидал стеклянные огромные
клетки и много белокурых женщин, бегавших между ними. Коротков открыл
первую стеклянную перегородку и увидел за нею какого-то человека в синем
костюме. Он лежал на столе и весело смеялся в телефон. Во втором отделении
на столе было полное собрание сочинений Шеллера-Михайлова, а возле
собрания неизвестная пожилая женщина в платке взвешивала на весах сушеную
и дурно пахнущую рыбу. В третьем царил дробный непрерывный грохот и
звоночки - там за шестью машинами писали и смеялись шесть светлых,
мелкозубых женщин. За последней перегородкой открывалось большое
пространство с пухлыми колоннами. Невыносимый треск машин стоял в воздухе,
и виднелась масса голов, - женских и мужских, но Кальсонеровой среди них
не было. Запутавшись и завертевшись, Коротков остановил первую попавшуюся
женщину, пробегавшую с зеркальцем в руках.
- Не видели ли вы Кальсонера?
Сердце в Короткове упало от радости, когда женщина ответила, сделав
огромные глаза:
- Да, но он сейчас уезжает. Догоняйте его.
Коротков побежал через колонный зал туда, куда ему указывала маленькая
белая рука с блестящими красными ногтями. Проскакав зал, он очутился на
узкой и темноватой площадке и увидал открытую пасть освещенного лифта.
Сердце ушло в ноги Короткову, - догнал... пасть принимала квадратную
одеяльную спину и черный блестящий портфель.
- Товарищ Кальсонер, - прокричал Коротков и окоченел. Зеленые круги в
большом количестве запрыгали по площадке. Сетка закрыла стеклянную дверь,
лифт тронулся, и квадратная спина, повернувшись, превратилась в
богатырскую грудь. Все, все узнал Коротков: и серый френч, и кепку, и
портфель, и изюминки глаз. Это был Кальсонер, но Кальсонер с длинной
ассирийско-гофрированной бородой, ниспадавшей на грудь. В мозгу Короткова
немедленно родилась мысль: "Борода выросла, когда он ехал на мотоциклетке
и поднимался по лестнице, - что же это такое?" И затем вторая: "Борода
фальшивая, - это что же такое?"
А Кальсонер тем временем начал погружаться в сетчатую бездну. Первыми
скрылись ноги, затем живот, борода, последними глазки и рот, выкрикнувший
нежные теноровые слова:
- Поздно, товарищ, в пятницу.
"Голос тоже привязной", - стукнуло в коротковском черепе. Секунды три
мучительно горела голова, но потом, вспомнив, что никакое колдовство не
должно останавливать его, что остановка - гибель, Коротков двинулся к
лифту. В сетке показалась поднимающаяся на канате кровля. Томная красавица
с блестящими камнями в волосах вышла из-за трубы и, нежно коснувшись руки
Короткова, спросила его:
- У вас, товарищ, порок сердца?
- Нет, ох нет, товарищ, - выговорил ошеломленный Коротков и шагнул к
сетке, - не задерживайте меня.
- Тогда, товарищ, идите к Ивану Финогеновичу, - сказала печально
красавица, преграждая Короткову дорогу к лифту.
- Я не хочу! - плаксиво вскричал Коротков, - товарищ! Я спешу. Что вы?
Но женщина осталась непреклонной и печальной.
- Ничего не могу сделать, вы сами знаете, - сказала она и придержала за
руку Короткова. Лифт остановился, выплюнул человека с портфелем, закрылся
сеткой и опять ушел вниз.
- Пустите меня! - визгнул Коротков и, вырвав руку, с проклятием кинулся
вниз по лестнице. Пролетев шесть мраморных маршей и чуть не убив высокую
перекрестившуюся старуху в наколке, он оказался внизу возле огромной новой
стеклянной стены под надписью вверху серебром по синему:
"ДЕЖУРНЫЕ КЛАССНЫЕ ДАМЫ"
и внизу пером по бумаге:
"Справочное".
Темный ужас охватил Короткова. За стеной ясно мелькнул Кальсонер.
Кальсонер иссиня бритый, прежний и страшный. Он прошел совсем близко от
Короткова, отделенный от него лишь тоненьким слоем стекла. Стараясь ни о
чем не думать, Коротков кинулся к блестящей медной ручке и потряс ее, но
она не подалась.
Скрипнув зубами, он еще раз рванул сияющую медь и тут только в отчаянии
разглядел крохотную надпись:
"Кругом, через 6-й подъезд".
Кальсонер мелькнул и сгинул в черной нише за стеклом.
- Где шестой? Где шестой? - слабо крикнул он кому-то. Прохожие
шарахнулись. Маленькая боковая дверь открылась, и из нее вышел люстриновый
старичок в синих очках с огромным списком в руках. Глянув на Короткова
поверх очков, он улыбнулся, пожевал губами.
- Что? Все ходите? - зашамкал он, - ей-Богу, напрасно. Вы уж послушайте
меня, старичка, бросьте. Все равно я вас уже вычеркнул. Хи-хи.
- Откуда вычеркнули? - остолбенел Коротков.
- Хи. Известно откуда, из списков. Карандашиком - чирк, и готово -
хи-кхи. - Старичок сладострастно засмеялся.
- Поз...вольте... Откуда же вы меня знаете?
- Хи. Шутник вы, Василий Павлович.
- Я - Варфоломей, - сказал Коротков и потрогал рукой свой холодный и
скользкий лоб, - Петрович.
Улыбка на минуту покинула лицо страшного старичка.
Он уставился в лист и сухим пальчиком с длинным когтем провел по
строчкам.
- Что ж вы путаете меня? Вот он - Колобков, В.П.
- Я - Коротков, - нетерпеливо крикнул Коротков.
- Я и говорю: Колобков, - обиделся старичок. - А вот и Кальсонер. Оба
вместе переведены, а на место Кальсонера - Чекушин.
- Что?.. - не помня себя от радости, крикнул Коротков. - Кальсонера
выкинули?
- Точно так-с. День всего успел поуправлять, и вышибли.
- Боже! - ликуя воскликнул Коротков, - я спасен! Я спасен! - и, не
помня себя, он сжал костлявую когтистую руку старичка. Тот улыбнулся. На
миг радость Короткова померкла. Что-то странное, зловещее мелькнуло в
синих глазных дырках старика. Странна показалась и улыбка, обнажавшая
сизые десны. Но тотчас же Коротков отогнал от себя неприятное чувство и
засуетился.
- Стало быть, мне сейчас в Спимат нужно бежать?
- Обязательно, - подтвердил старичок, - тут и сказано - в Спимат.
Только позвольте вашу книжечку, я пометочку в ней сделаю карандашиком.
Коротков тотчас полез в карман, побледнел, полез в другой, еще пуще
побледнел, хлопнул себя по карманам брюк и с заглушенным воплем бросился
обратно по лестнице, глядя себе под ноги. Сталкиваясь с людьми, отчаянный
Коротков взлетел до самого верха, хотел увидеть красавицу с камнями, у нее
что-то спросить, и увидал, что красавица превратилась в уродливого,
сопливого мальчишку.
- Голубчик! - бросился к нему Коротков, - бумажник мой, желтый...
- Неправда это, - злобно ответил мальчишка, - не брал я, врут они.
- Да нет, милый, я не то... не ты... документы.
Мальчишка посмотрел исподлобья и вдруг заревел басом.
- Ах, Боже мой! - в отчаянии вскричал Коротков и понесся вниз к
старичку.
Но когда он прибежал, старичка уже не было. Он исчез. Коротков кинулся
к маленькой двери, рванул ручку. Она оказалась запертой. В полутьме пахло
чуть-чуть серой.
Мысли закрутились в голове Короткова метелью, и выпрыгнула одна новая:
"Трамвай!" Он ясно вдруг вспомнил, как жали его на площадке двое молодых
людей, один из них худенький с черными, словно приклеенными, усиками.
- Ах, беда-то, вот уж беда, - бормотал Коротков, - это уж всем бедам
беда.
Он выбежал на улицу, пробежал ее до конца, свернул в переулок и
очутился у подъезда небольшого здания неприятной архитектуры. Серый
человек, косой и мрачный, глядя не на Короткова, а куда-то в сторону,
спросил:
- Куда ты лезешь?
- Я, товарищ, Коротков, Вэ Пэ, у которого только что украли
документы... Все до единого... Меня забрать могут...
- И очень просто, - подтвердил человек на крыльце.
- Так вот позвольте...
- Пущай Коротков самолично и придет.
- Так я же, товарищ, Коротков.
- Удостоверение дай.
- Украли его у меня только что, - застонал Коротков, - украли, товарищ,
молодой человек с усиками.
- С усиками? Это, стало быть. Колобков. Беспременно он. Он в нашем
районе специяльно работает. Ты его теперь по чайным ищи.
- Товарищ, я не могу, - заплакал Коротков, - мне в Спимат нужно к
Кальсонеру. Пустите меня.
- Удостоверение дай, что украли.
- От кого?
- От домового.
Коротков покинул крыльцо и побежал по улице.
"В Спимат или к домовому? - подумал он. - У домового прием с утра; в
Спимат, стало быть".
В это мгновение часы далеко пробили четыре раза на рыжей башне, и
тотчас из всех дверей побежали люди с портфелями. Наступили сумерки, и
редкий мокрый снег пошел с неба.
"Поздно, - подумал Коротков, - домой".
6. Первая ночь
В ушке замка торчала белая записка. В сумерках Коротков прочитал ее.
"Дорогой сосед! Я уезжаю к маме в Звенигород. Оставляю вам в подарок
вино. Пейте на здоровье - его никто не хочет покупать. Они в углу.
Ваша А.Пайкова".
Косо улыбнувшись, Коротков прогремел замком, в двадцать рейсов
перетащил к себе в комнату все бутылки, стоящие в углу коридора, зажег
лампу и, как был в кепке и пальто, повалился на кровать. Как зачарованный,
около получаса он смотрел на портрет Кромвеля, растворяющийся в густых
сумерках, потом вскочил и внезапно впал в какой-то припадок буйного
характера. Сорвав кепку, он швырнул ее в угол, одним взмахом сбросил на
пол пачки со спичками и начал топтать их ногами.
- Вот! Вот! Вот! - провыл Коротков и с хрустом давил чертовы коробки,
смутно мечтая, что он давит голову Кальсонера.
При воспоминании об яйцевидной голове появилась вдруг мысль о лице
бритом и бородатом, и тут Коротков остановился.
- Позвольте... как же это так?.. - прошептал он и провел рукой по
глазам, - это что же? Чего же это я стою и занимаюсь пустяками, когда все
это ужасно. Ведь не двойной же он в самом деле?
Страх пополз через черные окна в комнату, и Коротков, стараясь не
глядеть в них, закрыл их шторами. Но от этого не полегчало. Двойное лицо,
то обрастая бородой, то внезапно обрываясь, выплывало по временам из
углов, сверкая зеленоватыми глазами. Наконец, Коротков не выдержал и,
чувствуя, что мозг его хочет треснуть от напряжения, тихонечко заплакал.
Наплакавшись и получив облегчение, он поел вчерашней скользкой
картошки, потом опять, вернувшись к проклятой загадке, немного поплакал.
- Позвольте... - вдруг пробормотал он, - чего же это я плачу, когда у
меня есть вино?
Он залпом выпил пол чайного стакана. Сладкая жидкость подействовала
через пять минут, - мучительно заболел левый висок, и жгуче и тошно
захотелось пить. Выпив три стакана воды, Коротков от боли в виске
совершенно забыл Кальсонера, со стоном содрал с себя верхнюю одежду и,
томно закатывая глаза, повалился на постель. "Пирамидону бы..." - шептал
он долго, пока мутный сон не сжалился над ним.
7. Орган и кот
В 10 часов утра следующего дня Коротков наскоро вскипятил чай, отпил
без аппетита четверть стакана и, чувствуя, что предстоит трудный,
хлопотливый день, покинул свою комнату и перебежал в тумане через мокрый
асфальтовый двор. На двери флигеля было написано: "ДОМОВОЙ". Рука
Короткова уже протянулась к кнопке, как глаза его прочитали:
"ПО СЛУЧАЮ СМЕРТИ СВИДЕТЕЛЬСТВА НЕ ВЫДАЮТСЯ".
- Ах ты, Господи, - досадливо воскликнул Коротков, - что же это за
неудачи на каждом шагу. - И добавил: - Ну, тогда с документами потом, а
сейчас в Спимат. Надо разузнать, как и что. Может, Чекушин уже вернулся.
Пешком, так как деньги все были украдены, Коротков добрался до Спимата
и, пройдя вестибюль, прямо направил свои стопы в канцелярию. На пороге
канцелярии он приостановился и приоткрыл рот. Ни одного знакомого лица в
хрустальном зале не было. Ни Дрозда, ни Анны Евграфовны, словом - никого.
За столами, напоминая уже не ворон на проволоке, а трех соколов Алексея
Михайловича, сидели три совершенно одинаковых бритых блондина в
светло-серых клетчатых костюмах и одна молодая женщина с мечтательными
глазами и бриллиантовыми серьгами в ушах. Молодые люди не обратили на
Короткова никакого внимания и продолжали скрипеть в гроссбухах, а женщина
сделала Короткову глазки. Когда же он в ответ на это растерянно улыбнулся,
та надменно улыбнулась и отвернулась. "Странно", - подумал Коротков и,
запнувшись о порог, вышел из канцелярии. У двери в свою комнату он
поколебался, вздохнул, глядя на старую милую надпись: "ДЕЛОПРОИЗВОДИТЕЛЬ",
открыл дверь и вошел. Свет немедленно померк в коротковских глазах, и пол
легонечко качнулся под ногами. За коротковским столом, растопырив локти и
бешено строча пером, сидел своей собственной персоной Кальсонер.
Гофрированные блестящие волосы закрывали его грудь. Дыхание перехватило у
Короткова, пока он глядел на лакированную лысину над зеленым сукном.
Кальсонер первый нарушил молчание.
- Что вам угодно, товарищ? - вежливо проворковал он фальцетом.
Коротков судорожно облизнул губы, набрал в узкую грудь большой куб
воздуха и сказал чуть слышно:
- Кхм... я, товарищ, здешний делопроизводитель... То есть... ну да,
ежели помните приказ...
Изумление изменило резко верхнюю часть лица Кальсонера. Светлые его
брови поднялись, и лоб превратился в гармонику.
- Извиняюсь, - вежливо ответил он, - здешний делопроизводитель - я.
Временная немота поразила Короткова. Когда же она прошла, он сказал
такие слова:
- А как же? Вчера то есть. Ах, ну да. Извините, пожалуйста. Впрочем, я
спутал. Пожалуйста.
Он задом вышел из комнаты и в коридоре сказал себе хрипло:
- Коротков, припомни-ка, какое сегодня число?
И сам же себе ответил:
- Вторник, то есть пятница. Тысяча девятьсот.
Он повернулся, и тотчас перед ним вспыхнули на человеческом шаре
слоновой кости две коридорных лампочки, и бритое лицо Кальсонера заслонило
весь мир.
- Хорошо! - грохнул таз, и судорога свела Короткова, - я жду вас.
Отлично. Рад познакомиться.
С этими словами он пододвинулся к Короткову и так пожал ему руку, что
тот встал на одну ногу, словно аист на крыше.
- Штат я разверстал, - быстро, отрывисто и веско заговорил Кальсонер. -
Трое там, - он указал на дверь в канцелярию, - и, конечно, Манечка. Вы -
мой помощник. Кальсонер - делопроизводитель. Прежних всех в шею. И идиота
Пантелеймона также. У меня есть сведения, что он был лакеем в "Альпийской
розе". Я сейчас сбегаю в отдел, а вы пока напишите с Кальсонером отношение
насчет всех и в особенности насчет этого, как его... Короткова. Кстати: вы
немного похожи на этого мерзавца. Только у того глаз подбитый.
- Я. Нет, - сказал Коротков, качаясь и с отвисшей челюстью, - я не
мерзавец. У меня украли все документы. До единого.
- Все? - выкрикнул Кальсонер, - вздор. Тем лучше.
Он впился в руку тяжело задышавшего Короткова и, пробежав по коридору,
втащил его в заветный кабинет и бросил на пухлый кожаный стул, а сам
уселся за стол. Коротков, все еще чувствуя странное колебание пола под
ногами, съежился и, закрыв глаза, забормотал: "Двадцатое было понедельник,
значит, вторник, двадцать первое. Нет. Что я? Двадцать первый год.
Исходящий N 0,15, место для подписи тире Варфоломей Коротков. Это значит
я. Вторник, среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье, понедельник. И
понедельник на Пэ, и пятница на Пэ, а воскресенье... вскрссс... на Эс, как
и среда..."
Кальсонер с треском расчеркнулся на бумаге, хлопнул по ней печатью и
ткнул ему. В это мгновение яростно зазвонил телефон. Кальсонер ухватился
за трубку и заорал в нее:
- Ага! Так. Так. Сию минуту приеду.
Он кинулся к вешалке, сорвал с нее фуражку, прикрыл ею лысину и исчез в
дверях с прощальными словами:
- Ждите меня у Кальсонера.
Все решительно помутилось в глазах Короткова, когда он прочел
написанное на бумажке со штампом:
"Предъявитель сего суть действительно мой помощник т.Василий Павлович
Колобков, что действительно верно.
кальсонер".
- О-о! - простонал Коротков, роняя на пол бумагу и фуражку, - что же
это такое делается?
В эту же минуту дверь спела визгливо, и Кальсонер вернулся в своей
бороде.
- Кальсонер уже удрал? - тоненько и ласково спросил он у Короткова.
Свет кругом потух.
- А-а-а-а... - взвыл, не вытерпев пытки, Коротков и, не помня себя,
подскочил к Кальсонеру, оскалив зубы. Ужас изобразился на лице Кальсонера
до того, что оно сразу пожелтело. Задом навалившись на дверь, он с
грохотом отпер ее, провалился в коридор, не удержавшись, сел на корточки,
но тотчас выпрямился и бросился бежать с криком:
- Курьер! Курьер! На помощь!
- Стойте. Стойте. Я вас прошу, товарищ... - опомнившись, выкрикнул
Коротков и бросился вслед.
Что-то загремело в канцелярии, и соколы вскочили, как по команде.
Мечтательные глаза женщины взметнулись у машины.
- Будут стрелять. Будут стрелять! - пронесся ее истерический крик.
Кальсонер вскочил в вестибюль на площадку с органом первым, секунду
поколебался, куда бежать, рванулся и, круто срезав угол, исчез за органом.
Коротков бросился за ним, поскользнулся и, наверно, разбил бы себе голову
о перила, если бы не огромная кривая и черная ручка, торчащая из желтого
бока. Она подхватила полу коротковского пальто, гнилой шевиот с тихим
писком расползся, и Коротков мягко сел на холодный пол. Дверь бокового
хода за органом со звоном захлопнулась за Кальсонером.
- Боже... - начал Коротков и не кончил.
В грандиозном ящике с запыленными медными трубами послышался странный
звук, как будто лопнул стакан, затем пыльное, утробное ворчание, странный
хроматический писк и удар колоколов. Потом звучный мажорный аккорд,
бодрящая полнокровная струя и весь желтый трехъярусный ящик заиграл,
пересыпая внутри залежи застоявшегося звука:
Шумел, гремел пожар московский...
В черном квадрате двери внезапно появилось бледное лицо Пантелеймона.
Миг, и с ним произошла метаморфоза. Глазки его засверкали победным
блеском, он вытянулся, хлестнул правой рукой через левую, как будто
перекинул невидимую салфетку, сорвался с места и боком, косо, как
пристяжная, покатил по лестнице, округлив руки так, словно в них был
поднос с чашками.
Ды-ым расстилался по реке-е.
- Что я наделал? - ужаснулся Коротков.
Машина, провернув первые застоявшиеся волны, пошла ровно,
тысячеголовым, львиным ревом и звоном наполняя пустынные залы Спимата.
А на стенах ворот кремлевских...
Сквозь вой и грохот и колокола прорвался сигнал автомобиля, и тотчас
Кальсонер возвратился через главный вход, - Кальсонер бритый, мстительный
и грозный. В зловещем синеватом сиянии он плавно стал подниматься по
лестнице. Волосы зашевелились на Короткове, и, взвившись, он через боковые
двери по кривой лестнице за органом выбежал на усеянный щебнем двор, а
затем на улицу. Как на угонке полетел он по улице, слушая, как вслед ему
глухо рокотало здание "Альпийской розы":
Стоял он в сером сюртуке...
На углу извозчик, взмахивая кнутом, бешено рвал клячу с места.
- Господи! Господи! - бурно зарыдал Коротков, - опять он! Да что же
это?
Кальсонер бородатый вырос из мостовой возле пролетки, вскочил в нее и
начал лупить извозчика в спину, приговаривая тоненьким голосом:
- Гони! Гони, негодяй!
Кляча рванула, стала лягать ногами, затем под жгучими ударами кнута
понеслась, наполнив экипажным грохотом улицу. Сквозь бурные слезы Коротков
видел, как лакированная шляпа слетела у извозчика, а из-под нее
разлетелись в разные стороны вьющиеся денежные бумажки. Мальчишки со
свистом погнались за ними. Извозчик, обернувшись, в отчаянии натянул
вожжи, но Кальсонер бешено начал тузить его в спину с воплем:
- Езжай! Езжай! Я заплачу.
Извозчик, выкрикнув отчаянно:
- Эх, ваше здоровье, погибать, что ли? - пустил клячу карьером, и все
исчезло за углом.
Рыдая, Коротков глянул на серое небо, быстро несущееся над головой,
пошатался и закричал болезненно:
- Довольно. Я так не оставлю! Я его разъясню.
Он прыгнул и прицепился к дуге трамвая. Дуга пошатала его минут пять и
сбросила у девятиэтажного зеленого здания. Вбежав в вестибюль, Коротков
просунул голову в четырехугольное отверстие в деревянной загородке и
спросил у громадного синего чайника:
- Где бюро претензий, товарищ?
- 8-й этаж, 9-й коридор, квартира 41-я, комната 302, - ответил чайник
женским голосом.
- 8-й, 9-й, 41-я, триста... триста... сколько бишь... 302, - бормотал
Коротков, взбегая по широкой лестнице. - 8-й, 9-й, 8-й, стоп, 40... нет,
42... нет, 302, - мычал он, - ах. Боже, забыл... да 40-я, сороковая...
В 8-м этаже он миновал три двери, увидал на четвертой черную цифру "40"
и вошел в необъятный двухсветный зал с колоннами. В углах его лежали
катушки рулонной бумаги, и весь пол был усеян исписанными бумажными
обрывками. В отдалении маячил столик с машинкой, и золотистая женщина,
тихо мурлыча песенку, подперев щеку кулаком, сидела за ним. Растерянно
оглянувшись, Коротков увидел, как с эстрады за колоннами сошла, тяжело
ступая, массивная фигура мужчины в белом кунтуше. Седоватые отвисшие усы
виднелись на его мраморном лице. Мужчина, улыбаясь необыкновенно вежливой,
безжизненной, гипсовой улыбкой, подошел к Короткову, нежно пожал ему руку
и молвил, щелкнув каблуками:
- Ян Собесский.
- Не может быть... - ответил пораженный Коротков.
Мужчина приятно улыбнулся.
- Представьте, многие изумляются, - заговорил он с неправильными
ударениями, - но вы не подумайте, товарищ, что я имею что-либо общее с
этим бандитом. О нет. Горькое совпадение, больше ничего. Я уже подал
заявление об утверждении моей новой фамилии - Соцвосский. Это гораздо
красивее и не так опасно. Впрочем, если вам неприятно, - мужчина обидчиво
скривил рот, - я не навязываюсь. Мы всегда найдем людей. Нас ищут.
- Помилуйте, что вы, - болезненно выкрикнул Коротков, чувствуя, что и
тут начинается что-то странное, как и везде. Он оглянулся травленым
взором, боясь, что откуда-нибудь вынырнет бритый лик и лысина-скорлупа, а
потом добавил суконным языком: - Я очень рад, да, очень...
Пестрый румянец чуть проступил на мраморном человеке; неясно поднимая
руку Короткова, он повлек его к столику, приговаривая:
- И я очень рад. Но вот беда, вообразите: мне даже негде вас посадить.
Нас держат в загоне, несмотря на все наше значение (мужчина махнул рукой
на катушки бумаги). Интриги... Но-о, мы развернемся, не беспокойтесь...
Гм... Чем же вы порадуете нас новеньким? - ласково спросил он у бледного
Короткова. - Ах да, виноват, виноват тысячу раз, позвольте вас
познакомить, - он изящно махнул белой рукой в сторону машинки, - Генриетта
Потаповна Персимфанс.
Женщина тотчас же пожала холодной рукой руку Короткова и посмотрела на
него томно.
- Итак, - сладко продолжал хозяин, - чем же вы нас порадуете? Фельетон?
Очерки? - закатив белые глаза, протянул он. - Вы не можете себе
представить, до чего они нужны нам.
"Царица небесная... что это такое?" - туманно подумал Коротков, потом
заговорил, судорожно переводя дух:
- У меня... э... произошло ужасное. Он... Я не понимаю. Вы не
подумайте, ради Бога, что это галлюцинации... Кхм... ха-кха... (Коротков
попытался искусственно засмеяться, но это не вышло у него.) Он живой.
Уверяю вас... но я ничего не пойму, то с бородой, а через минуту без
бороды. Я прямо не понимаю... И голос меняет... кроме того, у меня украли
все документы до единого, а домовой, как на грех, умер. Этот Кальсонер...
- Так я и знал, - вскричал хозяин, - это они?
- Ах, Боже мой, ну, конечно, - отозвалась женщина, - ах, эти ужасные
Кальсонеры.
- Вы знаете, - перебил хозяин взволнованно, - я из-за него сижу на
полу. Вот-с, полюбуйтесь. Ну что он понимает в журналистике?.. - Хозяин
ухватил Короткова за пуговицу. - Будьте добры, скажите, что он понимает?
Два дня он пробыл здесь и совершенно меня замучил. Но, представьте,
счастье. Я ездил к Федору Васильевичу, и тот наконец убрал его. Я поставил
вопрос остро: я или он. Его перевели в какой-то Спимат или черт его знает
еще куда. Пусть воняет там этими спичками! Но мебель, мебель он успел
передать в это проклятое бюро. Всю. Не угодно ли? На чем я, позвольте
узнать, буду писать? На чем будете писать вы? Ибо я не сомневаюсь, что вы
будете наш, дорогой (хозяин обнял Короткова). Прекрасную атласную мебель
Луи Каторэ этот прохвост безответственным приемом спихнул в это дурацкое
бюро, которое завтра все равно закроют к чертовой матери.
- Какое бюро? - глухо спросил Коротков.
- Ах, да эти претензии или как их там, - с досадой сказал хозяин.
- Как? - крикнул Коротков. - Как? Где оно?
- Там, - изумленно ответил хозяин и ткнул рукой в пол.
Коротков в последний раз окинул безумными глазами белый кунтуш и через
минуту оказался в коридоре. Подумав немного, он полетел налево, ища
лестницы вниз. Минут пять он бежал, следуя прихотливым изгибам коридора, и
через пять минут оказался у того места, откуда выбежал. Дверь N 40.
- Ах, черт! - ахнул Коротков, потоптался и побежал вправо и через 5
минут опять был там же. N 40. Рванув дверь, Коротков вбежал в зал и
убедился, что тот опустел. Лишь машинка безмолвно улыбалась белыми зубами
на столе. Коротков подбежал к колоннаде и тут увидал хозяина. Тот стоял на
пьедестале уже без улыбки, с обиженным лицом.
- Извините, что я не попрощался... - начал было Коротков и смолк.
Хозяин стоял без уха и носа, и левая рука у него была отломана. Пятясь и
холодея, Коротков выбежал опять в коридор. Незаметная потайная дверь
напротив вдруг открылась, и из нее вышла сморщенная коричневая баба с
пустыми ведрами на коромысле.
- Баба! Баба! - тревожно закричал Коротков, - где бюро?
- Не знаю, батюшка, не знаю, кормилец, - ответила баба, - да ты не
бегай, миленький, все одно не найдешь. Разве мыслимо - десять этажов.
- У-у... д-дура, - стиснув зубы, рыкнул Коротков и бросился в дверь.
Она захлопнулась за ним, и Коротков оказался в тупом полутемном
пространстве без выхода. Бросаясь в стены и царапаясь, как засыпанный в
шахте, он наконец навалился на белое пятно, и оно выпустило его на
какую-то лестницу. Дробно стуча, он побежал вниз. Шаги послышались ему
навстречу снизу. Тоскливое беспокойство сжало сердце Короткова, и он стал
останавливаться. Еще миг, - и показалась блестящая фуражка, мелькнуло
серое одеяло и длинная борода. Коротков качнулся и вцепился в перила
руками. Одновременно скрестились взоры, и оба завыли тонкими голосами
страха и боли. Коротков задом стал отступать вверх, Кальсонер попятился
вниз, полный неизбывного ужаса.
- Постойте, - прохрипел Коротков, - минутку... вы только объясните...
- Спасите! - заревел Кальсонер, меняя тонкий голос на первый свой
медный бас. Оступившись, он с громом упал вниз затылком: удар не прошел
ему даром. Обернувшись в черного кота с фосфорными глазами, он вылетел
обратно, стремительно и бархатно пересек площадку, сжался в комок и,
прыгнув на подоконник, исчез в разбитом стекле и паутине. Белая пелена на
миг заволокла коротковский мозг, но тотчас свалилась, и наступило
необыкновенное прояснение.
- Теперь все понятно, - прошептал Коротков и тихонько рассмеялся, -
ага, понял. Вот оно что. Коты! Все понятно. Коты.
Он начал смеяться все громче, громче, пока вся лестница не наполнилась
гулкими раскатами.
8. Вторая ночь
В сумерки товарищ Коротков, сидя на байковой кровати, выпил три бутылки
вина, чтобы все забыть и успокоиться. Голова теперь у него болела вся:
правый и левый висок, затылок и даже веки. Легкая муть поднималась со дна
желудка, ходила внутри волнами, и два раза тов. Короткова рвало в таз.
- Я вот так сделаю, - слабо шептал Коротков, свесив вниз голову, -
завтра я постараюсь не встречаться с ним. Но так как он вертится всюду, то
я пережду. Пережду: в переулочке или в тупичке. Он себе мимо и пройдет. А
если он погонится за мной, я убегу. Он и отстанет. Иди себе, мол, своей
дорогой. И я уж больше не хочу в Спимат. Бог с тобой. Служи себе и
заведующим и делопроизводителем, и трамвайных денег я не хочу. Обойдусь и
без них. Только ты уж меня, пожалуйста, оставь в покое. Кот ты или не кот,
с бородой или без бороды, - ты сам по себе, я сам по себе. Я себе другое
местечко найду и буду служить тихо и мирно. Ни я никого не трогаю, ни меня
никто. И претензий на тебя никаких подавать не буду. Завтра только
выправлю себе документы - и шабаш...
В отдалении глухо начали бить часы. Бам... бам... "Это у Пеструхиных",
- подумал Коротков и стал считать. Десять... одиннадцать... полночь. 13,
14, 15... 40...
- Сорок раз пробили часики, - горько усмехнулся Короткое, а потом опять
заплакал. Потом его опять судорожно и тяжко стошнило церковным вином.
- Крепкое, ох крепкое вино, - выговорил Коротков и со стоном откинулся
на подушку. Прошло часа два, и непотушенная лампа освещала бледное лицо на
подушке и растрепанные волосы.
9. Машинная жуть
Осенний день встретил тов.Короткова расплывчато и странно. Боязливо
озираясь на лестнице, он взобрался на 8-й этаж, повернул наобум направо и
радостно вздрогнул. Нарисованная рука указывала ему на надпись "Комнаты
302-349". Следуя пальцу спасительной руки, он добрался до двери с надписью
"302 - БЮРО ПРЕТЕНЗИЙ".
Осторожно заглянув в нее, чтобы не столкнуться с кем не надо, Коротков
вошел и очутился перед семью женщинами за машинками. Поколебавшись
немного, он подошел к крайней - смуглой и матовой, поклонился и хотел
что-то сказать, но брюнетка вдруг перебила его. Взоры всех женщин
устремились на Короткова.
- Выйдем в коридор, - резко сказала матовая и судорожно поправила
прическу.
"Боже мой, опять, опять что-то..." - тоскливо мелькнуло в голове
Короткова. Тяжело вздохнув, он повиновался. Шесть оставшихся взволнованно
зашушукали вслед.
Брюнетка вывела Короткова и в полутьме пустого коридора сказала:
- Вы ужасны... Из-за вас я не спала всю ночь и решилась. Будь
по-вашему. Я отдамся вам.
Коротков посмотрел на смуглое с огромными глазами лицо, от которого
пахло ландышем, издал какой-то гортанный звук и ничего не сказал. Брюнетка
закинула голову, страдальчески оскалила зубы, схватила руки Короткова,
притянула его к себе и зашептала:
- Что ж ты молчишь, соблазнитель? Ты покорил меня своею храбростью, мой
змий. Целуй же меня, целуй скорее, пока нет никого из контрольной
комиссии.
Опять странный звук вылетел изо рта Короткова. Он пошатнулся, ощутил на
своих губах что-то сладкое и мягкое, и огромные зрачки оказались у самых
глаз Короткова.
- Я отдамся тебе... - шепнуло у самого рта Короткова.
- Мне не надо, - сипло ответил он, - у меня украли документы.
- Тэк-с, - вдруг раздалось сзади.
Коротков обернулся и увидал люстринового старичка.
- А-ах! - вскрикнула брюнетка и, закрыв лицо руками, убежала в дверь.
- Хи, - сказал старичок, - здорово. Куда ни придешь, вы, господин
Колобков. Ну и хват же вы. Да что там, целуй не целуй, не выцелуете
командировку. Мне, старичку, дали, мне и ехать. Вот что-с.
С этими словами он показал Короткову сухенький маленький шиш.
- А заявленьице я на вас подам, - злобно продолжал люстрин, - да-с.
Растлили трех в главном отделе, теперь, стало быть, до подотделов
добираетесь? Что их ангелочки теперь плачут, это вам все равно? Горюют они
теперь, бедные девочки, да ау, поздно-с. Не воротишь девичьей чести. Не
воротишь.
Старичок вытащил большой носовой платок с оранжевыми букетами, заплакал
и засморкался.
- Из рук старичка подъемные крохи желаете выдрать; господин Колобков?
Что ж... - Старичок затрясся и зарыдал, уронил портфель. - Берите,
кушайте. Пущай беспартийный, сочувствующий старичок с голоду помирает...
Пущай, мол. Туда ему и дорога, старой собаке. Ну, только попомните,
господин Колобков, - голос старичка стал пророчески грозным и налился
колоколами, - не пойдут они вам впрок, денежки эти сатанинские. Колом в
горле они у вас станут, - и старичок разлился в буйных рыданиях.
Истерика овладела Коротковым; внезапно и неожиданно для самого себя он
дробно затопал ногами.
- К чертовой матери! - тонко закричал он, и его больной голос разнесся
по сводам. - Я не Колобков. Отлезь от меня! Не Колобков. Не еду! Не еду!
Он начал рвать на себе воротничок.
Старичок мгновенно высох, от ужаса задрожал.
- Следующий! - каркнула дверь. Коротков смолк и кинулся в нее, свернув
влево, миновав машинки, и очутился перед рослым, изящным блондином в синем
костюме. Блондин кивнул Короткову головой и сказал:
- Покороче, товарищ. Разом. В два счета. Полтава или Иркутск?
- Документы украли, - дико озираясь, ответил растерзанный Коротков, - и
кот появился. Не имеет права. Я никогда в жизни не дрался, это спички.
Преследовать не имеет права. Я не посмотрю, что он Кальсонер. У меня
украли до...
- Ну, это вздор, - ответил синий, - обмундирование дадим, и рубахи, и
простыни. Если в Иркутск, так даже и полушубок подержанный. Короче.
Он музыкально звякнул ключом в замке, выдвинул ящик и, заглянув в него,
приветливо сказал:
- Пожалте, Сергей Николаевич.
И тотчас из ясеневого ящика выглянула причесанная, светлая, как лен,
голова и синие бегающие глаза. За ними изогнулась, как змеиная, шея,
хрустнул крахмальный воротничок, показался пиджак, руки, брюки, и через
секунду законченный секретарь, с писком "Доброе утро", вылез на красное
сукно. Он встряхнулся, как выкупавшийся пес, соскочил, заправил поглубже
манжеты, вынул из карманчика патентованное перо и в ту же минуту
застрочил.
Коротков отшатнулся, протянул руку и жалобно сказал синему:
- Смотрите, смотрите, он вылез из стола. Что же это такое?..
- Естественно, вылез, - ответил синий, - не лежать же ему весь день.
Пора. Время. Хронометраж.
- Но как? Как? - зазвенел Коротков.
- Ах ты. Господи, - взволновался синий, - не задерживайте, товарищ.
Брюнеткина голова вынырнула из двери и крикнула возбужденно и радостно:
- Я уже заслала его документы в Полтаву. И я еду с ним. У меня тетка в
Полтаве под 43 градусом широты и 5-м долготы.
- Ну и чудесно, - ответил блондин, - а то мне надоела эта волынка.
- Я не хочу! - вскричал Коротков, блуждая взором. - Она будет мне
отдаваться, а я терпеть этого не могу. Не хочу! Верните документы.
Священную мою фамилию. Восстановите!
- Товарищ, это в отделе брачующихся, - запищал секретарь, - мы ничего
не можем сделать.
- О, дурашка! - воскликнула брюнетка, выглянув опять. - Соглашайся!
Соглашайся! - кричала она суфлерским шепотом. Голова ее то скрывалась, то
появлялась.
- Товарищ! - зарыдал Коротков, размазывая по лицу слезы. - Товарищ!
Умоляю тебя, дай документы. Будь другом. Будь, прошу тебя всеми фибрами
души, и я уйду в монастырь.
- Товарищ! Без истерики. Конкретно и абстрактно изложите письменно и
устно, срочно и секретно - Полтава или Иркутск? Не отнимайте время у
занятого человека! По коридорам не ходить! Не плевать! Не курить! Разменом
денег не затруднять! - выйдя из себя, загремел блондин.
- Рукопожатия отменяются! - кукарекнул секретарь.
- Да здравствуют объятия! - страстно шепнула брюнетка и, как дуновение,
пронеслась по комнате, обдав ландышем шею Короткова.
- Сказано в заповеди тринадцатой: не входи без доклада к ближнему
твоему, - прошамкал люстриновый и пролетел по воздуху, взмахивая полами
крылатки... - Я и не вхожу, не вхожу-с, - а бумажку все-таки подброшу, вот
так, хлоп!.. подпишешь любую - и на скамье подсудимых. - Он выкинул из
широкого черного рукава пачку белых листов, и они разлетелись и усеяли
столы, как чайки скалы на берегу.
Муть заходила в комнате, и окна стали качаться.
- Товарищ блондин! - плакал истомленный Коротков, - застрели ты меня на
месте, но выправь ты мне какой ни на есть документик. Руку я тебе поцелую.
В мути блондин стал пухнуть и вырастать, не переставая ни на минуту
бешено подписывать старичковы листки и швырять их секретарю, который ловил
их с радостным урчанием.
- Черт с ним! - загремел блондин, - черт с ним. Машинистки, гей!
Он махнул огромной рукой, стена перед глазами Короткова распалась, и
тридцать машин на столах, звякнув звоночками, заиграли фокстрот. Колыша
бедрами, сладострастно поводя плечами, взбрасывая кремовыми ногами белую
пену, парадом-алле двинулись тридцать женщин и пошли вокруг столов.
Белые змеи бумаги полезли в пасти машин, стали свиваться,
раскраиваться, сшиваться. Вылезли белые брюки с фиолетовыми лампасами.
"Предъявитель сего есть действительно предъявитель, а не какая-нибудь
шантрапа".
- Надевай! - грохнул блондин в тумане.
- И-и-и-и, - тоненько заскулил Коротков и стал биться головой об угол
блондинова стола. Голове полегчало на минутку, и чье-то лицо в слезах
метнулось перед Коротковым.
- Валерьянки! - крикнул кто-то на потолке.
Крылатка, как черная птица, закрыла свет, старичок зашептал тревожно:
- Теперь одно спасение - к Дыркину в пятое отделение. Ходу! Ходу!
Запахло эфиром, потом руки неясно вынесли Короткова в полутемный
коридор. Крылатка обняла Короткова и повлекла, шепча и хихикая:
- Ну, я уж им удружил: такое подсыпал на столы, что каждому из них
достанется не меньше пяти лет с поражением на поле сражения. Ходу! Ходу!
Крылатка порхнула в сторону, потянуло ветром и сыростью из сетки,
уходящей в пропасть...
10. Страшный Дыркин
Зеркальная кабина стала падать вниз, и двое Коротковых упали вниз.
Второго Короткова первый и главный забыл в зеркале кабины и вышел один в
прохладный вестибюль. Очень толстый и розовый в цилиндре встретил
Короткова словами:
- И чудесно. Вот я вас и арестую.
- Меня нельзя арестовать, - ответил Коротков и засмеялся сатанинским
смехом, - потому что я неизвестно кто. Конечно. Ни арестовать, ни женить
меня нельзя. А в Полтаву я не поеду.
Толстый человек задрожал в ужасе, поглядел в зрачки Короткову и стал
оседать назад.
- Арестуй-ка, - пискнул Короткое и показал толстяку дрожащий бледный
язык, пахнущий валерьянкой, - как ты арестуешь, ежели вместо документов -
фига? Может быть, я Гогенцоллерн.
- Господи Исусе, - сказал толстяк, трясущейся рукой перекрестился и
превратился из розового в желтого.
- Кальсонер не попадался? - отрывисто спросил Коротков и оглянулся. -
Отвечай, толстун.
- Никак нет, - ответил толстяк, меняя розовую окраску на серенькую.
- Как же теперь быть? А?
- К Дыркину, не иначе, - пролепетал толстяк, - к нему самое лучшее.
Только грозен. Ух, грозен! И не подходи. Двое уж от него сверху вылетели.
Телефон сломал нынче.
- Ладно, - ответил Коротков и залихватски сплюнул, - нам теперь все
равно. Подымай!
- Ножку не ушибите, товарищ уполномоченный, - нежно сказал толстяк,
подсаживая Короткова в лифт.
На верхней площадке попался маленький лет шестнадцати и страшно
закричал:
- Куда ты? Стой!
- Не бей, дяденька, - сказал толстяк, съежившись и закрыв голову
руками, - к самому Дыркину.
- Проходи, - крикнул маленький.
Толстяк зашептал:
- Вы уж идите, ваше сиятельство, а я здесь на скамеечке-вас подожду.
Больно жутко...
Коротков попал в темную переднюю, а из нее в пустынный зал, в котором
был распростерт голубой вытертый ковер.
Перед дверью с надписью "Дыркин" Коротков немного поколебался, но потом
вошел и оказался в уютно обставленном кабинете с огромным малиновым столом
и часами на стене. Маленький пухлый Дыркин вскочил на пружине из-за стола
и, вздыбив усы, рявкнул:
- М-молчать!.. - хоть Коротков еще ровно ничего не сказал.
В ту же минуту в кабинете появился бледный юноша с портфелем. Лицо
Дыркина мгновенно покрылось улыбковыми морщинами.
- А-а! - вскричал он сладко. - Артур Артурыч. Наше вам.
- Слушай, Дыркин, - заговорил юноша металлическим голосом, - ты написал
Пузыреву, что будто бы я учредил в эмеритурной кассе свою единоличную
диктатуру и попер эмеритурные майские деньги? Ты? Отвечай, паршивая
сволочь.
- Я?.. - забормотал Дыркин, колдовски превращаясь из грозного Дыркина в
Дыркина добряка, - я, Артур Диктатурыч... Я, конечно... Вы это напрасно...
- Ах ты, мерзавец, мерзавец, - раздельно сказал юноша, покачал головой
и, взмахнув портфелем, треснул им Дыркина по уху, словно блин выложил на
тарелку.
Коротков машинально охнул и застыл.
- То же будет и тебе, и всякому негодяю, который позволит себе совать
нос в мои дела, - внушительно сказал юноша и, погрозив на прощание
Короткову красным кулаком, вышел.
Минуты две в кабинете стояло молчание, и лишь подвески на канделябрах
звякали от проехавшего где-то грузовика.
- Вот, молодой человек, - горько усмехнувшись, сказал добрый и
униженный Дыркин, - вот и награда за усердие. Ночей недосыпаешь,
недоедаешь, недопиваешь, а результат всегда один - по морде. Может быть, и
вы с тем же пришли? Что ж... Бейте Дыркина, бейте. Морда у него, видно,
казенная. Может быть, вам рукой больно? Так вы канделябрик возьмите.
И Дыркин соблазнительно выставил пухлые щеки из-за письменного стола.
Ничего не понимая, Коротков косо и застенчиво улыбнулся, взял канделябр за
ножку и с хрустом ударил Дыркина по голове свечами. Из носа у того
закапала на сукно кровь, и он, крикнув "караул", убежал через внутреннюю
дверь.
- Ку-ку! - радостно крикнула лесная кукушка и выскочила из
нюренбергского разрисованного домика на стене.
- Ку-клукс-клан! - закричала она и превратилась в лысую голову. -
Запишем, как вы работников лупите!
Ярость овладела Коротковым. Он взмахнул канделябром и ударил им в часы.
Они ответили громом и брызгами золотых стрелок. Кальсонер выскочил из
часов, превратился в белого петушка с надписью "исходящий" и юркнул в
дверь. Тотчас за внутренними дверями разлился вопль Дыркина: "Лови его,
разбойника!", и тяжкие шаги людей полетели со всех сторон. Коротков
повернулся и бросился бежать.
11. Парфорсное кино и бездна
С площадки толстяк скакнул в кабину, забросился сетками и ухнул вниз, а
по огромной, изгрызенной лестнице побежали в таком порядке: первым -
черный цилиндр толстяка, за ним - белый исходящий петух, за петухом -
канделябр, пролетевший в вершке над острой белой головкой, затем Коротков,
шестнадцатилетний с револьвером в руке и еще какие-то люди, топочущие
подкованными сапогами. Лестница застонала бронзовым звоном, и тревожно
захлопали двери на площадках.
Кто-то свесился с верхнего этажа вниз и крикнул в рупор:
- Какая секция переезжает? Несгораемую кассу забыли!
Женский голос внизу ответил:
- Бандиты!!
В огромные двери на улицу Коротков, обогнав цилиндр и канделябр,
выскочил первым и, заглотав огромную порцию раскаленного воздуху, полетел
на улицу. Белый петушок провалился сквозь землю, оставив серный запах,
черная крылатка соткалась из воздуха и поплелась рядом с Коротковым с
криком тонким и протяжным:
- Артельщиков бьют, товарищи!
По пути Короткова прохожие сворачивали в стороны и вползали в
подворотни, вспыхивали и гасли короткие свистки. Кто-то бешено порскал,
улюлюкал, и загорались тревожные, сиплые крики: "Держи". С дробным
грохотом опускались железные шторы, и какой-то хромой, сидя на трамвайной
линии, визжал:
- Началось!
Выстрелы летели теперь за Коротковым частые, веселые, как елочные
хлопушки, и пули жикали то сбоку, то сверху. Рычащий, как кузнечный мех,
Коротков стремился к гиганту - одиннадцатиэтажному зданию, выходящему
боком на улицу и фасадом в тесный переулок. На самом углу - стеклянная
вывеска с надписью "RESTORAN I PIVO" треснула звездой, и пожилой извозчик
пересел с козел на мостовую с томным выражением лица и словами:
- Здорово! Что ж вы, братцы, в кого попало, стало быть?..
Выбежавший из переулка человек сделал попытку ухватить Короткова за
полу пиджака, и пола осталась у него в руках. Коротков завернул за угол,
пролетел несколько саженей и вбежал в зеркальное пространство вестибюля.
Мальчик в галунах и золоченых пуговках отскочил от лифта и заплакал.
- Садись, дядя. Садись! - проревел он. - Только не бей сироту!
Коротков вонзился в коробку лифта, сел на зеленый диван напротив
другого Короткова и задышал, как рыба на песке. Мальчишка, всхлипывая,
влез за ним, закрыл дверь, ухватился за веревку, и лифт поехал вверх. И
тотчас внизу, в вестибюле, загремели выстрелы и завертелись стеклянные
двери.
Лифт мягко и тошно шел вверх, мальчишка, успокоившись, утирал нос одной
рукой, а другой перебирал веревку.
- Деньги покрал, дяденька? - с любопытством спросил он, всматриваясь в
растерзанного Короткова.
- Кальсонера... атакуем... - задыхаясь, отвечал Коротков, - да он в
наступление перешел...
- Тебе, дяденька, лучше всего на самый верх, где бильярдные, -
посоветовал мальчишка, - там на крыше отсидишься, если с маузером.
- Давай наверх... - согласился Коротков.
Через минуту лифт плавно остановился, мальчишка распахнул двери и,
шмыгнув носом, сказал:
- Вылазь, дяденька, сыпь на крышу.
Коротков выпрыгнул, осмотрелся и прислушался. Снизу донесся
нарастающий, поднимающийся гул, сбоку - стук костяных шаров через
стеклянную перегородку, за которой мелькали встревоженные лица. Мальчишка
шмыгнул в лифт, заперся и провалился вниз.
Орлиным взором окинув позицию, Коротков поколебался мгновение и с
боевым кличем: "Вперед!" - вбежал в бильярдную. Замелькали зеленые площади
с лоснящимися белыми шарами и бледные лица. Снизу совсем близко бухнул в
оглушительном эхо выстрел, и со звоном где-то посыпались стекла. Словно по
сигналу игроки побросали кии и гуськом, топоча, кинулись в боковые двери.
Коротков, метнувшись, запер за ними дверь на крюк, с треском запер входную
стеклянную дверь, ведущую с лестницы в бильярдную, и вмиг вооружился
шарами. Прошло несколько секунд, и возле лифта выросла первая голова за
стеклом. Шар вылетел из рук Короткова, со свистом прошел через стекло, и
голова мгновенно исчезла. На ее месте сверкнул бледный огонь, и выросла
вторая голова, за ней - третья. Шары полетели один за другим, и стекла
полопались в перегородке. Перекатывающийся стук покрыл лестницу, и в ответ
ему, как оглушительная зингеровская швейка, завыл и затряс все здание
пулемет. Стекла и рамы вырезало в верхней части как ножом, и тучей пудры
понеслась штукатурка по всей бильярдной.
Коротков понял, что позицию удержать нельзя. Разбежавшись, закрыв
голову руками, он ударил ногами в третью стеклянную стену, за которой
начиналась плоская асфальтированная кровля громады. Стена треснула и
высыпалась. Коротков под бушующим огнем успел выкинуть на крышу пять
пирамид, и они разбежались по асфальту, как отрубленные головы. Вслед за
ними выскочил Коротков, и очень вовремя, потому что пулемет взял ниже и
вырезал всю нижнюю часть рамы.
- Сдавайся! - смутно донеслось до него.
Перед Коротковым сразу открылось худосочное солнце над самой головой,
бледненькое небо, ветерок и промерзший асфальт. Снизу и снаружи город дал
знать тревожным, смягченным гулом. Попрыгав на асфальте и оглянувшись,
подхватив три шара, Коротков подскочил к парапету, влез на него и глянул
вниз. Сердце его замерло. Открылись перед ним кровли домов, казавшихся
приплюснутыми и маленькими, площадь, по которой ползали трамваи и
жучки-народ, и тотчас Коротков разглядел серенькие фигурки, проплясавшие к
подъезду по щели переулка, а за ними тяжелую игрушку, усеянную золотыми
сияющими головками.
- Окружили! - ахнул Коротков. - Пожарные.
Перегнувшись через парапет, он прицелился и пустил один за другим три
шара. Они взвились, затем, описав дугу, ухнули вниз. Коротков подхватил
еще одну тройку, опять влез и, размахнувшись, выпустил и их. Шары
сверкнули, как серебряные, потом, снизившись, превратились в черные, потом
опять засверкали и исчезли. Короткову показалось, что жучки забегали
встревоженно на залитой солнцем площади. Коротков наклонился, чтобы
подхватить еще порцию снарядов, но не успел. С несмолкающим хрустом и
треском стекол в проломе бильярдной показались люди. Они сыпались, как
горох, выскакивая на крышу. Вылетели серые фуражки, серые шинели, а через
верхнее стекло, не касаясь земли, вылетел люстриновый старичок. Затем
стена совсем распалась, и грозно выкатился на роликах страшный бритый
Кальсонер со старинным мушкетоном в руках.
- Сдавайся! - завыло спереди, сзади и сверху, и все покрыл невыносимый
оглушающий кастрюльный бас.
- Кончено, - слабо прокричал Коротков, - кончено! Бой проигран.
Та-та-та! - запел он губами трубный отбой.
Отвага смерти хлынула ему в душу. Цепляясь и балансируя, Коротков
взобрался на столб парапета, покачнулся на нем, вытянулся во весь рост и
крикнул:
- Лучше смерть, чем позор!
Преследователи были в двух шагах. Уже Коротков видел протянутые руки,
уже выскочило пламя изо рта Кальсонера. Солнечная бездна поманила
Короткова так, что у него захватило дух. С пронзительным победным кликом
он подпрыгнул и взлетел вверх. Вмиг перерезало ему дыхание. Неясно, очень
неясно он видел, как серое с черными дырами, как от взрыва, взлетело мимо
него вверх. Затем очень ясно увидел, что серое упало вниз, а сам он
поднялся вверх к узкой щели переулка, которая оказалась над ним. Затем
кровяное солнце со звоном лопнуло у него в голове, и больше он ровно
ничего не видал.
Михаил Булгаков.
Ханский огонь
Авт.сб. "Собачье сердце".
OCR & spellcheck by HarryFan, 1 September 2000
Когда солнце начало садиться за орешневские сосны и Бог Аполлон
Печальный перед дворцом ушел в тень, из флигеля смотрительницы Татьяны
Михайловны прибежала уборщица Дунька и закричала:
- Иона Васильич! А Иона Васильич! Идите, Татьяна Михайловна вас кличут.
Насчет экскурсий. Хворая она. Во щека!
Розовая Дунька колоколом вздула юбку, показала голые икры и понеслась
обратно.
Дряхлый камердинер Иона бросил метлу и поплелся мимо заросших бурьяном
пожарищ конюшен к Татьяне Михайловне.
Ставни во флигельке были прикрыты, и уже в сенцах сильно пахло йодом и
камфарным маслом. Иона потыкался в полутьме и вошел на тихий стон. На
кровати во мгле смутно виднелась кошка Мумка и белое заячье с громадными
ушами, а в нем страдальческий глаз.
- Аль зубы? - сострадательно прошамкал Иона.
- Зу-убы... - вздохнуло белое.
- У... у... у... вот она, история, - пособолезновал Иона, - беда! То-то
Цезарь воет, воет... Я говорю: чего, дурак, воешь среди бела дня? А? Ведь
это к покойнику. Так ли я говорю? Молчи, дурак. На свою голову воешь.
Куриный помет нужно прикладывать к щеке - как рукой снимет.
- Иона... Иона Васильич, - слабо сказала Татьяна Михайловна, - день-то
показательный - среда. А я выйти не могу. Вот горе-то. Вы уж сами пройдите
тогда с экскурсантами. Покажите им все. Я вам Дуньку дам, пусть с вами
походит.
- Ну, что ж... Велика мудрость. Пущай. И сами управимся. Присмотрим.
Самое главное - чашки. Чашки самое главное. Ходят, ходят разные... Долго
ли ее... Возьмет какой-нибудь в карман, и поминай как звали. А отвечать -
кому? Нам. Картину - ее в карман не спрячешь. Так ли я говорю?
- Дуняша с вами пойдет - сзади присмотрит. А если объяснений будут
спрашивать, скажите, смотрительница заболела.
- Ладно, ладно. А вы - пометом. Доктора - у них сейчас рвать, щеку
резать. Одному так-то вот вырвали, Федору орешневскому, а он возьми да и
умри. Это вас еще когда не было. У него тоже собака выла во дворе.
Татьяна Михайловна коротко простонала и сказала:
- Идите, идите. Иона Васильич, а то, может, кто-нибудь и приехал уже...
Иона отпер чугунную тяжелую калитку с белым плакатом:
УСАДЬБА-МУЗЕЙ ХАНСКАЯ СТАВКА
Осмотр по средам, пятницам и воскресеньям
от 6 до 8 час. веч.
И в половине седьмого из Москвы на дачном поезде приехали экскурсанты.
Во-первых, целая группа молодых смеющихся людей человек в двадцать. Были
среди них подростки в рубашках хаки, были девушки без шляп, кто в белой
матросской блузке, кто в пестрой кофте. Были в сандалиях на босу ногу, в
черных стоптанных туфлях; юноши в тупоносых высоких сапогах. И вот среди
молодых оказался немолодой лет сорока, сразу поразивший Иону. Человек был
совершенно голый, если не считать коротеньких бледно-кофейных штанишек, не
доходивших до колен и перетянутых на животе ремнем с бляхой "1-е реальное
училище". Да еще пенсне на носу, склеенное фиолетовым сургучом. Коричневая
застарелая сыпь покрывала сутуловатую спину голого человека, а ноги у него
были разные - правая толще левой, и обе разрисованы на голенях узловатыми
венами.
Молодые люди и девицы держались так, словно ничего изумительного не
было в том, что голый человек разъезжает в поезде и осматривает усадьбы,
но старого скорбного Иону голый поразил и удивил.
Голый между девушек, задрав голову, шел от ворот ко дворцу, и один ус у
него был лихо закручен, и бородка подстрижена, как у образованного
человека. Молодые, окружив Иону, лопотали, как птицы, и все время
смеялись, так что Иона совсем запутался и расстроился, тоскливо думал о
чашках и многозначительно подмигивал Дуньке на голого. У той щеки готовы
были лопнуть при виде разноногого. А тут еще Цезарь, как на грех, явился
откуда-то и всех пропустил беспрепятственно, а на голого залаял с
особенной хриплой, старческой злобой, давясь и кашляя. Потом завыл -
истошно, мучительно.
"Тьфу, окаянный, - злобно и растерянно думал Иона, косясь на незваного
гостя, - принесла нелегкая. И чего Цезарь воет. Ежели кто помрет, то уж
пущай этот голый".
Пришлось Цезаря съездить по ребрам ключами, потому что вслед за толпой
шли отдельно пятеро хороших посетителей. Дама с толстым животом,
раздраженная и красная из-за голого. При ней девочка-подросток с
заплетенными длинными косами. Бритый высокий господин с дамой красивой и
подкрашенной и пожилой богатый господин-иностранец, в золотых очках
колесами, широком светлом пальто, с тростью. Цезарь с голого перекинулся
на хороших посетителей и с тоской в мутных старческих глазах сперва залаял
на зеленый зонтик дамы, а потом взвыл на иностранца так, что тот
побледнел, попятился и проворчал что-то на не известном никому языке.
Иона не вытерпел и так угостил Цезаря, что тот оборвал вой, заскулил и
пропал.
- Ноги о половичок вытирайте, - сказал Иона, и лицо у него стало
суровое и торжественное, как всегда, когда он входил во дворец. Дуньке
шепнул: "Посматривай, Дунь..." - и отпер тяжелым ключом стеклянную дверь с
террасы. Белые Боги на балюстраде приветливо посмотрели на гостей.
Те стали подыматься по белой лестнице, устланной малиновым ковром,
притянутым золотыми прутьями. Голый оказался впереди всех, рядом с Ионой,
и шел, гордо попирая босыми ступнями пушистые ступени.
Вечерний свет, смягченный тонкими белыми шторами, сочился наверху через
большие стекла за колоннами. На верхней площадке экскурсанты,
повернувшись, увидали пройденный провал лестницы, и балюстраду с белыми
статуями, и белые простенки с черными полотнами портретов, и резную
люстру, грозящую с тонкой нити сорваться в провал. Высоко, улетая куда-то,
вились и розовели амуры.
- Смотри, смотри, Верочка, - зашептала толстая мать, - видишь, как
князья жили в нормальное время.
Иона стоял в сторонке, и гордость мерцала у него на бритом сморщенном
лице тихо, по-вечернему.
Голый поправил пенсне на носу, осмотрелся и сказал:
- Растрелли строил. Это несомненно. Восемнадцатый век.
- Какой Растрелли? - отозвался Иона, тихонько кашлянув. - Строил князь
Антон Иоаннович, царство ему небесное, полтораста лет назад. Вот как, - он
вздохнул. - Пра-пра-прадед нынешнего князя.
Все повернулись к Ионе.
- Вы не понимаете, очевидно, - ответил голый, - при Антоне Иоанновиче,
это верно, но ведь архитектор-то Растрелли был? А во-вторых, царствия
небесного не существует и князя нынешнего, слава Богу, уже нет. Вообще я
не понимаю, где руководительница?
- Руководительница, - начал Иона и засопел от ненависти к голому, - с
зубами лежит, помирает, к утру кончится. А насчет царствия - это вы верно.
Для кой-кого его и нету. В небесное царствие в срамном виде без штанов не
войдешь. Так ли я говорю?
Молодые захохотали все сразу, с треском. Голый заморгал глазами,
оттопырил губы.
- Однако, я вам скажу, ваши симпатии к царству небесному и к князьям
довольно странны в теперешнее время... И мне кажется...
- Бросьте, товарищ Антонов, - примирительно сказал в толпе девичий
голос.
- Семен Иванович, оставь, пускай! - прогудел срывающийся бас.
Пошли дальше. Свет последней зари падал сквозь сетку плюща, затянувшего
стеклянную дверь на террасе с белыми вазами. Шесть белых колонн с резными
листьями вверху поддерживали хоры, на которых когда-то блестели трубы
музыкантов. Колонны возносились радостно и целомудренно, золоченые
легонькие стулья чинно стояли под стенами. Темные гроздья кенкетов глядели
со стен, и, точно вчера потушенные, были в них обгоревшие белые свечи.
Амуры вились и заплетались в гирляндах, танцевала обнаженная женщина в
нежных облаках. Под ногами разбегался скользкий шашечный паркет. Странна
была новая живая толпа на чернополосных шашках, и тяжел и мрачен показался
иностранец в золотых очках, отделившийся от групп. За колонной он стоял и
глядел зачарованно вдаль через сетку плюща.
В смутном говоре зазвучал голос голого. Повозив ногой по лоснящемуся
паркету, он спросил у Ионы:
- Кто паркет делал?
- Крепостные крестьяне, - ответил неприязненно Иона, - наши крепостные.
Голый усмехнулся неодобрительно.
- Сработано здорово, что и говорить. Видно, долго народ гнул спину,
выпиливая эти штучки, чтоб потом тунеядцы на них ногами шаркали.
Онегины... трэнь... брень... Ночи напролет, вероятно, плясали. Делать-то
ведь было больше нечего.
Иона про себя подумал: "Вот чума голая навязалась, прости Господи", -
вздохнул, покрутил головой и повел дальше.
Стены исчезли под темными полотнами в потускневших золотых рамах.
Екатерина Вторая в горностае, с диадемой на взбитых белых волосах, с
насурьмленными бровями, смотрела во всю стену из-под тяжелой громадной
короны. Ее пальцы, остроконечные и тонкие, лежали на ручке кресла. Юный
курносый, с четырехугольными звездами на груди, красовался на масляном
полотне напротив и с ненавистью глядел на свою мать. А вокруг сына и
матери до самого лепного плафона глядели княгини и князья
Тугай-Бег-Ордынские со своими родственниками.
Отливая глянцем, чернея трещинами, выписанный старательной кистью
живописца XVIII века по неверным преданиям и легендам, сидел в тьме
гаснущего от времени полотна раскосый, черный и хищный, в мурмолке с
цветными камнями, с самоцветной рукоятью сабли родоначальник - повелитель
Малой орды Хан Тугай.
За полтысячи лет смотрел со стен род князей Тугай-Бегов, род знатный,
лихой, полный княжеских, ханских и царских кровей. Тускнея пятнами, с
полотен вставала история рода с пятнами то боевой славы, то позора, любви,
ненависти, порока, разврата...
На пьедестале бронзовый позеленевший бюст старухи матери в бронзовом
чепце с бронзовыми лентами, завязанными под подбородком, с шифром на
груди, похожим на мертвое овальное зеркало. Сухой рот запал, нос
заострился. Неистощимая в развратной выдумке, носившая всю жизнь две славы
- ослепительной красавицы и жуткой Мессалины. В сыром тумане славного и
страшного города на севере была увита легендой потому, что первой любви
удостоил ее уже на склоне своих дней тот самый белолосинный генерал,
портрет которого висел в кабинете рядом с Александром I. Из рук его
перешла в руки Тугай-Бега-отца и родила последнего нынешнего князя. Вдовой
оставшись, прославилась тем, что ее нагую на канате купали в пруду четыре
красавца гайдука...
Голый, раздвинув толпу, постучал ногтем по бронзовому чепцу и сказал:
- Вот, товарищи, замечательная особа. Знаменитая развратница первой
половины девятнадцатого века...
Дама с животом побагровела, взяла девочку за руку и быстро отвела ее в
сторону.
- Это Бог знает что такое... Верочка, смотри, какие портреты предков...
- Любовница Николая Палкина, - продолжал голый, поправляя пенсне, - о
ней даже в романах писали некоторые буржуазные писатели. А тут что она в
имении вытворяла - уму непостижимо. Ни одного не было смазливого парня, на
которого она не обратила бы благосклонного внимания... Афинские ночи
устраивала...
Иона перекосил рот, глаза его налились мутной влагой, и руки
затряслись. Он что-то хотел молвить, но ничего не молвил, лишь два раза
глубоко набрал воздуху. Все с любопытством смотрели то на всезнающего
голого, то на бронзовую старуху. Подкрашенная дама обошла бюст кругом, и
даже важный иностранец, хоть и не понимавший русских слов, вперил в спину
голого тяжелый взгляд и долго его не отрывал.
Шли через кабинет князя, с эспантонами, палашами, кривыми саблями, с
броней царских воевод, со шлемами кавалергардов, с портретами последних
императоров, с пищалями, мушкетами, шпагами, дагерротипами и пожелтевшими
фотографиями - группами кавалергардского, где служили старшие Тугай-Беги,
и конного, где служили младшие, со снимками скаковых лошадей
тугай-беговских конюшен, со шкафами, полными тяжелых старых книг.
Шли через курительные, затканные сплошь текинскими коврами, с
кальянами, тахтами, с коллекциями чубуков на стойках, через малые гостиные
с бледно-зелеными гобеленами, с карсельскими старыми лампами. Шли через
боскетную, где до сих пор не зачахли пальмовые ветви, через игральную
зеленую, где в стеклянных шкафах золотился и голубел фаянс и сакс, где
Иона тревожно косил глазами Дуньке. Здесь, в игральной, одиноко красовался
на полотне блистательный офицер в белом мундире, опершийся на эфес. Дама с
животом посмотрела на каску с шестиугольной звездой, на раструбы перчаток,
на черные, стрелами вверх подкрученные усы и спросила у Ионы:
- Это кто же такой?
- Последний князь, - вздохнув, ответил Иона, - Антон Иоаннович, в
квалегардской форме. Они все в квалегардах служили.
- А где он теперь? Умер? - почтительно спросила дама.
- Зачем умер... Они за границей теперь. За границу отбыли при самом
начале, - Иона заикнулся от злобы, что голый опять ввяжется и скажет
какую-нибудь штучку.
И голый хмыкнул и рот открыл, но чей-то голос в толпе молодежи опять
бросил:
- Да плюнь, Семен... старик он...
И голый заикнулся.
- Как? Жив? - изумилась дама. - Это замечательно!.. А дети у него есть?
- Деток нету, - ответил Иона печально, - не благословил Господь... Да.
Братец ихний младший, Павел Иоаннович, тот на войне убит. Да. С немцами
воевал... Он в этих... в конных гренадерах служил... Он нездешний. У того
имение в Самарской губернии было...
- Классный старик... - восхищенно шепнул кто-то.
- Его самого бы в музей, - проворчал голый.
Пришли в шатер. Розовый шелк звездой расходился вверху и плыл со стен
волнами, розовый ковер глушил всякий звук. В нише из розового тюля стояла
двуспальная резная кровать. Как будто недавно еще в эту ночь спали в ней
два тела. Жилым все казалось в шатре: и зеркало в раме серебряных листьев,
альбом на столике в костяном переплете, и портрет последней княгини на
мольберте - княгини юной, княгини в розовом. Лампа, граненые флаконы,
карточки в светлых рамах, брошенная подушка казалась живой... Раз триста
уже водил Иона экскурсантов в спальню Тугай-Бегов и каждый раз испытывал
боль, обиду и стеснение сердца, когда проходила вереница чужих ног по
коврам, когда чужие глаза равнодушно шарили по постели. Срам. Но сегодня
особенно щемило у Ионы в груди от присутствия голого и еще от чего-то
неясного, что и понять было нельзя... Поэтому Иона облегченно вздохнул,
когда осмотр кончился. Повел незваных гостей через биллиардную в коридор,
а оттуда по второй восточной лестнице на боковую террасу и вон.
Старик сам видел, как гурьбой ушли посетители через тяжелую дверь и
Дунька заперла ее на замок.
Вечер настал, и родились вечерние звуки. Где-то под Орешневым
засвистели пастухи на дудках, за прудами звякали тонкие колокольцы - гнали
коров. Вечером вдали пророкотало несколько раз - на учебной стрельбе в
красноармейских лагерях.
Иона брел по гравию ко дворцу, и ключи бренчали у него на поясе. Каждый
раз, как уезжали посетители, старик аккуратно возвращался во дворец, один
обходил его, разговаривая сам с собой и посматривая внимательно на вещи.
После этого наступал покой и отдых, и до сумерек можно было сидеть на
крылечке сторожевого домика, курить и думать о разных старческих
разностях.
Вечер был подходящий для этого, светлый и теплый, но вот покоя на душе
у Ионы как назло не было. Вероятно, потому, что расстроил и взбудоражил
Иону голый. Иона, ворча что-то, вступил на террасу, хмуро оглянулся,
прогремел ключом и вошел. Мягко шаркая по ковру, он поднялся по лестнице.
На площадке у входа в бальный зал он остановился и побледнел.
Во дворце были шаги. Они послышались со стороны биллиардной, прошли
боскетную, потом стихли. Сердце у старика остановилось на секунду, ему
показалось, что он умрет. Потом сердце забилось часто-часто, в перебой с
шагами. Кто-то шел к Ионе, в этом не было сомнения, твердыми шагами, и
паркет скрипел уже в кабинете.
"Воры! Беда, - мелькнуло в голове у старика. - Вот оно, вещее, чуяло...
беда". Иона судорожно вздохнул, в ужасе оглянулся, не зная, что делать,
куда бежать, кричать. Беда...
В дверях бального зала мелькнуло серое пальто и показался иностранец в
золотых очках. Увидев Иону, он вздрогнул, испугался, даже попятился, но
быстро оправился и лишь тревожно погрозил Ионе пальцем.
- Что вы? Господин? - в ужасе забормотал Иона. Руки и ноги у него
задрожали мелкой дрожью. - Тут нельзя. Вы как же это остались? Господи
Боже мой... - Дыхание у Ионы перехватило, и он смолк.
Иностранец внимательно глянул Ионе в глаза и, придвинувшись, негромко
сказал по-русски:
- Иона, ты успокойся! Помолчи немного. Ты один?
- Один... - переведя дух, молвил Иона, - да вы зачем, царица небесная?
Иностранец тревожно оглянулся, потом глянул поверх Ионы в вестибюль,
убедился, что за Ионой никого нет, вынул правую руку из заднего кармана и
сказал уже громко, картаво:
- Не узнал. Иона? Плохо, плохо... Если уж ты не узнаешь, то это плохо.
Звуки его голоса убили Иону, колена у него разъехались, руки
похолодели, и связка ключей брякнулась на пол.
- Господи Иисусе! Ваше сиятельство. Батюшка, Антон Иоаннович. Да что же
это? Что же это такое?
Слезы заволокли туманом зал, в тумане запрыгали золотые очки, пломбы,
знакомые раскосые блестящие глаза. Иона давился, всхлипывал, заливая
перчатки, галстух, тычась трясущейся головой в жесткую бороду князя.
- Успокойся, Иона, успокойся, Бога ради, - бормотал тот, и жалостливо и
тревожно у него кривилось лицо, - услышать может кто-нибудь...
- Ба... батюшка, - судорожно прошептал Иона, - да как же... как же вы
приехали? Как? Никого нету. Нету никого, один я...
- И прекрасно, бери ключи. Иона, идем туда, в кабинет!
Князь повернулся и твердыми шагами пошел через галерею в кабинет. Иона,
ошалевший, трясущийся, поднял ключи и поплелся за ним. Князь оглянулся,
снял серую пуховую шляпу, бросил ее на стол и сказал:
- Садись, Иона, в кресло!
Затем, дернув щекой, оборвал со спинки другого, с выдвижным пультом для
чтения, табличку с надписью "В кресла не садиться" и сел напротив Ионы.
Лампа на круглом столе жалобно звякнула, когда тяжелое тело вдавилось в
сафьян.
В голове у Ионы все мутилось, и мысли прыгали бестолково, как зайцы из
мешка, в разные стороны.
- Ах, как ты подряхлел. Иона, Боже, до чего ты старенький! - заговорил
князь, волнуясь. - Но я счастлив, что все же застал тебя в живых. Я,
признаться, думал, что уж не увижу. Думал, что тебя тут уморили...
От княжеской ласки Иона расстроился и зарыдал тихонько, утирая глаза...
- Ну, полно, полно, перестань...
- Как... как же вы приехали, батюшка? - шмыгая носом, спрашивал Иона. -
Как же это я не узнал вас, старый хрен? Глаза у меня слепнут... Как же это
вернулись вы, батюшка? Очки-то на вас, очки, вот главное, и бородка... И
как же вы вошли, что я не заметил?
Тугай-Бег вынул из жилетного кармана ключ и показал его Ионе.
- Через малую веранду из парка, друг мой! Когда вся эта сволочь уехала,
я и вернулся. А очки (князь снял их), очки здесь уже, на границе, надел.
Они с простыми стеклами.
- Княгинюшка-то, Господи, княгинюшка с вами, что ли?
Лицо у князя мгновенно постарело.
- Умерла княгиня, умерла в прошлом году, - ответил он и задергал ртом,
- в Париже умерла от воспаления легких. Так и не повидала родного гнезда,
но все время его вспоминала. Очень вспоминала. И строго наказывала, чтобы
я тебя поцеловал, если увижу. Она твердо верила, что мы увидимся. Все Богу
молилась. Видишь, Бог и привел.
Князь приподнялся, обнял Иону и поцеловал его в мокрую щеку. Иона,
заливаясь слезами, закрестился на шкафы с книгами, на Александра I, на
окно, где на самом донышке таял закат.
- Царствие небесное, царствие небесное, - дрожащим голосом пробормотал
он, - панихидку, панихидку отслужу в Орешневе.
Князь тревожно оглянулся, ему показалось, что где-то скрипнул паркет.
- Нету?
- Нету, не беспокойтесь, батюшка, одни мы. И быть некому. Кто ж, кроме
меня, придет.
- Ну вот что. Слушай, Иона. Времени у меня мало. Поговорим о деле.
Мысли у Ионы вновь встали на дыбы. Как же, в самом деле? Ведь вот он.
Живой! Приехал. А тут... Мужики, мужики-то!.. Поля?
- В самом деле, ваше сиятельство, - он умоляюще поглядел на князя, -
как же теперь быть? Дом-то? Аль вернут?..
Князь рассмеялся на эти слова Ионы так, что зубы у него оскалились
только с одной стороны - с правой.
- Вернут? Что ты, дорогой!
Князь вынул тяжелый желтый портсигар, закурил и продолжал:
- Нет, голубчик Иона, ничего они мне не вернут... Ты, видно, забыл, что
было... Не в этом суть. Ты вообще имей в виду, что приехал-то я только на
минуту и тайно. Тебе беспокоиться абсолютно нечего, тут никто и знать
ничего не будет. На этот счет ты себя не тревожь. Приехал я (князь
поглядел на угасающие рощи), во-первых, поглядеть, что тут творится.
Сведения я кой-какие имел; пишут мне из Москвы, что дворец цел, что его
берегут как народное достояние... На-ародное... (зубы у князя закрылись с
правой стороны и оскалились с левой). Народное так народное, черт их бери.
Все равно. Лишь бы было цело. Оно так даже и лучше... Но вот в чем дело:
бумаги-то у меня тут остались важные. Нужны они мне до зарезу. Насчет
самарских и пензенских имений. И Павла Ивановича тоже. Скажи, кабинет-то
мой рабочий растащили или цел? - Князь тревожно тряхнул головой на
портьеру.
Колеса в голове Ионы ржаво заскрипели. Перед глазами вынырнул Александр
Эртус, образованный человек в таких же самых очках, как и князь. Человек
строгий и важный. Научный Эртус каждое воскресенье наезжал из Москвы,
ходил по дворцу в скрипучих рыжих штиблетах, распоряжался, наказывал все
беречь и просиживал в рабочем кабинете долгие часы, заваленный книгами,
рукописями и письмами по самую шею. Иона приносил ему туда мутный чай.
Эртус ел бутерброды с ветчиной и скрипел пером. Порой он расспрашивал Иону
о старой жизни и записывал, улыбаясь.
- Цел-то цел кабинет, - бормотал Иона, - да вот горе, батюшка ваше
сиятельство, запечатан он. Запечатан.
- Кем запечатан?
- Эртус Александр Абрамович из комитета...
- Эртус? - картаво переспросил Тугай-Бег. - Почему же именно Эртус, а
не кто-нибудь другой запечатывает мой кабинет?
- Из комитета он, батюшка, - виновато ответил Иона, - из Москвы.
Наблюдение ему, вишь, поручено. Тут, ваше сиятельство, внизу-то,
библиотека будет и учить будут мужиков. Так вот он библиотеку устраивает.
- Ах, вот как! Библиотеку, - князь ощерился, - что ж, это приятно! Я
надеюсь, им хватит моих книг? Жалко, жалко, что я не знал, а то бы я им из
Парижа еще прислал. Но ведь хватит?
- Хватит, ваше сиятельство, - растерянно хрипнул Иона, - ведь
видимо-невидимо книг-то у вас, - мороз прошел у Ионы по спине при взгляде
на лицо князя.
Тугай-Бег съежился в кресле, поскреб подбородок ногтями, затем зажал
бородку в кулак и стал диковинно похож на портрет раскосого в мурмолке.
Глаза его подернулись траурным пеплом.
- Хватит? Превосходно. Этот твой Эртус, как я вижу, образованный
человек и талантливый. Библиотеки устраивает, в моем кабинете сидит. Да-с.
Ну... а знаешь ли ты. Иона, что будет, когда этот Эртус устроит
библиотеку?
Иона молчал и глядел во все глаза.
- Этого Эртуса я повешу вон на той липе, - князь белой рукой указал в
окно, - что у ворот. (Иона тоскливо и покорно глянул вслед руке.) Нет,
справа, у решетки. Причем день Эртус будет висеть лицом к дороге, чтобы
мужики могли полюбоваться на этого устроителя библиотек, а день лицом
сюда, чтобы он сам любовался на свою библиотеку. Это я сделаю. Иона,
клянусь тебе, чего бы это ни стоило. Момент такой настанет. Иона, будь
уверен, и, может быть, очень скоро. А связей, чтобы мне заполучить Эртуса,
у меня хватит. Будь покоен...
Иона судорожно вздохнул.
- А рядышком, - продолжал Тугай нечистым голосом, - знаешь кого
пристроим? Вот этого голого. Антонов Семен. Семен Антонов, - он поднял
глаза к небу, запоминая фамилию. - Честное слово, я найду товарища
Антонова на дне моря, если только он не подохнет до той поры или если его
не повесят в общем порядке на Красной площади. Но если даже повесят, я
перевешу его на день-два к себе. Антонов Семен уже раз пользовался
гостеприимством в Ханской ставке и голый ходил по дворцу в пенсне, - Тугай
проглотил слюну, отчего татарские скулы вылезли желваками, - ну что ж, я
приму его еще раз, и тоже голого. Ежели он живым мне попадется в руки, у.
Иона!.. не поздравлю я Антонова Семена. Будет он висеть не только без
штанов, но и без шкуры! Иона! Ты слышишь, что он сказал про княгиню-мать?
Слышал?
Иона горько вздохнул и отвернулся.
- Ты верный слуга, и, сколько бы я ни прожил, я не забуду, как ты
разговаривал с голым. Неужели тебе теперь не приходит в голову, как я в ту
же секунду не убил голого? А? Ведь ты же знаешь меня. Иона, много лет? -
Тугай-Бег взялся за карман пальто и выдавил из него блестящую рубчатую
рукоятку; беловатая пенка явственно показалась в углах рта, и голос стал
тонким и сиплым. - Но вот не убил! Не убил. Иона, потому что сдержался
вовремя. Но чего мне стоило сдержаться, знаю только один я. Нельзя было
убить. Иона. Это было бы слабо и неудачно, меня схватили бы, и ничего бы я
не выполнил из того, зачем приехал. Мы сделаем. Иона, большее... Получше,
- князь пробормотал что-то про себя и стих.
Иона сидел, мутясь, и в нем от слов князя ходил холодок, словно он
наглотался мяты. В голове не было уже никаких мыслей, а так, одни обрывки.
Сумерки заметно заползали в комнату. Тугай втолкнул ручку в карман,
поморщился, встал и глянул на часы.
- Ну, вот что. Иона, поздно. Надо спешить. Ночью я уеду. Устроим же
дела. Во-первых, вот что, - у князя в руках очутился бумажник, - бери.
Иона, бери, верный друг! Больше дать не могу, сам стеснен.
- Ни за что не возьму, - прохрипел Иона и замахал руками.
- Бери! - строго сказал Тугай и запихнул сам Ионе в карман бушлата
белые бумажки. Иона всхлипнул. - Только смотри тут не меняй, а то
пристанут - откуда. Ну-с, а теперь самое главное. Позволь уж. Иона
Васильевич, перебыть до поезда во дворце. В два ночи уеду в Москву. Я в
кабинете разберу кое-какие бумаги.
- Печать-то, батюшка, - жалобно начал Иона.
Тугай подошел к двери, отодвинул портьеру и сорвал одним взмахом
веревочку с сургучом. Иона ахнул.
- Вздор, - сказал Тугай, - ты, главное, не бойся! Не бойся, мой друг! Я
тебе ручаюсь, устрою так, что тебе ни за что не придется отвечать. Веришь
моему слову? Ну, то-то...
Ночь подходила к полночи. Иону сморило сном в караулке. Во флигельке
спали истомленная Татьяна Михайловна и Мумка. Дворец был бел от луны,
слеп, безмолвен...
В рабочем кабинете с наглухо закрытыми черными шторами горела на
открытой конторке керосиновая лампа, мягко и зелено освещая вороха бумаг
на полу, на кресле и на красном сукне. Рядом в большом кабинете с
задернутыми двойными шторами нагорали стеариновые свечи в канделябрах.
Нежными искорками поблескивали переплеты в шкафах, Александр I ожил и,
лысый, мягко улыбался со стены.
За конторкой в рабочем кабинете сидел человек в штатском платье и с
кавалергардским шлемом на голове. Орел победно взвивался над потускневшим
металлом со звездой. Перед человеком сверх вороха бумаг лежала толстая
клеенчатая тетрадь. На первой странице бисерным почерком было написано:
"Алекс Эртус. История Ханской ставки. 1922-1923".
Тугай, упершись в щеки кулаками, мутными глазами глядел не отрываясь на
черные строчки. Плыла полная тишина, и сам Тугай слышал, как в жилете его
неуклонно шли, откусывая минуты, часы. И двадцать минут, и полчаса сидел
князь неподвижно.
Сквозь шторы вдруг проник долгий тоскливый звук. Князь очнулся, встал,
громыхнув креслами.
- У-у, проклятая собака, - проворчал он и вошел в парадный кабинет. В
тусклом стекле шкафа навстречу ему пришел мутный кавалергард с блестящей
головой. Приблизившись к стеклу, Тугай всмотрелся в него, побледнел,
болезненно усмехнулся.
- Фу, - прошептал он, - с ума сойдешь.
Он снял шлем, потер висок, подумал, глядя в стекло, и вдруг яростно
ударил шлем оземь так, что по комнатам пролетел гром и стекла в шкафах
звякнули жалобно. Тугай сгорбился после этого, отшвырнул каску в угол
ногой и зашагал по ковру к окну и обратно. В одиночестве, полный,
по-видимому, важных и тревожных дум, он обмяк, постарел и говорил сам с
собой, бормоча и покусывая губы:
- Это не может быть. Не... не... не...
Скрипел паркет, и пламя свечей ложилось и колыхалось. В шкафах
зарождались и исчезали седоватые зыбкие люди. Круто повернув на одном из
кругов, Тугай подошел к стене и стал всматриваться. На продолговатой
фотографии тесным амфитеатром стояли и сидели застывшие и так
увековеченные люди с орлами на головах. Белые раструбы перчаток, рукояти
палашей. В самом центре громадной группы сидел невзрачный, с бородкой и
усами, похожий на полкового врача человек. Но головы сидящих и стоящих
кавалергардов были вполоборота напряженно прикованы к небольшому человеку,
погребенному под шлемом.
Подавлял белых напряженных кавалеристов маленький человек, как
подавляла на бронзе надпись о нем. Каждое слово в ней с заглавной буквы.
Тугай долго смотрел на самого себя, сидящего через двух человек от
маленького человека.
- Не может быть, - громко сказал Тугай и оглядел громадную комнату,
словно в свидетели приглашал многочисленных собеседников. - Это сон. -
Опять он пробормотал про себя, затем бессвязно продолжал: - Одно, одно из
двух; или это мертво... а он... тот... этот... жив... или я... не
поймешь...
Тугай провел по волосам, повернулся, увидал идущего к шкафу, подумал
невольно: "я постарел", - опять забормотал: - По живой моей крови, среди
всего живого шли и топтали, как по мертвому. Может быть, действительно я
мертв? Я - тень? Но ведь я живу, - Тугай вопросительно посмотрел на
Александра I, - я все ощущаю, чувствую. Ясно чувствую боль, но больше
всего ярость. - Тугаю показалось, что голый мелькнул в темном зале, холод
ненависти прошел у Тугая по суставам. - Я жалею, что я не застрелил.
Жалею. - Ярость начала накипать в нем, и язык пересох.
Опять он повернулся и молча заходил к окну и обратно, каждый раз
сворачивая к простенку и вглядываясь в группу. Так прошло с четверть часа.
Тугай вдруг остановился, провел по волосам, взялся за карман и нажал
репетир. В кармане нежно и таинственно пробило двенадцать раз, после паузы
на другой тон один раз четверть и после паузы три минуты.
- Ах, Боже мой, - шепнул Тугай и заторопился. Он огляделся кругом и
прежде всего взял со стола очки и надел их. Но теперь они мало изменили
князя. Глаза его косили, как у Хана на полотне, и белел в них лишь легкий
огонь отчаянной созревшей мысли. Тугай надел пальто и шляпу, вернулся в
рабочий кабинет, взял бережно отложенную на кресле пачку пергаментных и
бумажных документов с печатями, согнул ее и с трудом втиснул в карман
пальто. Затем сел к конторке и в последний раз осмотрел вороха бумаг,
дернул щекой и, решительно кося глазами, приступил к работе. Откатив
широкие рукава пальто, прежде всего он взялся за рукопись Эртуса, еще раз
перечитал первую страницу, оскалил зубы и рванул ее руками. С хрустом
сломал ноготь.
- Ат... чума! - хрипнул князь, потер палец и приступил к работе
бережней. Надорвав несколько листов, он постепенно превратил всю тетрадь в
клочья. С конторки и кресел сгреб ворох бумаг и натаскал их кипами из
шкафов. Со стены сорвал небольшой портрет елизаветинской дамы, раму разбил
в щепы одним ударом ноги, щепы на ворох, на конторку и, побагровев,
придвинул в угол под портрет. Лампу снял, унес в парадный кабинет, а
вернулся с канделябром и аккуратно в трех местах поджег ворох. Дымки
забегали, в кипе стало извиваться, кабинет неожиданно весело ожил неровным
светом. Через пять минут душило дымом.
Приоткрыв дверь и портьеру, Тугай работал в соседнем кабинете. По
вспоротому портрету Александра I лезло, треща, пламя, и лысая голова
коварно улыбалась в дыму. Встрепанные томы горели стоймя на столе, и тлело
сукно. Поодаль в кресле сидел князь и смотрел. В глазах его теперь были
слезы от дыму и веселая бешеная дума. Опять он пробормотал:
- Не вернется ничего. Все кончено. Лгать не к чему. Ну так унесем же с
собой все это, мой дорогой Эртус.
...Князь медленно отступал из комнаты в комнату, и сероватые дымы лезли
за ним, бальными огнями горел зал. На занавесах изнутри играли и ходуном
ходили огненные тени.
В розовом шатре князь развинтил горелку лампы и вылил керосин в
постель; пятно разошлось и закапало на ковер. Горелку Тугай швырнул на
пятно. Сперва ничего не произошло: огонек сморщился и исчез, но потом он
вдруг выскочил и, дыхнув, ударил вверх, так что Тугай еле отскочил. Полог
занялся через минуту, и разом, ликующе, до последней пылинки, осветился
шатер.
- Теперь надежно, - сказал Тугай и заторопился.
Он прошел боскетную, биллиардную, прошел в черный коридор, гремя, по
винтовой лестнице спустился в мрачный нижний этаж, тенью вынырнул из
освещенной луной двери на восточную террасу, открыл ее и вышел в парк.
Чтобы не слышать первого вопля Ионы из караулки, воя Цезаря, втянул голову
в плечи и незабытыми тайными тропами нырнул во тьму...
Михаил БУЛГАКОВ
БАГРОВЫЙ ОСТРОВ
Роман товарища Жюля Верна
С французского языка на эзоповский
переведено Михаилом Булгаковым
Действующие лица.
Островитяне
Сиси-Бузи - царь всея мавров и эфиопов, самодержавный владыка острова
до прибытия европейцев; огневодопоклонник (т.е. поклонник огненной воды,
еще проще - алкаш).
Рики-Тики-Тави - главнокомандующий всеми вооруженными силами острова,
фантастический ненавистник мавров, но огненной воде не враг.
Коку-Коки - или "пройдоха Коку-Коки", авантюрист, погревший руки на
стихийном бедствии и временно узурпировавший власть, но плохо кончивший.
Эфиопский парламентер - смутьян.
Рядовой солдат - мавр.
Эфиопы и мавры - войны, рыбаки, узники каменоломен и другие.
Европейцы
1. Лорд Гленарван - известный аглицкий буржуй, акула британского
империализма, выведенная на чистую воду товарищем Жюль-Верном.
2. Мишель Ардан - известный французский буржуй, союзник и конкурент
лорда Гленарвана в деле ограбления цветных народов. Акула французского
империализма.
3. Собственный корреспондент американской "Нью-Йорк Таймс" на
острове. Истории известно, что он является жертвой тропического триппера.
Кроме этого, ничего больше о нем истории не известно.
4. Капитан Гаттерас - оголтелый колонизатор на службе у лорда
Гленарвана; за систематическую пьянку в служебное время и халатность
разжалован лордом в рядовые канониры (пушкари). С горя стал пить еще
больше.
5. Филеас Фогг - еще один прислужник лорда, такая же зараза, если не
хуже.
6. Профессор Жак Паганель - ученый холуй французских колонизаторов,
сиречь Мишеля Ардана и компании. Близорук, в очках, рассеянный паразит с
подзорной трубой под мышкой. Пить, правда не пил, а что толку?
Матросы, солдаты, надсмотрщики и другие.
Действие происходит в первой половине ХХ века.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИЗВЕРЖЕНИЕ ВУЛКАНА
1. История с географией
В безбрежных просторах океана, который, - вероятно, за его постоянные
штормы и волнения, - весьма остроумно был назван некими шутниками Тихим,
под ... градусов широты и ... долготы находился большой необитаемый
остров. Время шло, и остров постепенно был заселен и освоен
прославленными, родственными друг другу племенами - красными эфиопами, так
называемыми белыми маврами, и еще маврами некоего неопределенного цвета,
не то черного с желтизной, не то желтого с чернотой. Впрочем, пьяные
матросы с изредка забредавших сюда судов отнюдь не утруждали себя излишне
скрупулезным различением всех тонкостей туземной окраски и всех подряд
островитян называли попросту черно...ыми.
Когда знаменитый мореплаватель, лорд Гленарван, на своем корабле
"Надежда" впервые причалил к острову, то он открыл, что здесь господствует
довольно своеобразный социальный строй. Несмотря на то, что красные эфиопы
десятикратно превосходили своим числом белых и разноцветных мавров, вся
полнота власти на острове была в руках исключительно этих последних. На
троне, воздвигнутом под сенью пальм, восседал царственный властелин
острова Сиси-Бузи в роскошном наряде из рыбьих костей и консервных банок.
После него занимали почетные места - верховный главнокомандующий
Рики-Тики-Тави и главный жрец всея мавров и эфиопов.
Их охраняла отборная, вооруженная увесистыми дубинками, лейб-гвардия,
набранная из самых разноцветных мавров.
Красные же эфиопы смиренно обрабатывали маисовые поля, принадлежащие
белым маврам, ловили для них, а так же для разноцветных мавров рыбу и
собирали черепашьи яйца.
Лорд Гленарван незамедлительно приступил к совершению известной
процедуры, каковую он производил всегда и везде, где бы не появлялся:
водрузил на вершине горы британский флаг и на своем прекрасном английском
языке с оксфордским произношением торжественно изрек:
- Отныне этот остров принадлежит британской короне!
Однако, тут произошло досадное недоразумение. Эфиопы, которые не
владели никакими языками, кроме своего собственного, и в силу этой
невежественности ни черта не поняли из английской речи благородного лорда,
с радостными воплями обступили имперский флаг. Островитян привела в
восторг его прекрасная ткань и они, разодрав флаг на множество кусков,
тотчас начали сооружать себе из них красивые набедренные повязки. В
наказание за подобное святотатство матросы, по приказу лорда, схватили
осквернителей, разложили под пальмами, содрали у них с бедер злосчастные
повязки и нещадно выпороли.
Так состоялось первое приобщение темных эфиопов к цивилизации, после
чего лорду пришлось вступать в непосредственные переговоры с самим
Сиси-Бузи. Его высочество нахально заявил благородному лорду, что остров
принадлежит ему, Сиси-Бузи, и никакого флага не надо.
В ходе переговоров выяснилось, что еще до прибытия к этим берегам
лорда Гленарвана, остров открыли уже дважды. Сначала здесь побывали немцы,
а затем еще и другие, которые ели лягушек. И в доказательство своих слов
Сиси-Бузи указал на красовавшееся на его шее ожерелье из консервных банок.
В заключение его царское величество дипломатично выразить весьма тонкую
мысль:
- Огненная вода - это очень вкусно, да!
- Вижу, вижу, что вы уже успели об этом пронюхать, собачьи дети, - с
оксфордской изысканностью буркнул себе под нос благородный лорд и, хлопнув
по-приятельски Сиси-Бузи по плечу, великодушно дозволил ему считать сей
чудный островок по-прежнему его собственностью. Что же касается
британского флага, то договорились, что он тоже останется висеть на
верхушке горы, - он ведь там никому не мешает. А в остальном все остается
без изменений, так как и было раньше. После этого начался товарообмен.
Матросы извлекли из трюмов стеклянные бусы, банки залежалых сардин,
сахарин и бутылки с огненной водой. Эфиопы же с ликованием вытащили к
берегу целые горы бобровых мехов, слоновой кости, рыбы, черепашьих яиц и
жемчуга.
Сиси-бузи забрал всю огненную воду себе, сардины тоже, а стеклянные
бусы и сахарин милостиво уступил эфиопам.
С этого момента наладились регулярные сношения острова с
цивилизованным миром. В бухте то и дело причаливали теперь корабли, с них
выгружали на берег английские "драгоценности", а на борт принимали
эфиопские "безделушки". На острове поселился собственный корреспондент
"Нью-Йорк Таймс" в белых штанах и с неизменной трубкой в зубах, который
вскоре заболел здесь тропическим триппером. По совету местных эфиопских
медиков корреспондент лечил свою хворобу водным раствором спирта,
изготовленным по особому рецепту: две капли воды на стакан спирта. Эта
микстура в какой-то степени облегчала мучения страдальца.
В мореходные атласы мира сей райский уголок был занесен под названием
Острова Эфиопов.
2. Сиси-Бузи пьет огненную воду
Жизнь на острове очень быстро достигла небывалого расцвета. Главный
жрец, верховный главнокомандующий и сам Сиси-Бузи буквально купались в
огненной воде. Физиономия Сиси-Бузи вспухла и блестела как лакированная.
Восхищенная гвардия мавров, украшенных стеклянными бусами, окружала его
шатер сплошной стеной.
На проплывающие мимо корабли с острова частенько доносились
оглушительные вопли:
- Да здравствует наш великий вождь Сиси-Бузи! Да здравствует наш
главный жрец! Ура! Ура!!!
Это орали пьяные мавры, особенно старались наиболее цветастые из них.
А у эфиопов царило глухое молчание. Поскольку бедняги не получили
доступа к огненной воде и были лишены права участия в священнодействиях с
нею, вместо чего им вменялось в обязанность лишь работать, пока не
протянут свои ноги, то в их рядах стало нарастать возмутительное
недовольство. Нашлись, как в подобных случаях водится, и всякие зловредные
подстрекатели-агитаторы. Подзуживаемые ими эфиопы, наконец, уже громко
возроптали:
- Братья, да где же справедливость на этом свете? Разве это по
божьему закону деется - всю водку зажилили себе мавры, все шикарные бусы
тоже только для мавров, а для нас только этот занюханный сахарин? И после
этого мы еще работай?
Как и следовало ожидать, все это кончилось для оппозиции большими
неприятностями. Едва узнав о начавшемся брожении умов, Сиси-Бузи, не
мешкая, направил к эфиопским вигвамам карательную экспедицию, которая под
предводительством верховного главнокомандующего доблестного Рики-Тики-Тави
привела, как выражался Сиси-Бузи, всех смутьянов к общему знаменателю. А
там, где еще вчера сияли блеском королевские вигвамы, сегодня громоздились
только бесформенные руины.
Когда поголовная порка окончилась, раскаявшиеся эфиопы, низко
кланяясь, благодарили за науку и в один голос повторяли:
- Сами роптать больше не будем и детям своим закажем!
Так на острове снова были восстановлены мир и процветание.
3. Катастрофа
Вигвамы Сиси-Бузи и главного жреца стояли в наиболее живописной части
острова, у подножия потухшего триста лет тому назад старого вулкона.
Но однажды ночью вулкан вдруг, совершенно неожиданно, проснулся и
сейсмографы в далеком Пулкове и Гринвиче зарегистрировали ужасное
сотрясение.
Над огнедышащей горой взметнулся в небо высокий столб дыма и пламени,
затем градом посыпались камни, и, наконец, подобно клокочущему кипятку из
самовара, хлынула раскаленная лава.
К утру все было кончено.
Объятые ужасом эфиопы узнали, что они остались без своего обожаемого
монарха и без главного жреца. Судьба сохранила им лишь верховного
главнокомандующего, доблестного Рики-Тики-Тави. А там, где еще вчера сияли
блеском королевские вигвамы, сегодня громоздились только бесформенные
груды постепенно застывшей лавы.
4. Гениальный Коку-Коки
Вся стихийно собравшаяся после катастрофы толпа уцелевших островитян
в первый момент была как громом поражена, все стояли оцепеневшие. Но уже в
следующий момент в головах эфиопов и немногих оставшихся в живых мавров
зародился естественный вопрос:
- Что же теперь дальше? Как быть?
Вопрос породил брожение. Гул голосов, вначале неясный и едва слышный,
стал нарастать все более и более, кое-где уже готова была начаться свалка.
Неизвестно, к чему бы это привело, не случись тут новое удивительное
явление. Над волнующейся толпой, выглядевшей словно алое маковое поле с
редкими белыми и цветными вкраплениями, внезапно возникла сначала испитая
физиономия с бегающими глазками, а затем и вся тщедущная фигура известного
на острове горького пьянчуги и бездельника Коку-Коки.
Эфиопы вторично остолбенели, словно громом трахнутые. Причиной тому
был, прежде всего, необычный внешний вид Коку-Коки. Все от мала до велика
привыкли видеть его либо отирающимся в бухте, где выгружались на берег
заманчивая огненная вода, либо поблизости от вигвама Сиси-Бузи, где этот
деликатес распивался. И всем было доподлинно известно, что Коку-Коки -
природный цветной мавр высокой кондиции. Но теперь он предстал перед
изумленными островитянами весь обмазанный красным суриком, с головы до пят
покрытый эфиопским боевым узором. Даже самый опытный глаз не мог бы сейчас
отличить этого вертлявого плута от любого обычного эфиопа.
Коку-Коки покачнулся на бочке сперва вправо, потом влево, разинул
свою широкую пасть и громогласно изрек странные слова, которые восхищенный
корреспондент "Нью-Йорк Таймс" тотчас записал в свой блокнот:
- Отныне мы свободные эфиопы, объявляю всем благодарность!
Никто в толпе эфиопов не мог понять, почему и за что именно Коку-Коки
объявлял им свою благодарность. Тем не менее вся огромная человеческая
масса ответила ему изумительно громовым "ура!"
Это "ура!" в течение нескольких минут неистовствовало над островом,
пока его не оборвал новый возглас Коку-Коки:
- А теперь, братья, ступайте приносить присягу!
Пришедшие в восторг от новой идеи эфиопы вразнобой загалдели:
- Так кому же мы будем теперь присягать?
И Коку-Коки величественно обронил:
- Мне!
На сей раз остолбенели от изумления мавры, но их замешательство было
недолгим. Первым опомнился от оцепенения сам бывший главнокомандующий
Рики-Тики-Тави.
- А ведь каналья прав! - воскликнул он. - Это как раз то, что нам
сейчас нужно. Пройдоха попал в самое яблочко! - и подал пример, первым же
низко склонился над новоявленным вождем народа.
Мавры подхватили Коку-Коки на руки и высоко подняли его над толпой.
Целую ночь по всему острову ярко пылали веселые огни, бросая отблески
в высокое небо. Вокруг них повсюду плясали ликующие эфиопы, празднуя
установленные свободы. Они совершенно опьянели от радости и от огненной
воды, каковую щедрый Коку-Коки повелел выдавать всем без ограничения.
Радисты проплывавших мимо кораблей встревоженно шарили в эфире,
тщетно пытаясь уловить какую-либо весть с острова. На кораблях собирались
уже было на всякий случай для порядка хорошенько обстрелять остров, но тут
весь цивилизованный мир успокоился радиограммой, поступившей, наконец, от
специального корреспондента "Нью-Йорк Таймс".
"Большой сабантуй. Точка. Болваны на острове празднуют национальный
праздник байрам. Точка. Пройдоха оказался гениален. Точка."
5. Мятеж
События, меж тем, развивались стремительно и, в результате,
политическая обстановка на острове очень скоро вновь стала крайне
напряженной. Еще в первый день своего правления Коку-Коки, стремясь
угодить эфиопам, переименовал остров в Красный или Багровый в честь
эфиопской красной расцветки. Но эфиопы оказались равнодушны к славе и на
них не произвело никакого впечатления сие переименование, зато оно вызвало
недовольство среди мавров.
На другой день Коку-Коки решил угодить маврам и официально утвердил
одного из них, а именно того же Рики-Тики-Тави, во вновь восстановленной
должности верховного главнокомандующего. Однако, маврам он отнюдь не
угодил этим, а лишь вызвал у них зависть и склоку, поскольку каждый из них
сам был бы не прочь заполучить такую должность. А эфиопскую общественность
возмутил уже сам факт возвышения одного из мавров.
Тогда на третий день наш герой принял решение угодить самому себе,
соорудив с этой целью из пустых консервных банок новый персональный
головной убор и водрузил его на свою голову. Получилось очень красиво и
как две капли воды походило на царскую корону незабвенного Сиси-Бузи. Но
эта акция вызвала уже всеобщую оппозицию: мавры были убеждены, что лишь
кто-либо из них может быть достоин такой короны, а эфиопы, будучи к тому
же деморализованы обильным употреблением огненной воды, выступали против
короны вообще, усматривая в этом реставрацию монархии. Недаром у них до
сих пор начинали чесаться спины при одном воспоминании о том, как покойный
Сиси-Бузи, по его любимому выражению, "приводил их к общему знаменателю".
Тем не менее, пока огненной воды хватало, никакие оппозиции и фракции
не могли всерьез поколебать авторитет вождя. Вспомним, что когда
островитяне приносили ему присягу, Коку-Коки торжественно провозгласил
основной программный принцип нового строя: "Огненную воду каждому по
потребности!" Поэтому главной задачей и венцом государственной
деятельности Коку-Коки являлось - обеспечить страждущих огненной водой. И
вот тут-то он и провалился, так как оказался не в состоянии выполнить
намеченную программу. Объяснялось это очень просто: если теперь огненную
воду могли получить все по потребности, то потребности эти все росли и
росли и оказались ненасытными, но откуда же пополнять запасы? Чтобы найти
выход из надвигающегося кризиса, Коку-Коки приказал перегнать на огненную
воду весь годовой урожай маиса. Но и этого хватило ненадолго и в то же
время это мероприятие ударило по желудкам как эфиопов, так и мавров:
урожай пропили быстро, и если мавры кое-что сохраняли еще в запасе, то
эфиопам вскоре уже нечего было ни пить, ни есть, кроме дождевой воды и
лесных кокосов. В стране бурно росло всеобщее негодование и политическая
обстановка обострилась до предела. Авторитет правителя рухнул и сам он
отныне укрывался от разъяренных соотечественников в своем вигваме, где
отлеживался в полном бездействии.
И вот в один прекрасный день в вигваме верховного главнокомандующего
Рики-Тики-Тави неожиданно появился некий эфиопский посланец с коварно
бегающими глазками подстрекателя и смутьяна. Командарм в это время как раз
был занят важным делом и не расположен к аудиенциям: он пил огненную воду
и с хрустом загрызал ее жареным молочным поросенком.
- Чего тебе, эфиопская морда, здесь надо? - с досадой спросил он,
отрываясь от своего занятия.
Эфиоп пропустил комплимент в свой адрес мимо ушей и сразу приступил к
сути.
- Ну как же это так, - начал он свою демагогию. - Так дело не пойдет.
Для вас, значит, водка и поросятина, а для нас... Это что же получается -
опять как при старом режиме?
- Ах, так... Поросятинки тебе тоже, говоришь, захотелось? - мрачно,
но все еще сдерживая себя, вопросил старый вояка.
- Ну, а как же? Ведь эфиопы тоже люди! - дерзко ответствовал
эфиопский представитель, нахально переминаясь при этом с ноги на ногу.
Доблестный Рики-Тики-Тави не мог далее вынести подобной наглости.
Славный воин одним рывком ухватил за хрустящую ногу поросенка, развернулся
и со всего размаху так двинул им в зубы незадачливому посетителю, что все
кругом полетело: из поросенка брызнул и полетел во все стороны жир, изо
рта у эфиопа - кровь, а из глаз его посыпались слезы вперемежку с зелеными
искрами.
- Вон! - рявкнул командарм и на том окончил дискуссию.
Мы не знаем, что предпринял злополучный эфиопский смутьян,
возвратившись к своим, но доподлинно известно, что к вечеру весь багровый
остров гудел, как потревоженный пчелиный улей. А ночью с проходившего мимо
фрегата "Ченслер" внезапно увидели в районе южной бухты вздымавшееся в
двух местах огненное зарево. И в эфир полетела с фрегата радиограмма:
"Огни на острове точка По всей вероятности эти эфиопские ослы опять
загуляли точка Капитан Гаттерас".
Увы, бравый капитан ошибся. То не праздничные огни горели. Это
полыхали жарким пламенем вигвамы мятежных эфиопов, подожженные карательной
экспедицией Рики-Тики-Тави.
На утро огненные столбы сменились одними дымами и было их теперь не
два, а уже девять. На следующую ночь косматое пламя пожарищ свирепствовало
уже в шестнадцати местах. Газеты Парижа и Лондона, Рима и Нью-Йорка,
Берлина и других городов пестрели в эти дни крупными, кричащими
заголовками:
- Что же происходит на Багровом Острове?
И тогда весь мир был ошеломлен зловещей телеграммой, поступившей,
наконец, от известного своей оперативностью спецкора "Нью-Йорк Таймс":
"Уже шестой день горят вигвамы мавров точка Огромные полчища
эфиопов... (неразборчиво) Пройдоха Коку-Коки сдел... (далее
неразборчиво)".
А днем позже мир был потрясен новой сенсационной телеграммой, которая
поступила уже не с острова, а из одного из европейских портов:
"Эфиопы устроили грандиозный мятеж точка остров в огне точка
вспыхнула эпидемия чумы точка горы трупов точка пятьсот авансу точка
корреспондент".
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ОСТРОВ В ОГНЕ
6. Таинственное каноэ
Прошло еще несколько дней. Когда вдруг - рассвет едва начал брезжить
- часовые на европейском побережье заметили в предутренней мгле какое-то
подозрительное движение и подали тревожный сигнал:
- Неизвестные корабли на горизонте!
Лорд Гленарван вооружился подзорной трубой и, выйдя вместе со всеми
на берег, долго всматривался в приближавшиеся черные точки.
- Не могу понять, - промолвил наконец джентльмен, - но все это
выглядит так, словно это каноэ дикарей.
- Гром и молния, - воскликнул Мишель Ардан, опуская свой бинокль, -
ставлю вашингтонский доллар против измочаленного и рваного рубля выпуска
1923 года, что это мавры!
- Да, это так, - подтвердил профессор Паганель.
Когда каноэ подошли к берегу, оказалось, что Ардан и Паганель были
правы.
- Что все это значит? - вопросил вылезавших на берег мореходов
благородный лорд, впервые в своей жизни испытывая крайнее удивление.
Вместо ответа неожиданные пришельцы разразились рыданиями. У них был
настолько несчастный вид, что на них было жалко смотреть. Лишь после того,
как мавры несколько пришли в себя и чуть-чуть отдышались, они оказались в
состоянии рассказывать.
Из обрывочных, бессвязных слов этого жуткого рассказа вставала
ужасная картина событий на багровом острове. Полчища эфиопов... Проклятые
подстрекатели разагитировали этих болванов и натравили их... Наглые
требования: всех мавров - к черту!.. Снаряженная Рики-Тики-Тави
карательная экспедиция разбита в пух... Пройдоха Коку-Коки сбежал первым
на своем персональном каноэ... Остатки карательной экспедиции во главе с
Рики-Тики-Тави, спасая собственную жизнь, вынуждены были погрузиться на
эти утлые суденышки, пересекли океан и прибыли к своему старому знакомому
- лорду, чтобы просить убежища.
- Сто сорок чертей и одна ведьма! - разразился хохотом Ардан. - Они
хотят спрятаться в Европе. Скорее - о?
- А кто будет содержать и кормить всю эту братию? - ужаснулся
Гленарван. - Нет, вы должны вернуться на свой остров.
- Ваше сиятельство, да ведь мы теперь даже носа туда сунуть не можем,
- жалобно заныли мавры, - эфиопы всех нас поубивают. Да и крова мы
лишились: наши вигвамы обращены в дым и пепел. Вот если бы послать на
остров ваши вооруженные силы, чтобы расправиться с этой дрянью...
- Благодарю вас за предложение, - возразил им лорд с изысканной
иронией, - нашли дураков. - Он достал из портфеля и показал маврам газету
с телеграммой корреспондента. - У вас там во всю свирепствует эпидемия, а
любой из моих матросов стоит больше, чем весь ваш паршивый остров.
- Ой, как верно вы изволили выразиться, ваше превосходительство, -
угодливо залебезили перед Гленарваном новоиспеченные иммигранты. -
Известное дело, все мы и дерьма никакого не стоим. А что касается чумы, то
мистер корреспондент описал все точно, как есть. Эпидемия разрастается и
голод тоже...
- Так, так, - промолвил лорд после некоторого размышления. - Ну, что
ж... Ладно. Будем посмотреть... - и он скомандовал беглецам:
- А ну, марш всем в карантин!
7. Иммигрантские страдания или гостеприимство по-джентльменски
Никаким пером не описать тех неисчислимых мучений, что пережили
горемычные мавры, будучи гостями благородного лорда. Уж чего только они не
натерпелись! В иммиграционном карантине их, первым делом, промыли с головы
до пят в крепком растворе карболки. До последних дней своей жизни никто из
них не мог забыть эту едучую карболовую ванну! Затем всех их загнали в
какую-то ограду, напоминающую загон для ослов, где бедняги и жили
томительно долгое время. Карантинным властям было заботливо предписано
установить несчастным беженцам продовольственное довольствие с таким
расчетом, чтобы они не могли умереть с голоду. Но поскольку определить
точную норму по такой методике было невозможно (тем более, что у каждого
карантинного работника были свои родные и знакомые), то стоит ли
удивляться, что за время пребывания в карантине добрая четверть мавров
отдала богу свои души.
Когда, наконец, сочли, что иммигрантов уже в достаточной мере
помариновали в карантинном загоне, лорд Гленарван столь же заботливо
занялся их трудоустройством.
- Даром жрать наш хлеб эта банда не будет, - проворчал он и
распорядился всех оставшихся в живых после карантина мавров отправить на
работу в каменоломни вновь открытого гранитного карьера. Здесь они и
трудились, повышая свою квалификацию под руководством опытных наставников,
снабженных бичами из туго сплетенных буйволовых жил.
8. Мертвый остров
Все корабли получили жесткий приказ - на пушечный выстрел не
приближаться к острову, который был объявлен зоной карантина. Капитаны
строго придерживались этого запрета. Ночами издали было видно иногда слабо
мерцавшее на острове сияние, а днем порывы ветра порой доносили оттуда
черный дым и стойкое зловоние. Трупный смрад стлался над голубыми волнами.
- Да, острову капут, - говорили между собой матросы, разглядывая в
подзорные трубы коварные зеленые берега этого, некогда столь приветливого
клочка земли.
Вести о положении на острове доходили и до мавров. Обратившись на
лордовых харчах в бледные тени, они уже не ходили, а лишь семенили по
своей каменоломне. Но теперь каждое новое известие о трагедии Красного
Острова вселяло в них злорадное оживление.
- Так им, подлецам, и надо! Чтоб они передохли там, эфиопские скоты,
все до одного! А когда они там пооколевают, мы снова возвратимся туда и
овладеем своим островом. И этому пройдохе Коку-Коки, как поймаем, то
своими руками повыпускаем кишки одну за другой...
Лорд Гленарван хладнокровно продолжал сохранять невозмутимое
молчание.
9. Засмоленная бутылка
Волны прибоя выплеснули ее на европейское побережье. Бутылку
тщательно обработали карболкой и, в присутствии самого лорда, вскрыли.
Внутри нашли бумажку, исписанную эфиопскими каракулями. Опытный
переводчик, разобравшись с трудом в этой грамоте, вручил ее Гленарвану.
Это был отчаянный призыв о помощи.
"Мы умираем от голода. Маленькие дети погибают. Чума все еще
свирепствует. Разве мы не люди? Пришлите на остров хлеба! Ваши, любящие
вас эфиопы".
Рики-Тики-Тави, узнав о бутылочной почте с острова, даже позеленел от
злости и с воплем бросился к лорду.
- Ваша светлость, бога ради! Да пусть они там подыхают! Это после
того, как они посмели бунтовать, их же еще и снабжать хлебом...
- Я отнюдь не намерен этого делать, - холодно возразил лорд и вытянул
бывшего командарма хлыстом вдоль хребта, дабы он впредь не совался со
своими непрошенными советами.
- Собственно говоря, это уже свинство, - процедил сквозь зубы Мишель
Ардан, - можно было бы послать хоть немного маиса...
- Весьма благодарен вам за ваш совет, мсье, - сухо отрезал Гленарван,
а кто должен платить за это мне? И без того этот мавританский сброд скоро
сожрет у нас все до крошки. Я бы рекомендовал вам, мсье, воздержаться
впредь от подобных глупых советов.
- Вы так полагаете, сэр? - протянул француз, иронически прищуриваясь.
- В таком случае вы меня чрезвычайно обяжете, если укажете удобное время
вам для нашей встречи у барьера. И клянусь вам, мой дорогой сэр, что с
двадцати шагов я влуплю пулю в ваш благородный лоб с той же точностью, как
в Собор Парижской Богоматери.
- К моему сожалению, я не могу поздравить вас, мсье, если вы будете в
двадцати шагах от меня, - отвечал лорд, - ибо тогда ваш вес увеличится как
раз на вес той пули, которую я буду вынужден всадить вам в глаз.
Секундантом лорда на дуэли был сер Филеас Фогг, секундантом Ардана -
профессор Паганель. В результате вес Ардана остался без изменения. Выстрел
же Ардана был результативней лордовского, только поразил он не лорда, а
одного из мавров. Мавры засели в окружающих кустах и с любопытством
наблюдали оттуда за ходом поединка двух благородных мужей. Пуля Ардана как
раз и угодила точно между глаз одному из этих любопытных зрителей. Бедняга
испустил дух, не приходя в сознание.
Мишель Ардан и лорд Гленарван обменялись рукопожатиями и оба
джентльмена с достоинством разошлись.
А жертву дуэли по-быстрому закопали здесь же в кустах.
Так завершился сей драматический поединок, но история с засмоленной
бутылкой имела неожиданное продолжение. Оказалось, что в каменоломнях
далеко не все разделяли взгляды Рики-Тики-Тави. Нашлись и свои смутьяны,
которые совсем по-другому восприняли призыв с Красного Острова. В
ближайшую же ночь пятьдесят мавров совершили дерзкий побег из карьера,
сели в каноэ и покинули европейские берега, оставив лорду исключительное
по своей наглости послание:
"Благодарим вас всех за карболку и за чутких наставников с их
учебными пособиями из буйволовых жил. А ты, буржуй, проклятый лорд, еще
попадешься нам, и тогда мы тебя еще не так поблагодарим. Уж мы тебе ноги
из ж... повыдергиваем! А сейчас мы возвращаемся на наш остров, чтобы
помириться и побрататься с эфиопами. Лучше на родине от чумы протянуть
ноги, чем здесь издыхать от твоей протухшей солонины. С общим приветом -
мавры".
Покидая европейские берега, мавры прихватили с собой в дорогу
подзорную трубу, сломанный пулемет, сто банок сгущенного молока, шесть
блестящих дверных ручек, выломанных заранее, десять револьверов и двух
белых женщин.
Лорд Гленарван приказал выпороть подряд всех оставшихся мавров и
аккуратно записал в свою записную книжку стоимость всех похищенных
беглецами предметов.
10. Сенсационная депеша
Прошло шесть лет. Изолированный карантином от всего мира остров был
забыт. Проплывавшие время от времени мимо моряки видели в свои бинокли
только пышно растущую зелень на пустынном побережье, отдельные скалы и
развалины пожарищ вдали.
Семь лет необходимо было выждать для того, чтобы очаг эпидемии погас
сам собой и остров вновь стал безопасен. К исходу седьмого года на остров
должна была прибыть экспедиция, которая провела бы разведку и подготовила
бы условия для обратного переселения мавров, чтобы вновь заселить и
колонизировать эту землю. Сами же мавры, исхудавшие как скелеты, пока все
так же томились в каменоломнях лорда Гленарвана.
Но в самом начале седьмого года цивилизованный мир вдруг был потрясен
совершенно неожиданной сенсационной радиограммой. Радиостанции Америки,
Англии и Франции приняли ночью депешу следующего содержания:
"Чума прошла. Благодарение богу живы и здоровы, чего и вам желаем. С
уважением ваши эфиопы".
На следующее утро газеты Америки и Европы вышли под огромными
заглавиями:
"Остров радирует! Таинственная депеша! Живы ли на самом деле эфиопы?"
- Клянусь фланелевыми панталонами моей бабушки, - зарычал Мишель
Ардан, узнав о содержании таинственной депеши с красного острова, - меня
поражает не то, что они там выжили, а то, что они еще рассылают
радиограммы. Уж не сам ли сатана соорудил для них радиопередатчик?
Известие с острова повергло лорда Гленарвана в глубокую задумчивость.
А мавры были совершенно растеряны. Рики-Тики-Тави назойливо умолял лорда:
- Ваша милость, теперь остается только одно: прикажите, как можно
скорее, отправить экспедицию, а то что же получается? Остров принадлежит
ведь нам. Сколько мы еще будем здесь париться.
- Будем посмотреть, - отвечал, не спеша, лорд.
11. Капитан Гаттерас и таинственный баркас
В один прекрасный майский день на горизонте перед Багровым Островом
возник дымок корабля и вскоре на рейде бросил якорь фрегат. Капитан
Гаттерас по приказу лорда Гленарвана прибыл сюда на разведку. Ванты и реи
корабля были усеяны матросами, с любопытством вглядывавшимися в берег. Их
взорам открылась следующая картина: на спокойных водах колыхалась целая
флотилия с иголочки новеньких, видимо, только что построенных, каноэ. Над
этой легкой флотилией возвышался какой-то неизвестный, неведомо откуда
взявшийся, баркас. В то же время разъяснилась и загадка радиограмм. Из
изумрудной зелени тропического леса вздымалась вверх антенна примитивно
сделанного радиоприемника.
- Тысяча чертей, - вскричал капитан, - эти болваны соорудили здесь
какую-то кривую мельницу!
Матросы захохотали и наперебой стали отпускать шуточки по поводу
этого нескладного детища эфиопской творческой мысли.
От корабля отвалила шлюпка и доставила капитана с несколькими
матросами на берег.
Первое, что бросилось в глаза отважным мореплавателям и произвело на
них сильное впечатление, это то, что повсюду виднелись огромные массы
эфиопов. Остров, казалось, кишел ими. При том не только взрослые, но и
огромные толпы подростков окружали капитана. У самого берега расположились
с удочками целые гирлянды упитанных эфиопских малышей, непринужденно
болтавших в воде своими толстыми ножками.
- Черт меня побери, - вне себя от изумления воскликнул капитан, - но
похоже на то, чума капитально пошла им впрок! А эти карапузы выглядят так,
словно их каждый день кормят геркулесовой кашей! Ну хорошо, посмотрим
дальше...
Далее их весьма поразил старый баркас, стоявший у берега в бухте.
Опытному моряку достаточно было одного лишь взгляда на это суденышко,
чтобы убедиться в том, что баркас строился на одной из европейских верфей.
- Это мне не нравится, - процедил Гаттерас сквозь зубы, - если только
они не украли где-нибудь эту дырявую калошу, то, значит, какая-то каналья
во время карантина тайно посещала остров и сумела установить связи с этими
обезьянами. Ох, сдается мне, что баркас не иначе, как германский! - И
обернувшись к эфиопам, громко спросил: - Эй, вы, краснокожие черти! Где
это вы сперли вон ту посудину?
Эфиопы ответили лукавыми ухмылками, показывая при этом свои белые,
как жемчуг, зубы. Но беседовать на эту тему они явно не желали.
- Что, вы не хотите отвечать? - капитан нахмурился. - Ладно, сейчас я
сделаю вас более разговорчивыми.
С этими словами он решительно направился к баркасу, но эфиопы
решительно преградили ему и матросам путь.
- Прочь с дороги! - прорычал капитан, привычным движением хватаясь за
задний карман, отягощенный увесистым кольтом.
Но эфиопы и не думали уступать. В мгновение ока Гаттерас и его
матросы были зажаты в плотной толпе. Шея капитана густо побагровела. И тут
как раз он заметил в толпе одного из тех мавров, что столь дерзко сбежали
в свое время из каменоломни.
- Смотрите-ка, старый знакомый! - воскликнул Гаттерас. - Ага, теперь
знаю, что здесь подстрекатели. А ну, иди-ка сюда, грязная образина!
Но грязная образина даже не шевельнулась в ответ, а только нагло
прокричала:
- Моя не пойдет!
Взбешенный капитан Гаттерас с проклятиями озирался вокруг и его
фиолетовая, налившаяся кровью шея составляла красивый контраст с белыми
полями пробкового тропического шлема. В руках многих эфиопов он увидел
теперь ружья, весьма напоминавшие карабины германского образца, а один из
мавров был вооружен похищенным у лорда Гленарвана парабеллумом.
Лица матросов, обычно столь лихих и дерзких, сразу побледнели.
Капитан бросил отчаянный взгляд на черно-синее небо, а затем на рейд, где
вдали покачивался на волнах его фрегат. Оставшиеся на борту матросы
спокойно прохаживались по палубе и явно не подозревали о грозной
опасности, которой подвергался их капитан.
Гаттерас сделал над собой невероятное усилие и взял себя в руки. Шея
его постепенно вновь приобрела нормальный цвет - угроза апоплексического
удара на сей раз миновала.
- Пропустите меня обратно на мой корабль, - необыкновенно вежливо
попросил он охрипшим голосом.
Эфиопы расступились, и капитан Гаттерас со своими матросами
ретировались на корабль. Через час с рейда послышался грохот цепей
поднимаемого якоря, а еще через час на горизонте залитого солнцем моря
было видно только маленькое облачко стремительно удалявшегося дыма.
Потрясенный пережитым, бравый капитан всю обратную дорогу без просыпу
пил горькую. На подходе к европейскому побережью он с пьяных глаз посадил
свой фрегат на мель, за что и был снят суровым лордом с командования
кораблем и разжалован в рядовые канониры.
12. Непобедимая армада
В бараках мавров у каменного карьера происходило нечто неописуемое.
Они издавали потрясающие душу победные клики и буквально ходили на
головах.
В этот день им целыми ведрами выдавали первоклассный золотисто-желтый
бульон, от которого они не могли оторваться. Ни на ком больше не было
видно прежних грязных лохмотьев, каждый получил красные ситцевые штаны, а
также сурик для наведения боевой раскраски. Перед бараками возвышались
составленные в пирамиды скорострельные винтовки и пулеметы.
Но Рики-Тики-Тави превосходил всех своим наиболее впечатляющим видом.
В носу его блестели кольца, волосы на голове были украшены разноцветными
перьями. Лицо сияло как у коверного рыжего на арене цирка. Он носился
повсюду как шальной, без устали повторяя одно и тоже:
- Прекрасно, прекрасно, прекрасно! Ну теперь вы у меня попляшете, мои
милые! Еще немножко, и мы будем у вас. Эх, только бы до вас добраться!.. -
он производил своими пальцами такое движение, словно вырывал у кого-то
глаз.
- Становись! Смирно! Ура! - вопил он беспрерывно и носился взад и
вперед перед строем своих отяжелевших от бульона красавцев.
В порту уже стояли под парами три броненосных крейсера, которые
должны были принять на борт сформированные из иммигрантских вояк
батальоны. В этот момент случилась непредвиденная заминка, приковавшая
всеобщее внимание. Перед уже изготовившимся к посадке строем вдруг откуда
ни возьмись возникла оборванная исхудалая фигура с коротко подстриженной
головой. Озадаченные мавры, всмотревшись пристальнее в странную фигуру,
неожиданно узнали в ней ни кого иного, как самого, бесследно исчезнувшего
Коку-Коки. Да, это был он, собственной персоной! Бывший всемогущий
диктатор багрового острова, пользовавшийся столь всеобщим и увы, столь
кратковременным обожанием своих соотечественников после бегства с острова,
оказывается, скрывался инкогнито, покрытый рубищем, в толпе прочих
беженцев или же слоняясь вокруг каменоломен. Как преходяща земная слава!
И теперь он имел наглость появиться перед строем мавров и с льстивой
улыбочкой принялся канючить:
- Что же это, братья, меня вы уже совсем забыли, что ли? А ведь я
такой же, как и вы, мавр. Возьмите меня с собой на остров, я вам еще
пригожусь!..
Но до конца он не договорил. Рики-Тики-Тави, весь позеленев, рывком
выхватил из-за пояса широкий, острый нож.
- Ваше преосвященство, - от волнения командарм никак не мог вспомнить
подходящий титул, - Ваше... Ваше премногоздравие, - дрожащими от ярости
губами, наконец, выговорил он, обращаясь к лорду Гленарвану, - этот... да,
вон тот, это же и есть тот самый Коку-Коки, из-за которого весь
шурум-берум, вся эта... ихняя эфиопская революция заварилась! Ваше
блестящее сиятельство, дозвольте, бога ради, я ему своими руками
секир-башка сделаю!
- Это ваши внутренние дела, а мы в них не вмешиваемся. Впрочем, если
это вам доставит удовольствие, пожалуйста, я не против, - добродушно, с
отеческой лаской в голосе ответил ему лорд. - Только давай по-быстрому,
чтобы не задерживать посадку на корабли.
- Моя шустро делать, - радостно вскричал главнокомандующий и
Коку-Коки успел только чуть пискнуть, как Рики-Тики одним мастерским
ударом раскроил ему горло от уха до уха.
Затем лорд Гленарван и Мишель Ардан обошли торжественно весь строй и
лорд произнес напутственную речь:
- Вперед, на усмирение эфиопов! Мы будем помогать огневой поддержкой
нашей корабельной артиллерии. По завершению похода все получат денежное
вознаграждение.
Грянул военный оркестр и под его бравурные звуки все доблестное
воинство полезло на корабли.
13. Неожиданный финал
И вот наступил долгожданный день, когда Красный Остров, словно
чудесная жемчужина в океане, предстал перед взорами наших мореходов. Суда
встали на якоря и высадили на берег отряды вооруженных до зубов мавров.
Рики-Тики-Тави, преисполненный боевым духом, выпрыгнул первым на
прибрежный песок и, размахивая саблей скомандовал:
- Орлы, за мной!
И мавры посыпались, вслед за ним, из десантных шлюпок на берег.
И тогда произошло следующее. По всему острову, словно из-под земли,
поднимались навстречу непрошенным гостям вооруженные бойцы. Эфиопы
решительно наступали сомкнутыми рядами. Их было так много, что зеленый от
буйных тропических зарослей остров в мгновение ока превратился в
действительно багровый, словно оправдывая свое название. Огромные массы
надвигались на пришельцев со всех сторон и над этим красным океаном
вздымался, колыхаясь, густой лес штыков и копий. И этот грозный океан
отнюдь не представлял собою стихии, он был строго организован - то тут, то
там виднелись в нем подобные буграм вкрапления - решительные командиры
отдельных подразделений. В них без труды можно было опознать тех самых
отчаянных беглецов, что столь дерзко ускользнули некогда из каменоломен
лорда Гленарвана. Командиры мавры, как и их войны, все были в багровом
эфиопском боевом снаряжении и грозно потрясали револьверами. По выражению
их лиц и по жестам было ясно, что терять им нечего. Они ничего не хотели
знать, кроме боевого призывного клича: "Вперед!" На что эфиопы столь же
единодушно отвечали с таким ревом, что кровь стыла в жилах: "Вперед! Бей
их, собачьих детей!"
И, когда противники, наконец, сошлись, то все увидели, что
иммигрантская рать во главе с Рики-Тики-Тави не более, чем щуплый
островок, захлестываемый со всех сторон бурлящим красным океаном.
- Клянусь рогами сатаны, - ужаснулся Мишель Ардан, стоявший вместе с
лордом на флагманском мостике, - ничего подобного я никогда еще не видел!
- Да они в момент сбросят этих наших парней назад в море! - добавил
сэр Филеас Фогг.
- Прикрыть немедленно наш десант заградительным артогнем! - приказал
лорд Гленарван и вновь прильнул к линзам бинокля.
Капитан Гаттерас - ныне канонир на флагманском крейсере - тотчас
повиновался и четырнадцатидюймовое орудие, извергая огонь, грозно
гаркнуло. Но поскольку капитан фрегата успел уже с раннего утра
основательно приложиться к фляжке с ромом, то эффект выстрела получился не
совсем таким, на какой рассчитывали. Снаряд сделал значительный недолет и,
вместо того, чтобы врезаться в густые эфиопские ряды, ударил аккуратно в
стык обоих противников. Мощный взрыв разметал в клочья 25 эфиопов и 40
мавров. Второй выстрел оказался еще более эффектен: 50 эфиопов с одной
стороны и 130 мавров лорда Гленарвана с другой стороны.
Третьего выстрела уже не последовало.
Лорд Гленарван, наблюдавший в бинокль изумительные результаты
артиллерийской поддержки, которую оказывал его маврам бравый капитан,
изрыгнул такое проклятие, каких и не найдешь ни в одном, даже оксфордском
словаре. Он швырнул на палубу свой бинокль, схватил, подбежав, Гаттераса
за горло и оттолкнул его от пушки.
- Что вы делаете, пьяная скотина! - прорычал лорд, - вы же лупите по
маврам, черт бы вас побрал! Я семь лет дрессировал эту банду для своих
целей, а вы мне ее за семь минут всю перебьете!
А бедняги-мавры в это время, получив от капитана Гаттераса два столь
веселых гостинца, были охвачены небывалым смятением. Ряды их были
поколеблены, отовсюду неслись стоны и проклятия. Жалобные стенания и
ругательства слились в один сплошной рев.
Рычал и ревел, тщетно пытаясь перекричать своих подчиненных, и сам
Рики-Тики-Тави. Вокруг него все словно кипело в каком-то диком водовороте.
Но вот из этого водоворота выделилось искаженное ненавистью лицо одного из
рядовых воинов. Он подскочил к растерявшемуся командиру и с пеной у рта
выкрикнул ему прямо в лицо:
- Ну что, докомандовался? Сначала ты заманил нас к лорду в гости и
сдал всех ему в каменоломни. Там нас семь лет терзали, сколько там наших
костей осталось? А теперь что? Хочешь и остальных угробить?! Впереди
эфиопы, позади пушки!! Ааа-ах!
Он взмахнул своим ножом и уверенным движением всадил его
обанкротившемуся вождю точно между пятым и шестым ребром слева.
- Помо... - со стоном выдавил из себя командарм, - ...гите! -
Закончил он уже на том свете.
- Ура! - дружно воскликнули при виде этой сцены эфиопы.
- Мы сдаемся! Ура! Братья, мы заключаем мир! - вопили с энтузиазмом
мавры, крутясь в бушующих волнах эфиопского прибоя.
- Ура! - радостно отвечали эфиопы.
И все смешалось друг с другом в какую-то невообразимую кашу.
- О, холера, дьявол, гром и молния! - неистовствовал Мишель Ардан, не
в силах оторваться от бинокля. - Пусть меня повесят на осине, если эти
болваны там не мирятся!!! Смотрите же, сэр, они братаются друг с другом!
- Я вижу, - ледяным голосом ответил лорд. - Но мне хотелось бы знать,
каким образом мы сможем теперь возместить все наши убытки по содержанию и
прокормлению этой орды?
- Ах, послушайте-ка, дорогой сэр! - дружелюбно промолвил вдруг
француз, - ничем вы не сможете здесь поживиться, кроме тропической
лихорадки. И, вообще, я бы советовал вам, сэр, кончать всю эту волынку и,
не теряя времени сниматься с якоря... Поберегитесь! - Внезапно оборвал он
себя на полуслове и резко пригнулся. Лорд машинально последовал примеру
Ардана. И как раз вовремя - целая туча эфиопских стрел, вперемежку с
мавританскими пулями, пронеслась прямо над их головами.
- Дайте им как следует! - проревел взбешенный лорд капитану
Гаттерасу.
Гаттерас отбросил в сторону пустую уже фляжку из-под рома, бросился к
орудию и пустил в осмелевших противников новый снаряд. Он разорвался с
большим перелетом, мощным взрывом вышибло зубы у гревшегося на солнышке
крокодила, а осколками, как бритвой, срезало хвосты у двух мартышек. А
объединенное войско мавров и эфиопов ответило новой тучей стрел, которые
оказались гораздо точнее нацеленными. На глазах у лорда семь матросов,
скончавшись, рухнули на палубу и забились в судорогах. Лица их стали
медленно покрываться подозрительными пурпурно-красными пятнами.
- К черту с этой экспедицией! - загремел на мостике решительный голос
Ардана. - Отчаливайте, сэр! Вы что, не видите - у этих парней отравленные
стрелы! Или вы хотите приволочь с собой на хвосте чуму в Европу?
Благородный лорд, стиснув кулаки, разразился градом проклятий,
которые мы совершенно не в состоянии здесь привести.
- Всыпать им еще на прощание! - прошипел он сквозь зубы Гаттерасу.
Вконец окосевший от рома и от всего пережитого, артиллерист Гаттерас
сделал как попало несколько прощальных выстрелов, и корабли снялись с
якорей. Выпущенная с берега вдогонку новая туча стрел уже не достигла
спешно удиравшую армаду.
Спустя полчаса корабли экспедиции уже плыли в открытом море. В
пенящейся за кормой воде плыли семь трупов отравленных и выброшенных за
борт матросов.
А остров окутался туманной дымкой, постепенно скрывшей его
изумрудно-зеленые берега.
14. Последнее прости
Ночью тропическое небо над Красным Островом расцветилось, как
никогда, многочисленными праздничными огнями. И с проходивших мимо
кораблей полетели экстренные радиограммы:
"На острове сабантуй небывалых масштабов точка По всему острову гонят
шнапс из кокосовых орехов!"
Вслед за тем радиоантенны на Эйфелевой башне в Париже перехватили
зеленые молнии, которые преобразились в аппаратах в слова неслыханной по
своей дерзости телеграммы:
"Гленарвану и Ардану! Отмечая праздник нашего великого объединения,
шлем с него вам, су... (неразборчиво) что мы на вас ложили...
(непереводимая игра слов)... с пробором... (неразборчиво) с нашим к вам
почтением эфиопы и мавры".
- Отключить аппаратуру! - взревел Мишель Ардан.
Станция онемела. Зеленые молнии погасли, и что было дальше - никто не
знает.
Михаил БУЛГАКОВ
ПОХОЖДЕНИЯ ЧИЧИКОВА
Поэма в двух пунктах с прологом и эпилогом
- Держи, держи, дурак! - кричал Чичиков Селифану.
- Вот я тебя палашом! - кричал скакавший
навстречу фельдъегерь, с усами в аршин. - Не видишь,
леший дери твою душу, казенный экипаж.
Диковинный сон... Будто бы в царстве теней, над входом в которое
мерцает неугасимая лампада с надписью "Мертвые души", шутник-Сатана открыл
двери. Зашевелилось мертвое царство и потянулась из него бесконечная
вереница.
Манилов в шубе на больших медведях, Ноздрев в чужом экипаже,
Держиморда на пожарной трубе, Селифан, Петрушка, Фитинья...
А самым последним тронулся он - Павел Иванович Чичиков в знаменитой
своей бричке.
И двинулась вся ватага на Советскую Русь и произошли в ней тогда
изумительные происшествия. А какие - тому следуют пункты.
Пересев в Москве из брички в автомобиль и летя в нем по московским
буеракам, Чичиков ругательски ругал Гоголя:
- Чтоб ему набежало, дьявольскому сыну, под обеими глазами по пузырю
в копну величиною! Испакостил, изгадил репутацию так, что некуда носа
показать. Ведь ежели узнают, что я - Чичиков, натурально, в два счета
выкинут к чертовой матери! Да еще хорошо, как только выкинут, а то еще,
храни бог, на Лубянке насидишься. А все Гоголь, чтоб ни ему, ни его
родне...
И размышляя таким образом, въехал в ворота той самой гостиницы, из
которой сто лет тому назад выехал.
Все решительно в ней было по прежнему: из щелей выглядывали тараканы
и даже их как-будто больше сделалось, но были и некоторые измененьица. Так
например, вместо вывески "Гостиница" висел плакат с надписью: "Общежитие N
такой-то" и, само собой, грязь и гадость была такая, о которой Гоголь даже
понятия не имел.
- Комнату!
- Ордер пожалте!
Ни одной секунды не смутился гениальный Павел Иванович.
- Управляющего!
Трах! Управляющий старый знакомый: дядя Лысый Пимен, который некогда
держал "Акульку", а теперь открыл на Тверской кафе на русскую ногу с
немецкими затеями: аршадами, бальзамами и, конечно, с проститутками. Гость
и управляющий облобызались, шушукнулись, и дело наладилось в миг без
всякого ордера. Закусил Павел Иванович, чем бог послал, и полетел
устраиваться на службу.
Являлся всюду и всех очаровал поклонами несколько набок и
колоссальной эрудицией, которой всегда отличался.
- Пишите анкету.
Дали Павлу Ивановичу анкетный лист в аршин длины, и на нем сто
вопросов самых каверзных: откуда, да где был, да почему?..
Пяти минут не просидел Павел Иванович и исписал всю анкету кругом.
Дрогнула только у него рука, когда подавал ее.
- Ну, - подумал, - прочитают сейчас, что за сокровище, и...
И ничего ровно не случилось.
Во-первых, никто анкету не читал, во-вторых попала она в руки барышни
регистраторши, которая распорядилась ею по обычаю: провела вместо
входящего по исходящему и затем немедленно ее куда-то засунула, так что
анкета как в воду канула.
Ухмыльнулся Чичиков и начал служить.
А дальше пошло легче и легче. Прежде всего оглянулся Чичиков и видит,
куда ни плюнь, свой сидит. Полетел в учреждение, где пайки де выдают, и
слышит:
- Знаю я вас, Скалдырников: возьмете живого кота, обдерете, да и
даете на паек! А вы дайте мне бараний бок с кашей. Потому что лягушку вашу
пайковую, мне хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот и гнилой селедки
тоже не возьму!
Глянул - Собакевич!
Тот, как приехал, первым долгом двинулся паек требовать. И ведь
получил! Съел и надбавки попросил. Дали. Мало! Тогда ему второй отвалили;
был простой - дали ударный. Мало! Дали какой-то бронированный. Слопал и
еще потребовал. И со скандалом потребовал! Обругал всех христопродавцами,
сказал, что мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет и что есть
один только порядочный человек делопроизводитель, да и тот, если сказать
правду, свинья!
Дали академический.
Чичиков лишь увидел, как Собакевич пайками орудует, моментально и сам
устроился. Но конечно, превзошел и Собакевича. На себя получил, на
несуществующую жену с ребенком, на Селифана, на Петрушку, на того самого
дядю, о котором Бетрищеву рассказывал, на старуху-мать, которой на свете
не было. И всем академические. Так что продукты к нему стали возить на
грузовике.
А наладивши таким образом вопрос с питанием, двинулся в другие
учреждения, получать места.
Пролетая как-то раз в автомобиле по Кузнецкому, встретил Ноздрева.
Тот первым долгом сообщил, что он уже продал и цепочку и часы. И точно, ни
часов, ни цепочки на нем не было. Но Ноздрев не унывал. Рассказал, как
повезло ему на лотерее, когда он выиграл полфунта постного масла, ламповое
стекло и подметки на детские ботинки, но как ему потом не повезло и он,
канальство, еще своих шестьсот миллионов доложил. Рассказал, как предложил
Внешторгу поставить за границу партию настоящих кавказских кинжалов. И
поставил. И заработал бы на этом тьму, если б не мерзавцы англичане,
которые увидели, что на кинжалах надпись "Мастер Савелий Сибиряков" и все
их забраковали. Затащил Чичикова к себе в номер и напоил изумительным,
якобы из Франции полученным коньяком, в котором, однако, был слышен
самогон во всей его силе. И, наконец, до того доврался, что стал уверять,
что ему выдали восемьсот аршин мануфактуры, голубой автомобиль с золотом и
ордер на помещение в здании с колоннами.
Когда же зять его Мижуев выразил сомнение, обругал его, но не
Софроном, а просто сволочью.
Одним словом надоел Чичикову до того, что тот не знал, как и ноги от
него унести.
Но рассказы Ноздрева навели его на мысль и самому заняться внешней
торговлей.
Так он и сделал. И опять анкету написал и начал действовать и показал
себя во всем блеске. Баранов в двойных тулупах водил через границу, а под
тулупами брабантские кружева; бриллианты возил в колесах, дышлах, в ушах и
невесть в каких местах.
И в самом скором времени появились у него пятьсот апельсинов
капиталу.
Но он не унялся, а подал куда следует заявление, что желает снять в
аренду некое предприятие и расписал необыкновенными красками, какие от
этого государству будут выгоды.
В учреждении только рты расстегнули - выгода, действительно, выходила
колоссальная. Попросили указать предприятие. Извольте. На Тверском
бульваре, как раз против Страстного монастыря, перейдя улицу и называется
- Пампушь на Твербуле. Послали запрос куда следует: есть ли там такая
штука. Ответили: есть и всей Москве известна. Прекрасно.
- Подайте техническую смету.
У Чичикова смета уже за пазухой.
Дали в аренду.
Тогда Чичиков, не теряя времени полетел куда следует:
- Аванс пожалте.
- Представьте ведомость в трех экземплярах с надлежащими подписями и
приложением печатей.
Двух часов не прошло, представил и ведомость. По всей форме. Печатей
столько, как в небе звезд. И подписи налицо.
- За заведующего - Неуважай-Корыто, за секретаря - Кувшинное Рыло, за
председателя тарифно-расценочной комиссии - Елизавета Воробей.
- Верно. Получите ордер.
Кассир только крякнул, глянув на итог.
Расписался Чичиков и на трех извозчиках увез дензнаки.
А затем в другое учреждение:
- Пожалте под товарную ссуду.
- Покажите товары.
- Сделайте одолжение. Агента позвольте.
- Дать агента.
Тьфу! И агент знакомый: ротозей Емельян.
Забрал его Чичиков и повез. Привел в первый попавшийся подвал и
показывает. Видит Емельян - лежит несметное количество продуктов.
- М-да... И все ваше?
- Все мое.
- Ну, - говорит Емельян, - поздравляю вас в таком случае. Вы даже не
мильонщик, а трильонщик.
А Ноздрев, который тут же с ними увязался, еще подлил масла в огонь:
- Видишь, - говорит, - автомобиль в ворота с сапогами едет? Так это
тоже его сапоги.
А потом вошел в азарт, потащил Емельяна на улицу и показывает.
- Видишь магазины? Так это все его магазины. Все что по эту сторону
улицы - все его. А что по ту сторону - тоже его. Трамвай видишь? Его.
Фонари?.. Его. Видишь? Видишь?
И вертит его во все стороны.
Так что Емельян взмолился:
- Верю! Вижу... Только отпусти душу на покаяние.
Поехали обратно в учреждение.
Там спрашивают:
- Ну что?
Емельян только рукой махнул:
- Это говорит неописуемо!
- Ну раз неописуемо - выдать ему N+1 миллиардов.
Дальше же карьера Чичикова приняла головокружительный характер. Уму
непостижимо, что он вытворял. Основал трест для выделки железа из
деревянных опилок и тоже ссуду получил. Вошел пайщиком в огромный
кооператив и всю Москву накормил колбасой из коррекция дохлого мяса.
Помещица Коробочка, услышав, что теперь в Москве "все разрешено", пожелала
недвижимость приобрести: он вошел в компанию с Замухрышкиным и
Утешительным и продал ей Манеж, что против университета. Взял подряд на
электрификацию города, от которого в три года никуда не доскачешь, и войдя
в контакт с бывшим городничим, разметал какой-то забор, поставил вехи,
чтобы было похоже на планировку, а на счет денег, отпущенных на
электрификацию, написал, что их у него отняли банды капитана Копейкина.
Словом произвел чудеса.
И по Москве вскоре загудел слух, что Чичиков - трильонщик. Учреждения
начали рвать его к себе нарасхват в спецы. Уже Чичиков снял за 5
миллиардов квартиру в пять комнат, уже Чичиков обедал и ужинал в "Ампире".
Но вдруг произошел крах.
Погубил же Чичикова, как правильно предсказал Гоголь, Ноздрев, а
прикончила Коробочка. Без всякого желания сделать ему пакость, а просто в
пьяном виде, Ноздрев разболтал на бегах и про деревянные опилки, и о том,
что Чичиков снял в аренду несуществующее предприятие, и все это заключил
словами, что Чичиков жулик, и что он бы его расстрелял.
Задумалась публика, и как искра побежала крылатая молния.
А тут еще дура Коробочка вперлась в учреждение расспрашивать, когда
ей можно будет в Манеже булочную открыть. Тщетно уверяли ее, что Манеж
казенное здание и что ни купить его, ни что-нибудь открывать в нем нельзя,
- глупая баба ничего не понимала.
А слухи о Чичикове становились все хуже и хуже. Начали недоумевать,
что такое за птица этот Чичиков, и откуда он взялся. Появились сплетни,
одна другой зловещее, одна другой чудовищней. Беспокойство вселилось в
сердца. Зазвенели телефоны, начались совещания. комиссия построения в
комиссию наблюдения, комиссия наблюдения в жилотдел, жилотдел в
наркомздрав, наркомздрав в главкустпром, главкустпром в наркомпрос,
наркомпрос в пролеткульт, и т.д.
Кинулись к Ноздреву. Это, конечно было глупо. Все знали, что Ноздрев
лгун, что Ноздреву нельзя верить ни в одном слове. Но Ноздрева призвали и
он ответил по всем пунктам.
Объявил, что Чичиков действительно взял в аренду несуществующее
предприятие, и что он, Ноздрев, не видит причины, почему бы не взять,
ежели все берут? На вопрос: уж не белогвардейский ли шпион Чичиков,
ответил, что шпион и что его недавно хотели даже расстрелять, но почему то
не расстреляли. На вопрос: не делал ли Чичиков фальшивых бумажек, ответил,
что делал и даже рассказал анекдот о необыкновенной ловкости Чичикова:
Как, узнавши, что правительство хочет выпускать новые знаки, Чичиков снял
квартиру на Марьиной Роще и выпустил оттуда фальшивых знаков на 18
миллиардов и при этом на два дня раньше, чем вышли настоящие, а когда туда
нагрянули и опечатали квартиру, Чичиков в одну ночь перемешал фальшивые
знаки с настоящими, так что потом сам черт не мог разобраться, какие знаки
фальшивые, а какие настоящие. На вопрос: точно ли Чичиков обменял свои
миллиарды на бриллианты, чтобы бежать за границу, Ноздрев ответил, что это
правда, и что он сам взялся помогать и участвовать в этом деле, а если бы
не он, ничего бы и не вышло.
После рассказов Ноздрева полнейшее уныние овладело всеми. Видят
никакой возможности узнать, что такое Чичиков, нет. И неизвестно, чем бы
все это кончилось, если бы не нашелся среди всей компании один. Правда
Гоголя он тоже как и все и в руки не брал, но обладал маленькой дозой
здравого смысла.
Он воскликнул:
- А знаете, кто такой Чичиков?
И когда все хором грянули:
- Кто?
Он произнес гробовым голосом:
- Мошенник.
Тут только и осенило всех. Кинулись искать анкету. Нету. По
входящему. Нету. В шкапу - нету. К регистраторше. - Откуда я знаю? У Иван
Григорьича.
- Где?
- Не мое дело. Спросите у секретаря и т.д. и т.д.
И вдруг неожиданно в корзине для ненужных бумаг - она.
Стали читать и обомлели.
Имя? Павел. Отчество? Иванович. Фамилия? Чичиков. Звание? Гоголевский
персонаж. Чем занимался до революции? Скупкой мертвых душ. Отношение к
воинской повинности? Ни то ни се, ни черт знает что. К какой партии
принадлежит? Сочувствующий (а кому - неизвестно). Был ли под судом?
Волнистый зигзаг. Адрес? Поворотя во двор, в третьем этаже направо,
спросить в справочном бюро штаб-офицершу Подточину, а та знает.
Собственноручная подпись? Обмокни!!
Прочитали и окаменели.
Крикнули инструктора Бобчинского:
- Катись на Тверской бульвар в арендуемое им предприятие и во двор,
где его товары, может там что откроется!
Возвращается Бобчинский. Глаза круглые.
- Чрезвычайное происшествие!
- Ну!
- Никакого предприятия там нету, это он адрес памятника Пушкину
указал. И запасы не его, а "Ара".
Тут все взвыли:
- Святители угодники! Вот так гусь! А мы ему миллиарды!! Выходит,
теперича, ловить его надо!
И стали ловить.
Пальцем в кнопку ткнули:
- Курьера.
Отворилась дверь и предстал Петрушка. Он от Чичикова уже давно отошел
и поступил курьером в учреждение.
- Берите немедленно этот пакет и немедленно отправляйтесь.
Петрушка сказал:
- Слушаю-с.
Немедленно взял пакет, немедленно отправился и немедленно потерял.
Позвонили Селифану в гараж:
- Машину срочно.
- Чичас.
Селифан встрепенулся, закрыл мотор теплыми штанами, натянул на себя
куртку, вскочил на сиденье, засвистел, загудел и полетел.
Какой же русский не любит быстрой езды?!
Любил ее и Селифан, и поэтому при самом въезде на Лубянку пришлось
ему выбирать между трамваем и зеркальным окном магазина. Селифан в течение
одной терции времени выбрал второе, от трамвая увернулся и, как вихрь, с
воплем: "Спасите! " въехал в магазин через окно.
Тут даже у Тентетникова, который заведовал всеми Селифанами и
Петрушками, лопнуло терпение:
Уволить обоих к свиньям!
Уволили. Послали на биржу труда. Оттуда командировали: на место
Петрушки - Плюшкинского Прошку, на место Селифана - Григория
Доезжай-Не-Доедешь.
А дело тем временем кипело дальше!
- Авансовую ведомость!
- Извольте.
- Попросить сюда Неуважая-Корыто.
Оказалось, попросить невозможно. Неуважая месяца два тому назад
вычистили из партии, а уже из Москвы он и сам вычистился сейчас же после
этого, так как делать ему в ней было больше решительно нечего.
- Кувшинное Рыло!
Уехал куда-то на куличку инструктировать губотдел.
Принялись тогда за Елизавета Воробья. Нет такого! Есть правда,
машинистка Елизавета, но не Воробей. Есть помощник заместителя младшего
делопроизводителя замзавгоротдел Воробей, но он не Елизавета!
Прицепились к машинистке:
- Вы?!
- Ничего подобного! Почему это я? Здесь Елизавета с твердым знаком, а
разве я с твердым? Совсем наоборот...
И в слезы. Оставили в покое.
А тем временем, пока возились с Воробьем, правозаступник Самосвистов
дал знать Чичикову стороной, что по делу началась возня и, понятное дело,
Чичикова и след простыл.
И напрасно гоняли машину по адресу: поворотя направо, никакого,
конечно, справочного бюро не оказалось, а была там заброшенная и
разрушенная столовая общественного питания. И вышла к приехавшим уборщица
Фетинья и сказала, что никого нетути.
Рядом, правда, поворотя налево, нашли нашли справочное бюро, но
сидела там не штаб-офицерша Подточина, а какая-то Подстега Сидоровна и,
само собой разумеется, не знала не только Чичиковского адреса, но и своего
собственного.
Тогда напало на всех отчаяние. Дело запуталось до того, что и черт в
нем никакого вкуса не отыскал. Несуществующая аренда перемешалась с
опилками, брабантские кружева с электрификацией, Коробочкина покупка с
бриллиантами. Влип в дело Ноздрев, оказались замешанными и сочувствующий
ротозей Емельян и беспартийный вор Антошка, открылась какая-то панама с
пайками Собакевича. И пошла писать губерния!
Самосвистов работал не покладая рук и впутал в общую кашу и
путешествия по сундукам и дело о подложных счетах за разъезды.
(По одному ему оказалось замешано до 50000 лиц) и проч. и проч.
Словом, началось черт знает что. И те у кого миллиарды из-под носа
выписали и те, кто их должны были отыскать, метались в ужасе и перед
глазами был только один непреложный факт:
- Миллиарды были и исчезли.
Наконец встал какой-то дядя Митяй и сказал:
- Вот что, братцы... Видно, не миновать нам следственную комиссию
назначить.
И вот тут (чего во сне не увидишь!) вынырнул, как некий бог на
машине, я и сказал:
- Поручите мне.
Изумились:
- А вы... того... сумеете?
А я:
- Будьте покойны.
Поколебались. Потом красным чернилом:
- Поручить.
- Тут я и начал (в жизнь не видел приятнее сна!)
Полетели со всех сторон ко мне 35 тысяч мотоциклистов:
- Не угодно ли чего?
А я им:
- Ничего не угодно. Не отрывайтесь от ваших дел. Я сам справлюсь.
Единолично.
Набрал воздуху и гаркнул так, что дрогнули стекла:
- Подать мне сюда Ляпкина-Тяпкина! Срочно! По телефону подать!
- Так что подать невозможно... телефон сломался.
- А-а! Сломался! Провод оборвался? Так чтоб он даром не мотался,
повесить на нем того, кто докладывает!!
Батюшки! Что тут началось!
- Помилуйте-с... что вы-с... сию... хе-хе... минутку... эй! Мастеров!
Проволоки! Сейчас починят.
В два счета починили и подали.
И я рванул дальше:
- Тяпкин? М-мерзавец! Ляпкин? Взять его прохвоста! Подать мне списки!
Что? Не готовы? Приготовить в пять минут, или вы сами очутитесь в списках
покойников! Э-э-то кто?! Жена Манилова - регистраторша? В шею! Улинька
Бетрищева - машинистка? В шею! Собакевич? Взять его! У вас служит негодяй
Мурзофейкин? Шулер утешительный? Взять!! И того, что их назначил - тоже!
Схватить его! И его! И этого! И того! Фетинью вон! Поэта Тряпичкина,
Селифана и Петрушку в учетное отделение! Ноздрева в подвал... в минуту! В
секунду!! Кто подписал ведомость? Подать его каналью!! Со дна моря
достать!!
Гром пошел по пеклу...
- Вот черт налетел! И откуда такого достали?!
А я:
- Чичикова мне сюда!!
- Н... н... невозможно сыскать. Они скрымшись...
- Ах, скрымшись? Чудесно! Так вы сядете на его место.
- Помил...
- Молчать!!
- Сию минуточку... сию... повремените секундочку. Ищут-с.
И через два мгновения нашли!
И напрасно Чичиков валялся у меня в ногах и рвал на себе волосы и
френч и уверял, что у него нетрудоспособная мать.
- Мать?!. - гремел я, - мать?.. Где миллиарды? Где народные деньги?!
Вор!! Взрезать его мерзавца! У него бриллианты в животе!
Вскрыли его. Тут они.
- Все?
- Все-с.
- Камень на шею и в прорубь!
И стало тихо и чисто.
И я по телефону:
- Чисто.
А мне в ответ:
- Спасибо. Просите, чего хотите.
Так я и взметнулся около телефона. И чуть было не выложил в трубку
все смутные предположения, которые давно уже терзали меня:
"Брюки... фунт сахару... лампу в 25 свечей... "
Но вдруг вспомнил, что порядочный литератор должен быть бескорыстен,
увял и пробормотал в трубку:
- Ничего, кроме сочинений Гоголя в переплете, каковые сочинения мной
недавно проданы на толчке.
И... бац! У меня на столе золотообрезный Гоголь!
Обрадовался я Николаю Васильевичу, который не раз утешал меня в
хмурые бессонные ночи, до того, что рявкнул:
- Ура!
И...
...Конечно, проснулся. И ничего: ни Чичикова, ни Ноздрева и, главное
Гоголя...
- Э-хе-хе, - подумал я себе и стал одеваться, и вновь пошла передо
мной по-будничному щеголять жизнь.
Михаил Булгаков.
Полоумный Журден
Собр. соч. в 10 т. Т.6, М.: Голос, 1999.
OCR Гуцев В.Н.
Мольериана в трех действиях
ДЕЙСТВУЮЩИЕ:
Луи Бежар - актер (по пьесе - Журден).
Юбер - актер (по пьесе - госпожа Журден).
Госпожа Мольер - актриса (по пьесе - Люсиль).
Лагранж - актер (по пьесе - Клеонт).
Госпожа Дебри - актриса (по пьесе - Доримена).
Латорильер - актер (по пьесе - маркиз Дорант).
Госпожа Боваль - актриса (по пьесе - Николь).
Ковьель - актер (по пьесе - слуга Клеонта Ковьель).
Господин Дебри - актер (по пьесе - учитель фехтования).
Дю Круази - актер (по пьесе - философ Панкрасс).
Учитель театра и музыки.
Учитель танцев.
Брэндавуан - слуга Мольера (по пьесе - слуга Журдена).
Портной.
Нотариус.
Дон Жуан.
Статуя Командора.
Танцовщики, танцовщицы, музыканты, повара.
Действие происходит в Париже в 1670 году.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Бежар (выходит из разреза занавеса в плаще и шляпе, с фонарем,
прихрамывает). Благодарение небесам! Закончен день, и, признаюсь вам,
господа, я устал. И что-то ноет моя хромая нога. А что помогает моей
ноге? Мускатное винцо. Где же взять это винцо? Оно имеется в кабачке на
улице Старой Голубятни. Идемте же в Старую Голубятню. (Начинает уходить
под тихую музыку.)
Брэндавуан (в разрезе занавеса, с фонарем). Господин Бежар, не торопитесь
так, вам есть письмецо.
Бежар (делает вид, что не слышит, и идет, напевая). Ла-ла-ла-ла...
Брэндавуан. Нет, нет, сударь, остановитесь, вам письмо.
Бежар. А? Что? Кто-то зовет меня? Нет, мне послышалось. (Идет.)
Ла-ла-ла-ла...
Брэндавуан. Нет, нет, сударь, бросьте, вам не послышалось, это я.
Бежар. Ах, это вы, Брэндавуан? Ах, я совершенно вас не заметил. Как ваше
здоровье? Хорошо, вы говорите? Ну, очень рад. Так до свидания,
Брэндавуан, я очень тороплюсь.
Брэндавуан. Нет, сударь, вам письмо.
Бежар. Ах, дорогой Брэндавуан, мне его и вскрывать не хочется, ибо я и так
знаю, что в нем заключается.
Брэндавуан. И, кроме того, пакет.
Бежар. Ах, тем более. В пакете - роли, я вижу это ясно, ибо не однажды уже
видел роли в пакетах. Только их так небрежно перевязывают веревкой. И
право, я с удовольствием бы удавился на этой веревке. Итак, отложим это
до утра, ибо утро вечера мудренее, как говорит философия, и семь раз
примерь и один раз отрежь и...
Брэндавуан. ...и, сударь, это все очень хорошо, я сам люблю заниматься
философией, но сейчас, к сожалению, для нее нет времени, так как
господин директор просил вас немедленно взяться за это дело.
Бежар. Так. Немедленно. (Открывает письмо.) Да, я это предчувствовал. О,
Брэндавуан! Прощай, Старая Голубятня, на сегодняшний вечер! Ну, дорогой
Брэндавуан, в благодарность за это письмо получайте роль Брэндавуана.
Брэндавуан. Помилуйте, сударь, я никогда в жизни не играл на сцене.
Бежар. Тем интереснее вам будет.
Брэндавуан. Сударь, помилуйте, я ведь не актер, а слуга господина директора.
Бежар. Слугу и будете играть, тем более что господин Мольер явно вас и
описал. Не утомляйте меня, Брэндавуан, сзывайте труппу.
Брэндавуан исчезает в разрезе занавеса. Музыка стихает.
Шамбор... о, бедная моя фантазия, до чего же не хватает тебе мускатного
вина. С каким наслаждением я побеседовал бы с приятелями в Старой
Голубятне, сыграл бы в кости. Я не чувствую ни малейшего желания
попасть сейчас в объятия музы. Ах, вот и занавес.
Занавес раскрывается. Сцена темна.
Огня, Брэндавуан, огня! О, темная пасть, проглатывающая меня ежевечерне
в течение двадцати лет, и сегодня мне не избежать тебя. Гм... я не в
голосе сегодня... О ты, источник и отчаяния и вдохновения... А, черт
возьми, я долго буду дожидаться?
Открываются люки, и из них поднимаются действующие лица
с фонарями.
Юбер. В чем дело, хромой?
Бежар. Новая пьеса. Завтра спектакль у короля в Шамборе. Итак, Мольер болен.
Я поведу репетицию. По- прошу вас, не кричите все в одно время, я
ничего не слышу. Брэндавуан, суфлера!
Брэндавуан. Сударь, он здесь.
Бежар. Итак, я буду краток. Господин Мольер заболел, и я буду играть главную
роль Журдена. Соль в том, что я сошел с ума.
Юбер. Я давно это стал замечать.
Бежар. Юбер!.. Я хочу сказать, я, то есть Журден, парижский мещанин, богатый
человек, помешался на том, что он - знатный дворянин, вот и все.
(Госпоже Мольер.) Люсиль - его дочь. Очаровательна, впрочем, как и вы в
жизни.
Госпожа Мольер исчезает.
(Лагранжу.) Клеонт - возлюбленный.
Лагранж исчезает.
Госпожа Дебри - Доримена, маркиза, хитрая, лживая женщина. Отнюдь не
такая, как вы в жизни.
Госпожа Дебри исчезает.
Господин Латорильер - маркиз Дорант, мошенник. Извините.
Господин Латорильер исчезает.
Госпожа Боваль! Николь, служанка Люсиль, словом, все понятно.
Госпожа Боваль исчезает.
Дю Круази - педант, философ Панкрасс.
Дю Круази. Позволь, ты слишком краток. Хотя бы я знал, в чем дело?
Бежар. Филибер, мне ли тебя учить? В чем сущность педанта? Парик, смешная
шляпа, плащ. Провались, Дю Круази.
Дю Круази исчезает в люке, затем выскакивает в виде
Педанта.
Вот, ты всегда славился быстротой своей работы.
Дю Круази исчезает.
(Одному из актеров.) Ковьель - хитрый, умный слуга Клеонта.
Ковьель исчезает.
(Трем актерам.) И, наконец, господин Дебри и вы двое - учитель
фехтования, учитель музыки и театра и учитель танцев, присосались к
бедному Журдену и тянут из него деньги, развлекая его всякими
представлениями,
Дебри и Учитель танцев исчезают.
Гм... Портной, нотариус, танцовщики... ага, это все на месте...
Брэндавуан! Освети мне волшебную приемную господина Журдена!
Сцена волшебно изменяется.
Юбер. Я, стало быть, свободен?
Бежар. О нет, дорогой Юбер. Ты - моя старая и верная жена. (Обнимает и
целует Юбера трижды.)
Юбер. О, как мне надоели женские роли! (Проваливается.)
Бежар. Брэндавуан, сними с меня штаны.
Брэндавуан начинает снимать с Бежара штаны.
Ах, я забыл, что здесь публика. Ко мне в спальню, Брэндавуан. А вы,
господа, дело вот в чем... Утро. Начинается день господина Журдена.
Учитель музыки подсматривает в щелку, как одевает Журдена Брэндавуан...
Начали.
Бежар скрывается за дверь с Брэндавуаном. Учитель
музыки, спиною к публике, смотрит в щелку. Другая дверь
открывается, входит Учитель танцев.
Учитель танцев (про себя). Этот уже на месте. Проворен. (Громко.)
Здравствуйте.
Учитель музыки (не отрываясь от щелки). Здравствуйте.
Учитель танцев (становясь на стул, подглядывает.) Вы что-нибудь видите?
Учитель музыки. Да. Брэндавуан надевает на него штаны. Малиновые.
Учитель танцев. Да... Дела... (Пауза.) А вы, сударь, как я вижу, ежедневно
навещаете господина Журдена?
Учитель музыки. Да. И вы тоже.
Учитель танцев. Но вы здесь с самого раннего утра. Мне никогда не
приходилось слышать, чтобы серенады распевались с самого утра.
Учитель музыки. Ну да, вы, конечно, предпочитаете, чтобы ваш клиент плясал с
утра.
Учитель танцев. Это полезнее, чем горло драть.
Учитель музыки. Конечно, конечно, с утра полезнее дрыгать ногами.
Пауза.
Учитель танцев (шепотом). Знаете, было бы гораздо лучше, если бы мы с вами
не ссорились.
Учитель музыки. Вы находите?
Учитель танцев. Да-с... Я объясню вам свою мысль. С тех пор как почтенный
хозяин спятил, слишком много народу увивается вокруг него. Согласитесь,
что, ссорясь, мы только повредим друг другу и что кто-нибудь другой
займет наше место.
Учитель музыки. Вы умный человек, милостивый государь.
Учитель танцев. Благодарю вас, сударь. Итак, союз?
Учитель музыки. Союз.
Учитель танцев. Мне, например, не нравится этот длинный подлиза со шпагой.
Учитель музыки. Учитель фехтования?
Учитель танцев. Да. Его необходимо выжить из дому. Тссс... идет Журден.
Торжественно появляется Журден, а за ним Брэндавуан.
Журден. Здравствуйте, господа преподаватели.
Учителя. Как чувствуете вы себя, господин Журден?
Журден. Я заставил вас ждать, господа? Но виноват мой портной. Это дрянь, а
не портной. Он сделал такие узкие штаны, что я еле поворачиваюсь в них.
Как вы находите их?
Учитель музыки. Исключительные штаны.
Журден. Занятные люди по утрам носят такие штаны. Это мои утренние штаны.
Учитель танцев. Они вам удивительно к лицу.
Журден. Благодарю вас. Итак, с чего мы начнем сегодняшний урок театра?
Учитель музыки. Благоволите прослушать, господин Журден, серенаду,
сочиненную одним из моих учеников.
Журден. Очень хорошо. Брэндавуан!
Брэндавуан. Что угодно, сударь?
Журден. Мне ничего не угодно. Я просто проверял, тут ли ты. Впрочем, нет,
надень на меня халат.
Брэндавуан надевает на Журдена халат.
Брэндавуан! Сними с меня халат. Я раздумал. Ну итак, слушаю серенаду.
Открывается второй занавес, и на эстраде выступают Певец
и Певица - поют под аккомпанемент струнных:
Я изнываю день и ночь,
Никто не в силах мне помочь.
Прекрасная Ирис...
Нет, не могу больше! Ах черт!..
Пение прекращается.
Учитель музыки. Виноват, господин Журден...
Журден. Это не сапожник, это каналья! Не могу больше, до того жмут,
Брэндавуан! Сними с меня башмаки. Продолжайте господа.
Пение:
Прекрасная Ирис,
Сердце мое в крови,
Я погибаю от любви...
Учитель музыки. Как вы находите?
Журден. Да, песня мрачновата. На кладбище тянет. Признаюсь вам, мне не
хочется ее учить. А вот на днях я слышал песенку. Превосходная песенка!
(Поет.)
Ах, милей Жаннеты нету,
Полюбил и я Жаннету.
Меня Жаннета заманила,
А потом и изменила.
Хорошая песня?
Учитель танцев. Превосходно. И мило и просто!
Журден. А я хорошо пою?
Учитель музыки. Превосходно. Просто хорошо. Вот ее и будем учить.
Журден. Ну-с, теперь танцы.
Учитель танцев. Внимание. Менуэт.
Журден. Я люблю менуэт.
Играет менуэт. Танцовщик и Танцовщица танцуют.
Учитель танцев. Ну-с, пожалуйте, сударь, на сцену. Благоволите повторять.
Все поют: ла-ла-ла-ла...
Журден. Меня немножко смущает, видите ли, что я хромаю.
Учитель танцев. Кто хромает? Вы? С чего вы это взяли, господин Журден?
Журден. Неужели это незаметно?
Учитель музыки. Совершенно незаметно.
Учитель танцев. Ну-с, итак, а-ла-ла-лала-ла... Не шевелите плечами!
Выворачивайте носки! А-ла-лала-ла...
Учитель музыки. Браво, браво!
Появляется Учитель фехтования.
Учитель фехтования. Доброе утро, сударь.
Журден. Аа!
Учитель танцев (Учителю музыки). Явился, негодяй!
Журден. Ну-с, господа, теперь урок фехтования.
Учитель фехтования. А вот напрасно, сударь, вы танцевали до урока
фехтования. Это зря, утомляет.
Учитель танцев. Простите, сударь, танцы никого не утомляют. Утомляет
фехтование.
Учитель фехтования. Сударь, не слушайте господина танцмейстера.
Учитель танцев. Сударь, я не советовал бы вам прислушиваться к тому, что
говорит господин фехтовальщик.
Журден. Господа, господа, не будем ссориться. Знатные люди совмещают и танцы
и фехтование.
Учитель фехтования. Итак, сударь, берите шпагу. Поклон. Корпус прямо. Голову
тоже прямо. Так. Раз, два. Начинайте, сударь. Выпадайте. Плохо выпали.
(Колет Журдена.)
Журден. Ох... Господи...
Учитель фехтования. Еще удар. Раз, два. Выпадайте. Плохо выпали. (Колет
Журдена.)
Журден. Мать, Пресвятая Богородица...
Учитель фехтования. Прыжок назад. Еще раз выпадайте. Плохо выпали. (Колет
Журдена.)
Журден. Святая Дева...
Учитель фехтования. Она вам не поможет. Прыжок вперед. Выпадайте. Плохо
выпали. Опять плохо выпали. (Колет Журдена.)
Журден (выпадает, разбивает вазу). Ox...
Учитель фехтования. Хорошо выпали. (Колет Журдена, разрывает на нем камзол.)
Журден (садясь на пол). Сдаюсь.
Учитель фехтования. Ну, достаточно на сей раз. Хватит. Видите, сударь, какое
это искусство.
Журден. Вижу.
Учитель фехтования. Искусство фехтования значительно выше этих всяких танцев
и тому подобной музыки.
Журден. Извините, господа, я пойду переменить камзол. Брэндавуан! (Уходит с
Брэндавуаном.)
Пауза.
Учитель танцев; Вы, сударь, сказали, что искусство фехтования выше, чем
танцы?
Учитель фехтования. Сказал.
Учитель музыки. И выше, чем музыка и театр?
Учитель фехтования. Выше.
Учитель танцев. Это хамство, сударь.
Учитель фехтования. Напротив, это вы - дурак.
Учитель танцев. Я вам дам по уху.
Учитель музыки. И я тоже.
Учитель фехтования. Попробуйте.
Учитель танцев. И попробую.
Учитель фехтования. Попробуйте!
Учитель танцев. И попробую!
Учитель фехтования. Попробуйте!
Учитель танцев. Уговорили вы меня. (Бьет Учителя фехтования.)
Учитель музыки. Правильно!
Учитель фехтования. Так! Поклон. Корпус прямо. Раз, два. Выпадаю.
Учитель музыки (сзади). Плохо выпали! (Бьет Учителя фехтования.)
Учитель танцев, вырвав шпагу у Учителя фехтования, бьет
его.
Учитель фехтования (кричит). Караул!
Николь (вбегая). Батюшки, этого не хватало! (Скрывается с криком.) Господин
Журден! Господин Журден! Ваши учителя подрались!
Журден (вбежав в другом камзоле). Господа! Господа! Что вы делаете? Господа!
Господа!
Меняется свет, и из люка появляется философ Панкрасс.
Панкрасс. Что за гам? Что за содом? Мне кажется, что здесь избивают
человека?
Журден. Чистейшая правда, господин философ. Они чуть не ухлопали его совсем.
Господа! Господин философ, умоляю, успокойте их. Господа, учитель
Философии, господин Панкрасс.
Панкрасс. Я успокою. В чем дело, сударь?
Учитель фехтования (плача). Они меня поколотили.
Журден. Почему же вы не закололи их?
Учитель фехтования. Вот я на них в суд подам, будут они знать.
Панкрасс. Спокойствие. Прежде всего, сударь, измените вашу манеру
выражаться. Вы должны были сказать: мне кажется, что меня поколотили.
Учитель фехтования. Как - кажется?!
Журден. Господа, берите стулья. Это замечательный человек, он моментально
вам все объяснит.
Учитель фехтования. Как - кажется?!
Панкрасс. Сударь, философия учит нас, что не должно быть вполне решительных
суждений. Вам может казаться, а факт на самом деле может и не
существовать.
Журден. Ну, вот видите.
Учитель фехтования. Чего видите? Это глупости какие-то!
Панкрасс. И опять-таки вам кажется, что это глупости.
Журден. Ну вот, я вам говорил.
Учитель фехтования. Но позвольте, у меня на физиономии синяк!
Панкрасс. Вам кажется, что он на физиономии.
Учитель фехтования. Ничего не понимаю!
Панкрасс. Вам кажется, что вы ничего не понимаете! Вы сейчас все поймете.
Изложите мне ваше дело.
Учитель фехтования. Дело в том, что эти два негодяя...
Учитель музыки. } Мы тебе покажем
Учитель танцев. | негодяев!
Журден. Господа, господа...
Панкрасс. Прежде всего, на каком языке вы хотите со мной говорить?
Учитель фехтования. На том, который у меня во рту.
Панкрасс. Вы не поняли.
Журден. Вы не поняли.
Панкрасс. На каком наречии? Хотите, по-гречески?
Журден. Ах, черт...
Учитель фехтования. Нет.
Панкрасс. По-латыни?
Учитель фехтования. Нет.
Панкрасс. По-сирийски?
Учитель фехтования. Нет.
Панкрасс. По-еврейски?
Учитель фехтования. Нет.
Панкрасс. По-арабски? Давайте, давайте.
Учитель фехтования. Да нет же.
Панкрасс. По-итальянски, по-испански, по-английски, по-немецки?
Учитель фехтования. Нет. На родном языке.
Панкрасс. А-а! На родном. В таком случае, прошу вас, перейдите к этому уху.
Это ухо предназначено у меня для иностранных языков, а это отдельно, -
для родного.
Учитель фехтования. Это болван, а не философ.
Панкрасс. Вам кажется, что я болван.
Журден. Вам кажется.
Учитель фехтования. Тьфу! (Плюет в Панкрасса.)
Журден. Что вы делаете? Господин философ, простите!
Панкрасс. Пожалуйста, пожалуйста, он не попал.
Учитель фехтования. Ты черт или человек?! (Бросается на Панкрасса.)
Журден подворачивается и получает по физиономии.
Журден. Спасибо! Что же это такое?
Панкрасс. Ничего, ничего, он даже и не коснулся меня.
Журден. Но позвольте...
Панкрасс. Только одно - не гневайтесь.
Журден. Я не буду гневаться. Гоните его вон, подлеца! И навсегда из дому!
Учитель музыки. } Давно пора!
Учитель танцев. | С удовольствием!
Учителя музыки и танцев схватывают Учителя фехтования и
волокут его вон.
Панкрасс. Без гнева, без гнева, господин Журден.
Журден. Я без гнева. Негодяй!
Панкрасс. Ну-с, чем же мы сегодня займемся, господин Журден?
Журден. Видите ли... я влюблен... Что вы по этому поводу скажете?
Панкрасс. Скажу, что это возможно.
Журден. Очаровательная женщина!
Панкрасс. И это возможно.
Журден. Мне хотелось бы ей послать любовную записку.
Панкрасс. И это возможно. Стихами или прозой?
Журден. Не стихами и не прозой.
Панкрасс. А вот это невозможно.
Журден. Почему?
Панкрасс. Существуют только или стихи, или проза. Никак иначе ни писать, ни
говорить нельзя.
Журден. Я потрясен. Спасибо вам за это открытие. Но позвольте, а в театре? Я
бы хотел, чтобы было как в театре, так же красиво.
Панкрасс. Все равно - или проза или стихи.
Журден. Господин учитель театра и музыки!
Учитель музыки (появляется). Да, да, я здесь, господин Журден.
Журден. Вы не могли бы сейчас представить нам что-нибудь театральное, только
прозой?
Учитель музыки. Ничего нет легче, сударь. Разрешите, я вам покажу
заключительную сцену из "Дон Жуана", сочинение господина Мольера?
Журден. Господин философ, берите стул.
Учитель музыки. Эй, финал "Дон Жуана" для господина Журдена.
Свет меняется, раскрывается занавес. На сцене Дон Жуан.
Возникает Статуя Командора.
Статуя. Остановитесь, Дон Жуан. Вчера вы дали мне слово откушать со мной.
Дон Жуан. Да. Куда идти?
Статуя. Дайте мне руку.
Дон Жуан. Вот она.
Статуя. Дон Жуан, закоренелость в грехе ведет ужасной смерти!
Дон Жуан. Что я чувствую! Невидимый огонь жжет меня!
Журден. Проза?
Панкрасс. Она.
Госпожа Журден (возникнув внезапно, обращается к Статуе). Пошел вон!
Статуя. Виноват, кто?
Госпожа Журден (Дон Жуану и Статуе). Оба пошли вон из моего дома сию
секунду! Провалитесь!
Дон Жуан и Статуя проваливаются.
Панкрасс. Мне кажется, что это ваша супруга?
Журден. Увы. На сей раз это вам не кажется, Это она на самом деле. О Боже
мой. Прозой умоляю тебя, не устраивай скандала при учителе!
Госпожа Журден. Что же такое творится в доме?
Журден. Ничего не делается. Просто мы смотрели "Дон Жуана".
Госпожа Журден. Это Дон Жуан разбил лучшую вазу? Это Дон Жуан топал здесь,
как лошадь? Что делается в нашем доме?
Журден. Крошка моя, успокойся.
Госпожа Журден. Какая я тебе крошка! Что это за крошка! Ты смеешься надо
мной, старый безобразник!
Журден. Вот какая пошла проза, господин философ. Перейди к этому уху... то
есть, нет, не переходи...
Панкрасс. Без гнева, сударыня.
Госпожа Журден. Этот шут еще вмешивается!
Журден. Что ты говоришь! Это философ Панкрасс. (Панкрассу.) Сударь, мы
окончим урок в другое время... Видите...
Панкрасс. Да, мне кажется, что я вижу... До свиданья, сударь. (Уходит.)
Госпожа Журден. Что это такое? Ведь это же срам! Ты окончательно спятил, с
тех пор как вообразил, что ты знатный дворянин, - с утра в доме
безобразие, какие-то шуты гороховые, музыка, соседей стыдно! Почтенный
человек! Совершенно ополоумел! Вместо того. чтобы заниматься своей
лавкой, куролесит!
Журден. Замолчи, невежественная женщина!
Госпожа Журден. Кто такая невежественная женщина? Нагнал полный дом всякого
сброда! Чего стоит один этот знатный проходимец с кружевами на, штанах,
который сосет из тебя деньги! Этот мошенник!
Журден. Кто такой этот мошенник?
Брэндавуан (появляясь). Маркиз Дорант.
Журден. Тссс!... Замолчи сию минуту!
Дорант (появляется). Милейший Журден! Как ваше здоровье?
Журден. О маркиз! Какая честь! Мое здоровье превосходно!
Дорант. Прежде всего прошу вас, господин Журден, немедленно накройтесь
шляпой, вы простудитесь.
Журден. Ни за что, маркиз. (Остается с непокрытой головой.)
Дорант. Господин Журден, вы вынудите меня удалиться.
Журден. Вы? Удалиться? Я надеваю шляпу.
Дорант. Ба! Как вы прекрасно одеты! По утрам так одеваются только придворные
кавалеры.
Журден. Я похож на придворного кавалера?
Дорант. Если вы не похожи на него, пусть отсохнет мой язык.
Журден. Маркиз, если бы у вас отсох язык, я умер бы с горя.
Дорант. А если бы вы умерли, то в свою очередь немедленно умер бы я. Тоже с
горя. Позвольте мне вас поцеловать, господин Журден.
Журден. Ни за что! Я не могу допустить этой чести!
Дорант. Нет, нет. Я проснулся сегодня с мыслью, что мне предстоит что-то
очень приятное. Я подумал: я поцелую сегодня господина Журдена.
(Целует.) Одна щека готова. Позвольте другую.
Госпожа Журден. Вот мерзкий подлиза!
Дорант. Виноват! А! Госпожа Журден! Простите, я вас не заметил.
Госпожа Журден. Пожалуйста, пожалуйста...
Дорант. Вашу ручку, госпожа Журден.
Госпожа Журден. Не беспокойтесь, не беспокойтесь...
Дорант. Госпожа Журден не в духе.
Госпожа Журден ворчит.
Ну-с, милейший Журден, я приехал к вам, чтобы свести с вами счет.
Журден (тихо, госпоже Журден). Видала? Какая ты свинья. (Доранту.) Сударь, в
этом нет никакой надобности.
Дорант. Ни слова, Журден. Я привык быть аккуратным в своих делах. Итак,
сколько же я вам должен?
Журден. Я составил маленький мемуарчик. Вот он. Вначале вам было дано двести
ливров.
Дорант. Совершенно верно.
Журден. Далее по трем счетам вашим я уплатил... портным пять тысяч ливров...
в магазины... седельному мастеру... всего пятнадцать тысяч восемьсот
ливров.
До рант. Идеально верно. Прибавьте к этому те двести ливров, которые я
возьму у вас сейчас, и будет ровно шестнадцать тысяч ливров.
Госпожа Журден. Боже, какой мерзавец!
Дорант. Виноват, сударыня...
Госпожа Журден. Нет, ничего. Это я просто сказала, что господин Журден
дурак.
Дорант. Помилуйте, сударыня, он очень умный человек.
Госпожа Журден. Тьфу! (Плюет и уходит.)
Журден. Слушаю, маркиз, я сейчас их вам принесу. (Уходит.)
Дорант (один). Дела мои дрянь, господа. Хуже всего то, что он влюблен в
Доримену, не зная того, что я сделал ей предложение. А между тем не
жениться мне на Доримене нельзя. Если я не овладею ее состоянием, я
пропаду в лапах у кредиторов. Да, роль моя не особенно красива, но что
же поделаешь. (Входящему Журдену.) Может быть, вас это затрудняет,
милый Журден?
Журден. Ничуть, маркиз! Для вас я готов на все. (Вручает деньги.)
Дорант. Может быть, я вам в свою очередь могу быть чем-нибудь полезен?
Журден (шепотом). Я хотел бы узнать маркиз, относительно...
Дорант. Я понимаю вас с полуслова. Маркиза Доримена, в которую вы влюблены,
чувствует себя превосходно. (Про себя.) Ох, сейчас спросит про кольцо,
чувствую...
Журден. А это кольцо...
Дорант. Я понял вас с полуслова. Вы хотите спросить, понравилось ли ей то
бриллиантовое кольцо, которое вы ей подарили и передали через меня?
Журден. Вы угадали.
Дорант. Она была в восторге.
Журден. А, скажите, когда...
Дорант. Я понял вас с полуслова...
Госпожа Журден (тихо появившись). Не нравится мне этот разговор. (Шепотом.)
Николь!
Николь тихо появляется.
(Тихо.) Подслушай, о чем они говорят.
Дорант (тихо). Я намерен завтра позвать к вам обедать... маркизу Доримену...
Журден. Неужели меня ждет такое счастье?
Дорант. Ждет.
Журден. Я думаю сплавить мою драгоценную супругу... (Замечает Николь, дает
ей пощечину.) Ах, дрянь! (Доранту.) Уйдемте отсюда. (Уходит с
Дорантом.)
Николь (держась за щеку, госпоже Журден}. Вот, сударыня... видите...
Госпожа Журден. Ничего, моя бедная Николь, я награжу тебя. О чем говорили
эти подлецы?
Николь. Ох, сударыня, ваш драгоценный затевает шашни с некоей маркизой
Дорименой.
Госпожа Журден. Мерзавец! Не прошло и двадцати четырех лет с тех пор, как мы
женаты, а он уже разлюбил меня!
Николь. Не расстраивайтесь, сударыня.
Госпожа Журден. Я и не думаю расстраиваться. Просто я беспокоюсь, что он
спустит все состояние, и бедная моя дочурка останется без приданого.
Ну, вот что, дальше так продолжаться не может. Немедленно посылай
Брэндавуана к Клеонту, чтобы он спешил и сделал Люсиль предложение.
Иначе все погибнет.
Николь. Сударыня, спешу, лечу.
Госпожа Журден уходит.
Брэндавуан! Брэндавуан!
Брэндавуан (входя). Чего тебе?
Начинает идти занавес.
Николь. Беги сейчас же к Клеонту, барыня велела, и зови его сюда.
Брэндавуан. Чего б там барыня ни велела, я не могу позвать его сюда, потому
что конец действия.
Николь (публике). Антракт.
Занавес.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Николь (Брэндавуану). Ну, иди же за Клеонтом скорее.
Брэндавуан. Не за чем идти, вот они сами идут сюда.
Брэндавуан уходит. Входят Клеонт и Ковьель.
Николь, Ах,до чего вы кстати, господин Клеонт. А мы только что хотели за
вами послать. Здравствуй, Ковьель.
Клеонт. Пошла ты к черту!
Николь. Что это значит?!
Клеонт. Отправляйся к своеи вероломной барышне и сообщи ей, что Клеонт не
позволит смеяться над собою.
Николь. Что такое? Ничего не понимаю. Ковьель, в чем дело?
Ковьель. Сгинь.
Николь. Ну, поздравляю. Наш хозяин спятил, и эти двое тоже. Пойду расскажу
барышне. (Убегает.)
Клеонт. Так поступить с верным и преданным возлюбленным?
Ковьель. Да, сударь, уж и отмочили наши возлюбленные штучку!
Клеонт. Укажи мне, Ковьель, хоть кого-нибудь на свете, кто любил бы ее так
нежно и пылко.
Ковьель. Никого, сударь, указать не могу.
Клеонт. Я не видел ее два дня, и эти два дня показались мне ужасными
столетиями. Наконец счастливый случай сталкивает меня с нею на улице, я
бросаюсь к ней, на моем лице было написано... Что было написано на моем
лице, Ковьель?
Ковьель. Радость и страсть были написаны на вашем лице, сударь, будь я
проклят.
Клеонт. И что ж? Изменница отвращает от меня взор и проходит мимо меня так,
как будто видит меня впервые в жизни. Что, Ковьель?
Ковьель. Ничего, сударь, то же самое проделала со мной и Николь.
Клеонт. И это после тех слез, которые я столько раз проливал у ее коленей.
Ковьель. Что, сударь, слезы? Сколько ведер воды я ей перетаскал из колодца!
Клеонт. Какие ведра? Что ты?
Ковьель. Я говорю про Николь, сударь.
Клеонт. Сколько раз я горел в огне моей страсти!
Ковьель. Сколько раз я жарился на кухне, поворачивая за нее вертел.
Клеонт. Какая кухня? Ах, да, ты про Николь говоришь.
Ковьель, Точно так, сударь.
Клеонт. Нет меры моему негодованию!
Ковьель. Какая уж тут мера.
Клеонт. Брани ее, Ковьель! Рисуй мне ее в дурном виде, чтобы я скорее забыл
ее.
Ковьель. С удовольствием, сударь. Глазки у нее маленькие, сударь.
Клеонт. Что ты врешь? Ну, да, небольшие глазки, но зато сколько в них огня!
Ковьель. А рот велик.
Клеонт. Это правда, но он обворожителен.
Ковьель. Ростом не вышла.
Клеонт. Но зато как сложена!
Ковьель. Она глупа, сударь!
Клеонт. Как ты смеешь! У нее тончайший ум!
Ковьель. Позвольте, сударь, вы же не даете мне ее ругать.
Клеонт. Нет, нет, ругай.
Ковьель. Она капризна, сударь.
Клеонт. Ей идут эти капризы, пойми!
Ковьель. Ну, достаточно, сударь, я устал. Пусть вам ее ругает кто-нибудь
другой.
Входят Люсиль и Николь.
Клеонт. Я не хочу с ней говорить. Помни, Ковьель, ни одного слова.
Ковьель. Будьте покойны, сударь.
Люсиль. Что означает ваше поведение, Клеонт?
Николь. Что с тобою, Ковьель?
Люсиль. Вы онемели, Клеонт?
Николь. Ты что, лишился дара слова?
Пауза.
Клеонт. Вот настоящая злодейка!
Ковьель. Иуда!
Люсиль. Ты права, Николь, они оба сошли с ума. Если вас расстроила вчерашняя
встреча, то позвольте, я объясню, в чем дело.
Клеонт. Нет, я не хочу слушать.
Николь. Дай я тебе объясню.
Ковьель. Нет.
Люсиль. Вчера утром...
Клеонт. Нет.
Николь. Утром вчера...
Ковьель. Отпрыгни.
Люсиль. Клеонт, остановитесь!
Клеонт. Довольно лживых песен!
Николь. Послушай, Ковьель!..
Ковьель. Заранее говорю, вранье.
Люсиль. Ну, хорошо, раз вы не желаете слушать, - идем, Николь.
Николь. Идемте, барышня.
Клеонт. Ну, извольте объяснить ваш поступок.
Люсиль. Нет, мне не хочется говорить.
Ковьель. Выкладывай.
Николь. Нет.
Клеонт. Я прошу вас.
Люсиль. Оставьте меня.
Ковьель. Ну, ну!
Николь. Ни-ни.
Клеонт. Так вы уходите? Хорошо! Но знайте, жестокая, что я ухожу от вас,
чтобы умереть! Ковьель!
Ковьель. Сударь, я ныряю вслед за вами.
Люсиль. Остановитесь, Клеонт!
Николь. Постой, Ковьель!
Ковьель. Стою.
Люсиль. Слушайте же. Я шла вчера утром с отцом, а он мне запретил кланяться
кому бы то ни было на улице, кроме маркизов. Я боялась даже кивнуть
вам.
Ковьель. Вот так штука!
Клеонт. Вы не обманываете меня, Люсиль?
Люсиль. Клянусь, нет!
Клеонт. Но вы-то любите меня?
Люсиль. О Клеонт!
Николь. Ковьель!
Целуются. Слышны шаги. Люсиль и Николь убегают. Из
другой двери входит госпожа Журден.
Госпожа Журден. А, Клеонт! Я рада вас видеть.
Клеонт. Милая госпожа Журден.
Госпожа Журден. Ах, Клеонт, я расстроена.
Клеонт. Что вас огорчает, сударыня?
Госпожа Журден. Огорчает меня один идиот, Клеонт.
Клеонт. За что такие слова, сударыня, помилуйте!
Госпожа Журден. Ах, дружок, я не о вас говорю.
Ковьель. Стало быть, обо мне.
Госпожа Журден. Идиот этот - мой муж, Клеонт. Да, да. Спятил он, как ни
горько мне признаться. Помешался на том, что он знатный дворянин. Одним
словом, Клеонт, делайте скорее предложение, пока он не размотал все
наше состояние. Дочка любит вас, а мне вы также очень нравитесь.
Клеонт. О, сударыня, если бы вы знали, как мне сладки ваши слова!
Госпожа Журден. Расцелуйте меня, Клеонт.
Ковьель целует госпожу Журден.
А ты при чем здесь?
Ковьель. Ах, сударыня, признаюсь вам, что и у меня есть свой план. Я люблю
вашу служанку Николь. Надеюсь, что вы не учините никаких препятствий к
моему браку.
Госпожа Журден. Не учиню.
Ковьель целует госпожу Журден.
Отстань! Ну, я сейчас его позову. (Уходит.)
Журден (войдя). А, сударь!
Клеонт. Сударь, я прибыл к вам, чтобы сообщить, что честь быть вашим зятем
так велика, что я не мог удержаться от того, чтобы не попросить у вас
руки вашей дочери.
Журден. Очень приятно. Но прежде всего, сударь, скажите мне, на каком языке
вы желаете разговаривать со мной?
Клеонт. На родном языке, сударь, если позволите. К тому же я не знаю
никакого другого языка.
Журден. Я прошу вас, перейдите тогда к этому уху, Это ухо предназначено у
меня для родного языка. А другое ухо - для языков иностранных.
Клеонт. Слушаю, сударь. (Переходит.)
Ковьель. Вон оно какие дела!
Клеонт. Итак, сударь...
Журден. Виноват. Вы хотите говорить со мной стихами или прозой?
Клеонт. Прозой, если позволите. Я не умею говорить стихами.
Журден. Ах, как жаль. Ну, слушаю вашу прозу.
Клеонт. Итак, сударь, я хотел бы жениться на вашей дочери. ,
Журден (поразмыслив). Это возможно.
Клеонт. Я обожаю ее, сударь.
Журден (подумав). И это возможно.
Клеонт (волнуясь). Так что же вы скажете мне на это, о сударь...
Журден. Это невозможно.
Клеонт. О, сударь!..
Журден. Я спрошу вас, - вы дворянин, сударь?
Клеонт. Нет, сударь, я не дворянин. Говорю вам это прямо, потому что не
привык лгать.
Ковьель зашипел.
Чего ты мне мигаешь?
Ковьель (кашляя). Я не мигал вам, сударь, это вам послышалось. Продолжайте,
сударь, но только умненько.
Клеонт. Да, сударь, я не умею лгать, я не дворянин.
Ковьель. О, Господи!
Журден. Я уважаю вас, сударь, за прямоту. Придите в мои объятия.
Целуются.
(Закончив поцелуи.) А дочку свою я вам не отдам.
Клеонт. Почему?!
Ковьель. Вот какая вышла проза.
Журден. Я твердо решил выдать свою дочь только за маркиза. Простите меня,
сударь, мне нужно отдать некоторые распоряжения моим многочисленным
лакеям. С совершенным почтением имею честь быть вашим покорным слугой
Журден. (Уходит.)
Клеонт (упав в кресло). Что ты на это скажешь, Ковьель?
Ковьель. Стихами или прозой? Говоря стихами, вы, сударь, болван.
Клеонт. Как ты смеешь?
Ковьель. Чего тут не сметь! Вы будете вечным холостяком, сударь.
Клеонт. Ложь противна мне.
Ковьель. Мне более противна глупость. Спасибо вам громадное, сударь, за то,
что вы и мое дело попортили. Он скажет, что он не выдаст свою служанку
иначе, как за слугу графа. (Горячась.) Ведь вам же было сказано на
родном языке и в то самое ухо, в какое нужно, что вы имеете дело с
сумасшедшим! А? Ну, и нужно было потакать ему во всем. Пожалуйте
расчет, сударь, я поступаю в услужение к маркизу, мне нужно жениться.
Клеонт. Ковьель, это было бы предательством - оставить меня в такой трудный
момент! Выдумай что-нибудь, Ковьель!
Ковьель. Вы не думайте, сударь, что за вас всю жизнь будут выдумывать
другие.
Пауза.
Клеонт. Ковьель!
Ковьель. Сударь, не мешайте моей мысли зреть... Когда человек помешался, все
средства хороши... Гм... гм... итак... Ну, вот она и созрела!
Клеонт. Ковьель, ты гениален!
Ковьель. Да, да. Так вот, сударь. К вечеру я превращу вас в знатного
человека.
Клеонт. Как это мыслимо?
Ковьель. Это уж мое дело. Прежде всего давайте денег, сударь.
Клеонт. Сколько хочешь, Ковьель.
Ковьель. Я хочу пятьдесят пистолей на расходы и десять пистолей мне.
Клеонт. На, на, Ковьель!
Ковьель. Итак, прежде всего я хочу столковаться с этими двумя шарлатанами,
учителем музыки и танцев. А вы, сударь, извольте отправляться домой и
там ждите моих повелений. Не мозольте глаза господину Журдену.
(Уходит.)
Госпожа Журден (появляясь). Ну что, милый Клеонт?
Клеонт (заплакал). Ах, сударыня, он отказал мне.
Госпожа Журден. Быть не может! А! Проклятый сумасброд! Ну, ладно, я покажу!
(Кричит.) Журден! Журден!
Клеонт убегает, махнув рукой.
Журден (входя). Мне кажется, что ты кричишь, матушка?
Госпожа Журден. Ты зачем отказал Клеонту? Хорошему человеку, которого любит
твоя дочь.
Журден. Он мне и самому очень нравится.
Госпожа Журден. Разве он не порядочный человек?
Журден. Порядочный. Чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь - порядочный.
Госпожа Журден. Разве Люсиль не любит его?
Люсиль (вбегая). Да, я люблю его.
Журден. Любит, любит, да.
Госпожа Журден. А он не любит ее?
Люсиль. Я любима!
Журден. Бесспорно любима, только ты не кричи так.
Госпожа Журден. У него хорошее состояние!
Журден. Мало этого сказать, превосходное состояние.
Госпожа Журден. Так что же ты...
Журден. А выдать нельзя. Горе, но выдать нельзя. Не маркиз.
Николь (появившись внезапно). А вы сами, сударь, маркиз?
Журден. Ах, вот и ты! Да, тебя только не хватало. Я не маркиз, к сожалению,
но я вращаюсь в обществе маркизов и буду вращаться только среди них.
Госпожа Журден. Я не позволю сделать мою дочь несчастной. Кто рожал ее?
Журден. Я ро... тьфу! Ты!.. испугала меня! Ты ее рожала, отстань от меня!
Люсиль. Или Клеонт, или никто! Если вы, отец, не дадите согласия на этот
брак, я покончу с собой!
Николь. Милая барышня, не делайте этого!
Журден. Господи, вы меня замучаете!
Люсиль (рыдает). О я несчастная!
Госпожа Журден. Посмотри, что ты делаешь с бедной девочкой!
Люсиль. Мама! Я ухожу!
Госпожа Журден. Куда ты, бедная крошка?
Николь. Куда вы, барышня?
Люсиль. Или топиться, или к тетке! (Убегает.)
Госпожа Журден. Николь, за мной! Не выпускай ее!
Убегают.
Журден. Вот полюбуйтесь, господа, на этот сумасшедший дом! Брэндавуан!
Брэндавуан появляется.
Принеси мне компресс на голову.
Брэндавуан. Сударь, там маркиз Дорант с какой-то дамой спрашивают вас.
Журден. Это она! Боже, это она! Какое счастье, что их унесло из дому!
Проси... то есть нет, не проси... подожди... то есть нет... Боже, ведь
я не одет... скажи.... проси сюда и скажи, что я сию же минуту выйду!
(Исчезает.)
Входят Дорант и Доримена.
Доримена. Дорант, я боюсь, что поступила опрометчиво, придя с вами в
незнакомый дом.
Дорант. О милая Доримена, это пустяки. Согласитесь сами, где же бы мы могли
пообедать с вами, избежав огласки?
Доримена. И, кроме того, маркиз, я попрошу вас перестать покупать для меня
подарки. Например, это дорогое кольцо, к чему это...
Дорант. О Доримена!..
Входит Журден.
А вот и наш милейший Журден!
Журден. Сударыня... как благодарить мне вас за ту честь... которую я имел
честь... когда вы оказали мне честь... меня посетить... такая честь,
маркиза...
Дорант. Довольно, господин Журден. Маркиза не нуждается в таких
комплиментах.
Доримена. Господин Журден вполне светский человек.
Дорант (тихо Журдену). Вы... вот что... не говорите маркизе ни одного слова
о кольце, которое вы ей подарили.
Журден (тихо). Но мне хочется все-таки узнать, понравилось ли оно ей?
Дорант. Ни-ни-ни. Это будет совершенно не по-светски. Сделайте вид, что вы
его даже не замечаете.
Журден. Вот досада...
Усаживаются.
Доримена. Вы смотрите на мое кольцо? Не правда ли, оно великолепно?
Журден. Даже и не думаю смотреть. И притом это такой вздор, пустяковое
колечко...
Дорант. Кхе-кхе-кхе...
Доримена. Пустяковое? Я вижу, что вы очень избалованный человек.
Журден. Такие ли бывают кольца, маркиза?
Доримена. Гм...
Дорант (тихо). Черт тебя возьми.
Входит Брэндавуан с мокрой тряпкой и кладет ее на лоб
Журдену.
Журден. Это что такое?
Брэндавуан. Компресс, сударь.
Журден (тихо). Вылетай к черту!
Брэндавуан уходит.
Не обращайте внимания, маркиза, это мой сумасшедший слуга. Брэндавуан!
Брэндавуан входит.
Брэндавуан. Чего изволите?
Журден. Ну, что же обед?
Брэндавуан. Все готово, сударь.
Журден. Сударыня, разрешите мне просить вас... такая честь... отобедать...
мой скромный обед...
Доримена. С большим удовольствием, господин Журден.
Журден. Эй! Музыкантов! Обедать!
На эстраде возникают музыканты, а из-под пола появляется
роскошно накрытый стол и четыре повара. Повара танцуют,
начиная подавать кушанья.
Маркиза, прошу вас!
Доримена. Как великолепно все устроено у вас!
Дорант. Маркиза, господин Журден славится своими обедами.
Журден. Такие ли еще бывают обеды!
Доримена. Повторяю, вы очень избалованный человек.
Дорант. Маркиза, вина?
Доримена. Какой аромат!
Дорант. Прелестное винцо!
Брэндавуан. Такие ли еще бывают вина!
Журден. Ты ошалел, Брэндавуан!
Брэндавуан. Никак нет, сударь.
Журден. Вели подавать следующее блюдо.
Дорант. Интересно, каким это следующим блюдом угостит нас наш милейший
хозяин?
Журден. А вот увидите. Это секрет моего повара.
Из-под пола вылетает стол, и на нем сидит госпожа
Журден.
Ой!..
Пауза.
Госпожа Журден. А-а! Честная компания! Вот оно что! Когда хозяйки нет дома,
хозяин проматывает свое состояние в компании с какой-то развеселой
дамочкой и ее поклонником! Очень хорошо! Очень хорошо!
Журден. Зарезала!
Дорант. Сударыня, что с вами! Какие выражения! Во-первых, этот обед даю я, а
не господин Журден...
Госпожа Журден. Молчите, дорогой проходимец!
Дорант. Сударыня!
Госпожа Журден. Да что - сударыня! Сударыня! Двадцать три года я сударыня, а
вот вам, сударыня, не стыдно ли врываться в чужой семейный дом!
Журден. Боже мой!
Доримена. Что она мне говорит! Благодарю вас, Дорант!
Дорант. Успокойтесь, Доримена!
Доримена. Сию минуту уведите меня отсюда!
Дорант (госпоже Журден). Стыдитесь, сударыня!
Журден. Убит... Зарезан...
Дорант уводит плачущую Доримену.
Брэндавуан. Убирать стол, сударь?
Журден. Убери... (Указывает на госпожу Журден). И ее... и стол... все
убери... я опозорен...
Брэндавуан. Компресс принести, сударь?
Журден. Пошел ты к черту!
Брэндавуан. К черту - с удовольствием, сударь, тем более что... конец
второго действия.
Занавес
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Вечер. Журден один.
Журден (расстроен). Да, угостила меня любезная супруга... Боже, Боже...
Стыдно людям на глаза показаться... и все меня забыли как-то сразу... и
никто не идет... и проклятые учителя провалились как сквозь землю...
философией, что ли, заняться? Замечательный человек этот Панкрассс...
утешительный человек... и философия - великая вещь... А в самом деле,
может быть, никакого скандала за обедом и не было, а мне только
показалось... надо будет себе это внушить. Не было скандала, и шабаш.
Не было скандала. Не было скандала... Нет, был скандал. Не веселит меня
философия... менуэт, что ли, протанцевать? Эй, Брэндавуан!
Брэндавуан (входит). Что прикажете, сударь?
Журден. Мне скучно, Брэндавуан.
Брэндавуан. А вы закусите, сударь.
Журден. Нет, не хочу. Супруги моей нету дома?
Брэндавуан. Нету, сударь.
Журден. Ну, и слава Богу. Вели-ка, чтоб мне сыграли менуэт.
Брэндавуан. Музыкантов сейчас нету, сударь.
Журден. Вот... видишь... все меня бросили на произвол судьбы... Брэндавуан,
спой ты мне менуэт.
Брэндавуан. Я, сударь, очень плохо пою.
Журден. Ничего, давай вдвоем.
Поют вдвоем менуэт. Журден при этом подтанцовывает.
А-ла-лала-ла-ла... Нет, все равно не весело. Уходи, Брэндавуан, от тебя
еще скучнее.
Брэндавуан. Слушаю, сударь. (Уходит и через некоторое время возвращается.)
Сударь, вас там какой-то ТУРОК спрашивает.
Журден. ...Ла-ла-ла... Турок? Уж не пьян ли ты, голубчик? Откуда может быть
турок?
Брэндавуан. Не могу знать, сударь, откуда турок,
Журден. Ну, проси его сюда.
Брэндавуан уходит и сразу же возвращается.
Входит одетый турком Ковьель.
Ковьель. Сударь, я не знаю, имею ли я честь... быть вам известным?
Журден. Нет, сударь.
Ковьель. А я, сударь, знал вас вот таким крошкой...
Журден. Что вы говорите?
Ковьель, Да, вы были увлекательнейшим ребенком. И все дамы брали вас на руки
специально с тем, чтобы облобызать вас.
Журден. Благодарю вас. Облобызать? Но вы, сударь, производите впечатление
довольно молодого человека.
Ковьель. Это неудивительно, сударь, я в последнее время жил в Турции.
Журден. Ага... Ага...
Ковьель. Да-с, сударь, я был в большой дружбе с вашим батюшкой. Покойник был
настоящий дворянин.
Журден. Как, сударь, вы и с покойником были знакомы?
Ковьель. Еще бы!
Журден. И вы говорите, что он был дворянин. Bы не ошибаетесь?
Ковьель. Неподдельный дворянин.
Журден (жмет руку Ковьелю). Вы меня радуете, сударь. Прощу вас покорнейше,
садитесь. Вы знаете, нашлись дураки, которые распустили по Парижу слух,
что будто бы мой отец был купцом.
Ковьель. Какая глупость! Ваш отец был вежливый человек, понимавший толк в
сукнах и других материях. Он покупал разные товары, а потом раздавал
их, за деньги натурально, своим приятелям, чтобы доставить им
удовольствие, не задевая их самолюбия.
Журден. Сударь, вы меня просто воскрешаете.
Ковьель. Ну, вот видите... так вот, сударь, я пришел к вам, чтобы сообщить
вам приятнейшую новость. В Париж прибыл сын турецкого султана!
Журден. Я ничего не знал об этом.
Ковьель. Вот видите. Я, милостивый государь, являюсь переводчиком его
высочества.
Журден встает.
Садитесь, сударь, без церемоний. Я должен сообщить вам весьма важное
дело... Нас никто не подслушивает?
Журден. Брэндавуан, пошел вон.
Брэндавуан. Слушаю, сударь. (Выходит.)
Журден. Говорите смело, сударь.
Ковьель. Его высочество влюблен в вашу дочь.
Журден. А... э... когда... почему... а где же он ее видел?
Ковьель. Случайно на улице. Да это не важно, где он ее видел, сударь. Важно
то, что он хочет стать вашим зятем.
Журден. Сударь, я потрясен.
Ковьель. Сегодня утром я заговорил с его высочеством. Вдруг он говорит:
"Акчиам крок солер сншалла мустафа гиделлу аманахем варахани
усерекарбулат".
Журден. Так и сказал?
Ковьель. Совершенно этими словами. Каково?
Журден (про себя). Пороть бы моего родителя за то, что он меня не выучил
по-турецки!
Ковьель. Нет, как вам это понравится? Сын турецкого султана!
Журден. Признаться вам сказать, господин переводчик, я немножко подзабыл
турецкий язык... вы знаете, эти гувернантки... половину-то я понял...
но вот...
Ковьель. О, не беспокойтесь, я вам сейчас переведу. Это значит: "Видел ли ты
прекрасную девушку, дочь парижского дворянина Журдена?" Я вежливо
говорю: да, - по-турецки, разумеется. Он говорит: "Ах, марабаба
сахем!", то есть, ах, как я влюблен в нее, - а потом приказывает мне:
"Поезжай и проси ее руки у господина Журдена и объяви ему, что я его
жалую чином мамамуши".
Журден. Мамамуши?.. Возможно... А что такое - мамамуши?
Ковьель. Камергер.
Журден. Ай-яй-яй!..
Ковьель. Но этого мало, он сейчас сам приедет к вам.
Журден. Быть не может!.. Я...
Ковьель. Впрочем, может быть, вы против этого брака?
Журден. Господин переводчик, разве я смею? Боже, какое несчастье! Вы знаете,
эта моя дочь, сумасбродная Люсиль, она влюблена в некоего Клеонта, а
она упряма, признаюсь вам, как пень, и я боюсь...
Ковьель. Сударь, не тревожьтесь. Все уладится, лишь только она взглянет на
принца. Шепну вам на ухо, только имейте в виду, это величайшая
государственная тайна: сын турецкого, султана поразительно похож на
этого Клеонта. Я его встречал на улице. Но, однако, сударь,
поторопитесь, вам нужно переодеться в турецкое платье
Журден. Как же быть? У меня ничего нет.
Ковьель. О, сударь, все уже готово. Сейчас явится придворный портной,
который вас оденет. Эй!
Входит Портной.
Журден. Да это же мой портной! Как, сударь, это вы?
Портной. Так точно, сударь. Я поступил на службу к его турецкому высочеству.
Пожалуйте в спальню.
Журден и Портной уходят.
Ковьель (в дверь). Эй, господа!
Входят учителя музыки и танцев.
Я надеюсь, господа, что у вас все уже в полном порядке? Кроме того,
господа, вы сохраните тайну. (Дает деньги учителям.)
Учитель танцев. Не беспокойтесь, сударь. Мы настоящие люди искусства, а
потому и служим своим искусством тому, кто нам платит деньги, не
вдаваясь в долгие разговоры.
Ковьель. Вот и правильно. Итак, идите. Принц сейчас прибудет.
Учителя уходят. Входит Дорант. Ковьель прячет лицо.
Эх, посторонний!.. Как неприятно.
Дорант. Здравствуйте, сударь. (Всматривается в Ковьеля.)
Ковьель. Коригар комбато.
Дорант. Виноват?
Ковьель. Амбасу?
Дорант. Вы не говорите по-французски? (Про себя.) Где-то я видел эту
физиономию...
Ковьель. Мой не понимайт.
Дорант. Вы турок?
Ковьель. Турок, отвяжитесь. Ой!.. Микоси.
Дорант, Какой там микоси! Ты - Ковьель!
Ковьель. Тссс... сударь, ради Бога!
Дорант. Что означает этот маскарад?
Ковьель. Сударь, не выдавайте нас. Сейчас мой барин Клеонт явится сюда в
качестве турецкого принца.
Дорант. Это, конечно, ты придумал?
Ковьель. Не скрою, сударь, я.
Дорант. Зачем?
Ковьель. Журден не хочет выдавать Люсиль за Клеонта, потому что тот
незнатный.
Дорант. А, понятно!
Ковьель. Я надеюсь, сударь, что вы...
Дорант. Батюшки! Я забыл дома кошелек!
Ковьель. Сколько в нем было?
Дорант. Двадцать пистолей.
Ковьель. Сударь, прошу вас взять взаймы двадцать пистолей.
Дорант. Спасибо. Слушай, я могу пригласить маркизу Доримену посмотреть на
эту комедию? Она будет под маской.
Ковьель. Отчего же, отчего же?
Дорант. Отлично. (Уходит.)
Входят Журден в турецком костюме, за ним Портной.
Журден. Будьте добры, господин переводчик - все ли в порядке?
Ковьель. Так... повернитесь... да!
На улице послышались звуки музыки, замелькали фонари.
Вот его высочество!
Вносят Клеонта в турецком костюме.
Входят учителя музыки и танцев, за ними актеры в
турецких костюмах.
Клеонт. Амбузахим акибараф саламалеки!
Журден. Господин переводчик, на помощь!
Ковьель. Это обозначает: господин Журден, да цветет ваше сердце, в течение
целого года, подобно пышному розовому кусту!
Журден. Покорнейший слуга его высочества.
Клеонт. Устин иок базе моран.
Ковьель. Да ниспошлет вам небо силу льва и мудрость змеи!
Журден. От всей души его высочеству желаю того же!
Ковьель. Оса бинамен садок?
Клеонт. Бель мен.
Журден. Что значит-бель мен.
Ковьель. "Бель мен" значит: нужно как можно быстрее начать церемонию, потому
что он хочет сейчас же увидеться с вашей дочерью и немедленно заключить
с нею брак, вследствие необычайной любви к ней, пожирающей его сердце.
Все.
Журден. И все это в двух словах - бель мен?! Замечательный язык. Гораздо
лучше нашего.
Ковьель. Как же можно сравнивать? Ах, вот гость!
Входит Дорант и вводит Доримену.
Дорант. Господин Журден, Я надеюсь, вы разрешите маркизе и мне
присутствовать?
Журден. Да, маркиз, я весьма рад. (Доримене.) Я рад, маркиза, что
отвратительная выходка моей супруги не помешала вам все-таки вновь
войти в мой дом.
Доримена. О, это пустяки, о которых я давно уже забыла. И потом, я буду под
маской, она не узнает меня. Поздравляю вас, господин Журден, с вашим
новым саном.
Журден. Да-с, камергер, сударыня. (Протягиваеп ей руку для поцелуя.)
Доримена от изумления целует.
Не смущайтесь, сударыня, мне и самому неприятно. Но ничего не
поделаешь, положение обязывает... Ваше высочество, саламалеки,
позвольте вам представить... маркиза Доримена... тьфу ты, черт, не
понимает... бель мен... Переводчик!
Ковьель (указывая на Доранта). Козури мана. Это значит: позвольте вам
представить маркиза Доранта.
Журден (тихо Доранту). Руку, руку поцелуйте.
Дорант (Ковьелю). Ну, это уже свинство.
Ковьель. Целуйте и не портите мне дело. Какая важность!
Дорант с отвращением целует руку Клеонту.
Эй, послать за невестой!
Журден (тревожно). Да, за невестой бы послать.
Музыка. Затем за сценой вскрикивает Люсиль.
Брэндавуан, где же Люсиль?
Брэндавуан. Ее ведут, сударь, но она упирается.
Журден. Ох, так я и знал... Ох, темные люди!..
Турки вводят растерянную Люсиль.
Брэндавуан. Вот она, сударь.
Журден (Люсиль). Каригар комбато. Это значит потурецки, что ты сейчас будешь
обвенчана с его высочеством принцем турецким.
Люсиль. Караул!
Журден. Брэндавуан! Брэндавуан, держи ее!
Брэндавуан. Сударь, она выдирается.
Журден . Что ты делаешь, дура! Устин мараф... тебе надо будет подзубрить
по-турецки... Брэндавуан, умоляю, за руку, за руку!.. Ваше высочество,
не обращайте внимания... просто дура... бель мен.
Люсиль. Добрые люди!.. Спасите меня!..
Журден. Бель мен... бель мен...
Внезапно появляется Нотариус с фонарем и с книгами.
Нотариус. Виноват, здесь свадьба? Меня позвали. Я - нотариус.
Ковьель. Здесь, здесь, здесь, пожалуйте.
Журден. Да что ж нотариус?.. Виноват... Саламалеки базуль... посмотрите, что
делается... Брэндавуан!
Брэндавуан. Сударь, я изнемогаю... такая здоровая...
Люсиль. А-а-а...
Нотариус. Простите, я поражен... Какая же это свадьба? Здесь драка...
Ковьель. Ничего, господин нотариус, ничего... Не уходите, не уходите. Сейчас
драка, а потом свадьба будет. (Мигает ему.)
Нотариус (тревожно). Не понимаю, чего вы мне мигаете?
Ковьель. Ах, да молчите, ничего я вам не мигаю. Присядьте. (Люсиль.)
Сударыня, умоляю, взгляните на принца!
Люсиль. К черту! К черту! К черту!
Нотариус. Никогда в жизни я не видел такой свадьбы! Она же не хочет! Нельзя
же насильно!
Ковьель. Она сию минуту захочет, уверяю вас! (Люсиль.) Да гляньте же на
меня, ведь я же Ковьель, что вы делаете!
Люсиль. Что? Ковьель?
Ковьель. Тише!
Брэндавуан. Я усмирил ее, сударь.
Ковьель. Гляньте в лицо принцу!
Люсиль (глянув на Клеонта). Ах!
Клеонт. Люсиль!
Николь (внезапно влетая). Что делают с моей барышней? Караул! Не отдам ее в
турецкие руки!
Журден. Вяжи ее, Брэндавуан!
Брэндавуан. О нет, сударь, ни за что.
Нотариус. Поразительная свадьба.
Ковьель (Николь). Уймись, полоумная! Я - Ковьель, а принц - Клеонт!
Николь. Ай! Соглашайтесь, барышня, соглашайтесь!
Люсиль. Отец, я согласна!
Журден. Ф-фу! Ну вот... ваше высочество, она согласна! Бель мен... словом,
все в порядке!
Внезапно разверзается пол, и появляется госпожа Журден.
Вот! Самый главный ужас. Здравствуй, жена. Да ниспошлет тебе небо
мудрость льва, старая змея... Чувствую, что не то говорю... Не порть
отношений с Турцией... Уйди отсюда, заклинаю... устин иок... ваше
высочество, рекомендую, моя жена... она ведьма...
Госпожа Журден. Что ты затеял еще, старая каналья?! Погубить свою дочь!
Брэндавуан, зови сюда полицию!
Нотариус. Э, нет. Свадьба в полиции! Я не участвую.
Ковьель. Умоляю, задержитесь на секунду. (Госпоже Журден.) Сударыня, гляньте
в лицо принцу!
Госпожа Журден дает пощечину Ковьелю.
Нотариус. Плюха. Нет, из одного любопытства останусь. (Садится.)
Ковьель. Госпожа Журден, прежде чем бить по лицу, вы гляньте хоть в это
лицо.
Из-под полу появляется Панкрасс.
Панкрасс. Господин Журден, среди философов Парижа, а также и среди простого
населения разнеслись слухи о счастливом событии в вашем доме. Позвольте
вас поздравить...
Журден. Что - поздравить... Знаете, что случилось? Эта фурия дала плюху
переводчику турецкого султана, и после свадьбы будет война с Турцией...
Брэндавуан. Обязательно будет.
Ковьель. Ничего не будет. Прощаю плюху. (Госпоже Журден, тихо.) Сударыня, я
- Ковьель, а он Клеонт.
Госпожа Журден. Ах! Я согласна, выдавай дочь за турецкого султана!
Журден. Ох!.. Внял Господь вашим мольбам, ваше высочество, ниспослало ей
небо мудрость.
Ковьель. Господин нотариус, приступайте!
Нотариус. Да, действительно, все пришло как-то само собой в порядок!.. Имя
брачущихся...
Журден. Господин сын турецкого султана, с одной стороны...
Нотариус. Виноват! Какой султан?!
Ковьель (тихо). Он пошутил. Пишите: Клеонт - с одной стороны, а с другой -
Люсиль Журден.
Нотариус. А, это другое дело. (Пишет.)
Ковьель (Нотариусу). Второй контракт: с одной стороны - слуга Ковьель, с
другой - служанка Николь. (Журдену.) Сударь, признаюсь вам, я влюбился
в вашу служанку.
Журден. Что вы делаете, сударь, это - стерва! Если уж вам так приспичило,
женитесь на моей жене, славно бы зажили в Турции!
Ковьель. Нет, сударь, не смею вас лишать счастья.
Журден. Ваше дело, сударь... Господа, не хочет ли кто-нибудь из вас жениться
на моей супруге, я ей дам развод, благо нотариус здесь, а? Господин
философ, вам не угодно? Вам все равно будет казаться только, что вы на
ней женаты.
Панкрасс. Зачем же? Пусть это продолжает казаться вам.
Дорант. Эх, за компанию! Доримена! Вы согласны?
Доримена. Согласна, милый Дорант!
Ковьель (Нотариусу). Ну вот... с одной... и с другой...
Нотариус пишет.
Журден. Как же так?.. Вы... она... мое кольцо...
Дорант. Господин Журден, стоит ли вам, богатому человеку, говорить о таком
пустяке? Да будет оно свадебным подарком очаровательной жене.
Журден. Бель мен.
Ковьель. Ну вот все и пришло к счастливому концу! (Снимает чалму.) Сударь!..
Клеонт (снимая чалму). Сударь! Простите нас за то, что для того, чтобы
соединить счастливые влюбленные сердца, мы были вынуждены прибегнуть к
маскарадному обману. Да, я - Клеонт, сударь, но я надеюсь, сударь, что
при виде счастливого лица вашей дочери вы примиритесь с нами!
Журден. Что такое? Дайте мне фонарь! (Вглядывается.) Ковьель! Клеонт! Мой
Бог!.. Что же это такое?! Я окружен видениями! Марабаба сахем! Акчиам
крок солер!.. Вы турки или нет?! (Срывает чалму с Учителя музыки.)
Учитель музыки! (Срывает чалму с Учителя танцев.) Учитель танцев! Что
происходит здесь?! Не верю ничему! Не верю никому!
Учителя } (хором) Поздравляем вас, господин Журден, и желаем
Актеры | счастья молодым!
Взрыв музыки.
Госпожа Журден. Прозрей же наконец, о дорогой мой муженек, и мы заживем
мирно и сладко, как жили до твоих сумасбродств.
Люсиль (бросается в объятия Журдена). Отец! Я счастлива!
Журден. Нет, нет! Все на свете обман! (Госпоже Журден.) Не верю, что ты моя
жена! (Срывает женский наряд с госпожи Журден.) Конечно, нет, это Юбер!
Я действительно, кажется, схожу с ума! Держите меня!
Все. Успокойтесь, господин Журден.
Журден. Философа ко мне! Пусть он, единственный мой друг, утешит меня.
Панкрасс возникает возле Журдена.
Господин Панкрасс, скажите мне что-нибудь приятное!
Панкрасс. С удовольствием. Спектакль окончен!
Бежар (срывая с себя наряд и надевая черный плащ, берет фонарь). Все
свободны. (В оркестр.) Мастер, выходной марш!
Музыка.
Все действующие лица проваливаются в пол.
Закрывается занавес.
Бежар (закутываясь в плащ, в разрезе занавеса). Теперь надеюсь, уж никто
меня не остановит. Благодарение небесам, закончен день. Огни погасли.
Идемте же в Старую Голубятню, где ждет меня любимое душистое мускатное
винцо. А-ла-ла-ла... (Под музыку уходит.)
Конец
Михаил Афанасьевич Булгаков.
Необыкновенные приключения доктора
Оригинал на сайте "Все о Михаиле Афанасьевиче Булгакове"
Доктор N, мой друг, пропал. По одной версии, его убили, по другой - он
утонул во время посадки в Новороссийске, по третьей - он жив и здоров и
находится в Буэнос-Айресе.
Как бы там ни было, чемодан, содержавший в себе 3 ночных сорочки,
бритвенную кисточку, карманную рецептуру доктора Рабова (изд. 1916 г.), две
пары носков, фотографию профессора Мечникова, окаменевшую французскую булку,
роман "Марья Лусьева за границей", 6 порошков пирамидона по 0,3 и записную
книжку доктора, попал в руки его сестры.
Сестра послала записную книжку по почте мне вместе с письмом,
начинавшимся словами: "Вы литератор и его друг, напечатайте, т.к. это
интересно..." (Дальше женские рассуждения на тему "О пользе чтения",
пересыпанные пятнами от слез.)
Я не нахожу, чтоб это было особенно интересно - некоторые места
совершенно нельзя разобрать (у доктора N отвратительный почерк), тем не
менее печатаю бессвязные записки из книжки доктора без всяких изменений,
лишь разбив их на главы и переименовав их.
Само собой, что гонорар я отправлю доктору N в Буэнос-Айрес, как только
получу точные сведения, что он действительно там.
I. БЕЗ ЗАГЛАВИЯ - ПРОСТО ВОПЛЬ
За что ты гонишь меня, судьба?! Почему я не родился сто лет тому назад?
Или еще лучше: через сто лет. А еще лучше, если б я совсем не родился.
Сегодня один тип мне сказал: "Зато вам будет что порассказать вашим внукам!"
Болван такой! Как будто единственная мечта у меня - это под старость
рассказывать внукам всякий вздор о том, как я висел на заборе!..
И притом не только внуков, но даже и детей у меня не будет, потому что,
если так будет продолжаться, меня, несомненно, убьют в самом ближайшем
времени...
К черту внуков. Моя специальность - бактериология. Моя любовь - зеленая
лампа и книги в моем кабинете. Я с детства ненавидел Фенимора Купера,
Шерлока Холмса, тигров и ружейные выстрелы, Наполеона, войны и всякого рода
молодецкие подвиги матроса Кошки.
У меня нет к этому склонности. У меня склонность к бактериологии.
А между тем...
Погасла зеленая лампа. "Химиотерапия спириллезных заболеваний" валяется
на полу. Стреляют в переулке. Меня мобилизовала пятая по счету власть.
II. ЙОД СПАСАЕТ ЖИЗНЬ
Вечер ... декабря
Пятую власть выкинули, а я чуть жизни не лишился... К пяти часам дня
все спуталось. Мороз. На восточной окраине пулеметы стрекотали. Это -
"ихние". На западной пулеметы - "наши". Бегут какие-то с винтовками. Вообще
- вздор. Извозчики едут. Слышу, говорят: "Новая власть тут..."
"Ваша часть (какая, к черту, она моя!!) на Владимирской". Бегу по
Владимирской и ничего не понимаю. Суматоха какая-то. Спрашиваю всех, где
"моя" часть... Но все летят, и никто не отвечает. И вдруг вижу - какие-то с
красными хвостами на шапках пересекают улицу и кричат:
- Держи его! Держи!
Я оглянулся - кого это?
Оказывается - меня!
Тут только я сообразил, что надо было делать, - просто-напросто бежать
домой! И я кинулся бежать. Какое счастье, что догадался юркнуть в переулок!
А там сад. Забор. Я на забор.
Те кричат:
- Стой!
Но как я ни опытен во всех этих войнах, а понял инстинктом, что
стоять вовсе не следует. И через забор. Вслед: трах! трах! И вот откуда-то
злобный, взъерошенный белый пес ко мне. Ухватился за шинель, рвет вдребезги.
Я свесился с забора. Одной рукой держусь, в другой банка с йодом (200 gr.).
Великолепный германский йод. Размышлять некогда. Сзади топот. Погубит меня
пес. Размахнулся и ударил его банкой по голове. Пес моментально окрасился в
рыжий цвет, взвыл и исчез. Я через сад. Калитка. Переулок. Тишина. Домой...
...До сих пор не могу отдышаться!
...Ночью стреляли из пушек на юге, но чьи это - уж не знаю. Безумно
йода жаль.
В ночь со 2 на 3
Происходит что-то неописуемое... Новую власть тоже выгнали. Хуже нее
ничего на свете не может быть. Слава Богу. Слава Богу. Слава...
Меня мобилизовали вчера. Нет, позавчера. Я сутки провел на обледеневшем
мосту. Ночью 15ь ниже нуля (по Реомюру) с ветром. В пролетах свистело всю
ночь. Город горел огнями на том берегу. Слободка на этом. Мы были посредине.
Потом все побежали в город. Я никогда не видел такой давки. Конные. Пешие. И
пушки ехали, и кухни. На кухне сестра милосердия. Мне сказали, что меня
заберут в Галицию. Только тогда я догадался бежать. Все ставни были закрыты,
все подъезды были заколочены. Я бежал у церкви с пухлыми белыми колоннами.
Мне стреляли вслед. Но не попали. Я спрятался во дворе под навесом и
просидел там два часа. Когда луна скрылась - вышел. По мертвым улицам бежал
домой. Ни одного человека не встретил. Когда бежал, размышлял о своей
судьбе. Она смеется надо мной. Я - доктор, готовлю диссертацию, ночью сидел,
как крыса притаившись, в чужом дворе! Временами я жалею, что я не писатель.
Но, впрочем, кто поверит! Я убежден, что, попадись эти мои заметки
кому-нибудь в руки, он подумает, что я все это выдумал.
Под утро стреляли из пушек.
IV. ИТАЛЬЯНСКАЯ ГАРМОНИКА
15 февраля
Сегодня пришел конный полк, занял весь квартал. Вечером ко мне на прием
явился один из 2-го эскадрона (эмфизема). Играл в приемной, ожидая очереди,
на большой итальянской гармонии. Великолепно играет этот эмфизематик ("На
сопках Маньчжурии"), но пациенты были страшно смущены, и выслушивать
совершенно невозможно. Я принял его вне очереди. Моя квартира ему очень
понравилась. Хочет переселиться ко мне со взводным. Спрашивает, есть ли у
меня граммофон...
Эмфизематику лекарство в аптеке сделали в двадцать минут и даром. Это
замечательно, честное слово!
17 февраля
Спал сегодня ночью - граммофон внизу сломался.
Достал бумажки с 18 печатями о том, что меня нельзя уплотнить, и
наклеил на парадной двери, на двери кабинета и в столовой.
21 февр.
Меня уплотнили...
22 февр.
...И мобилизовали.
...марта
Конный полк ушел воевать с каким-то атаманом. За полком на подводе ехал
граммофон и играл "Вы просите песен". Какое все-таки приятное изобретение!
Из пушек стреляли под утро...
VI. АРТИЛЛЕРИЙСКАЯ ПОДГОТОВКА И САПОГИ
Кончено. Меня увозят
...Из пушек
...и ...............................................................
VIII. ХАНКАЛЬСКОЕ УЩЕЛЬЕ
Сентябрь
Временами мне кажется, что все это сон. Бог грозный наворотил горы. В
ущельях плывут туманы. В прорезах гор грозовые тучи. И бурно плещет по
камням
...мутный вал.
Злой чечен ползет на берег,
Точит свой кинжал.
Узун-Хаджи в Чечен-ауле. Аул растянулся на плоскости на фоне синеватой
дымки гор. В плоском Ханкальском ущелье пылят по дорогам арбы, двуколки.
Кизлярогребенские казаки стали на левом фланге, гусары на правом. На
вытоптанных кукурузных полях батареи. Бьют шрапнелью по Узуну. Чеченцы как
черти дерутся с "белыми чертями". У речонки, на берегу которой валяется
разбухший труп лошади, на двуколке треплется краснокрестный флаг. Сюда
волокут ко мне окровавленных казаков, и они умирают у меня на руках.
Грозовая туча ушла за горы. Льет жгучее солнце, и я жадно глотаю
смрадную воду из манерки. Мечутся две сестры, поднимают бессильные
свесившиеся головы на соломе двуколок, перевязывают белыми бинтами, поят
водой.
Пулеметы гремят дружно целой стаей.
Чеченцы шпарят из аула. Бьются отчаянно. Но ничего не выйдет. Возьмут
аул и зажгут. Где ж им с двумя паршивыми трехдюймовками устоять против трех
батарей кубанской пехоты...
С гортанными воплями понесся их лихой конный полк вытоптанными,
выжженными кукурузными пространствами. Ударил с фланга в терских казачков.
Те чуть теку не дали. Но подсыпали кубанцы, опять застрочили пулеметы и
загнали наездников за кукурузные поля на плато, где видны в бинокль
обреченные сакли.
Ночь
Все тише, тише стрельба. Гуще сумрак, таинственнее тени. Потом
бархатный полог и бескрайний звездный океан. Ручей сердито плещет. Фыркают
лошади, а на правой стороне в кубанских батальонах горят, мигая, костры. Чем
черней, тем страшней и тоскливей на душе. Наш костер трещит. Дымом то на
меня потянет, то в сторону отнесет. Лица казаков в трепетном свете
изменчивые, странные. Вырываются из тьмы, опять ныряют в темную бездну. А
ночь нарастает безграничная, черная, ползучая. Шалит, пугает. Ущелье
длинное. В ночных бархатах неизвестность. Тыла нет. И начинает казаться, что
оживает за спиной дубовая роща. Может, там уже ползут, припадая к росистой
траве, тени в черкесках. Ползут, ползут... И глазом не успеешь моргнуть:
вылетят бешеные тени, распаленные ненавистью, с воем, с визгом и... аминь!
Тьфу, черт возьми!
- Поручиться нельзя, - философски отвечает на кой-какие дилетантские
мои соображения относительно непрочности и каверзности этой ночи сидящий у
костра Терского 3-го конного казачок, - заскочуть с хлангу. Бывало.
Ах, типун на язык! "С хлангу"! Господи Боже мой! Что же это такое!
Навоз жуют лошади, дула винтовок в огненных отблесках. "Поручиться нельзя"!
Туманы в тьме. Узун-Хаджи в роковом ауле...
Да что я, Лермонтов, что ли! Это, кажется, по его специальности? При
чем здесь я!!
Заваливаюсь на брезент, съеживаюсь в шинели и начинаю глядеть в
бархатный купол с алмазными брызгами. И тотчас взвивается надо мной
мутно-белая птица тоски. Встает зеленая лампа, круг света на глянцевитых
листах, стены кабинета... Все полетело верхним концом вниз и к чертовой
матери! За тысячи верст на брезенте, в страшной ночи. В Ханкальском
ущелье...
Но все-таки наступает сон. Но какой? То лампа под абажуром, то
гигантский темный абажур ночи и в нем пляшущий огонь костра. То тихий скрип
пера, то треск огненных кукурузных стеблей. Вдруг утонешь в мутноватой
сонной мгле, но вздрогнешь и вскинешься. Загремели шашки, взвыли гортанные
голоса, засверкали кинжалы, газыри с серебряными головками... Ах!.. Напали!
Да нет! Это чудится... Все тихо. Пофыркивают лошади, рядами лежат
черные бурки - спят истомленные казаки. И золой покрываются угли, и холодом
тянет сверху. Встает бледный далекий рассвет.
Усталость нечеловеческая. Уж и на чеченцев наплевать. Век не поднимешь
- свинец. Пропадает из глаз умирающий костер... Наскочат с "хлангу", как кур
зарежут. Ну и зарежут. Какая разница...
Противный этот Лермонтов. Всегда терпеть не мог. Хаджи. Узун. В красном
переплете в одном томе. На переплете золотой офицер с незрячими глазами и
эполеты крылышками. Тебя я, вольный сын эфира. Склянка-то с эфиром лопнула
на солнце... Мягче, мягче, глуше, темней. Сон.
IX. ДЫМ И ПУХ
Утро
Готово дело. С плато поднялись клубы черного дыма. Терцы поскакали за
кукурузные пространства. Опять взвыл пулемет, но очень скоро перестал.
Взяли Чечен-аул...
И вот мы на плато. Огненные столбы взлетают к небу. Пылают белые
домики, заборы, трещат деревья. По кривым уличкам метет пламенная вьюга,
отдельные дымки свиваются в одну тучу, и ее тихо относит на задний план к
декорации оперы "Демон".
Пухом полна земля и воздух. Лихие гребенские станичники проносятся
вихрем к аулу, потом обратно. За седлами, пачками связанные, в ужасе воют
куры и гуси.
У нас на стоянке с утра идет лукулловский пир. Пятнадцать кур бухнули в
котел. Золотистый, жирный бульон - объедение. Кур режет Шугаев, как Ирод
младенцев.
А там, в таинственном провале между массивами, по склонам которых
ползет и тает клочковатый туман, пылая мщением, уходит таинственный Узун со
всадниками.
Голову даю на отсечение, что все это кончится скверно. И поделом - не
жги аулов.
Для меня тоже кончится скверно. Но с этой мыслью я уже помирился.
Стараюсь внушить себе, что это я вижу сон. Длинный и скверный.
Я всегда говорил, что фельдшер Голендрюк - умный человек. Сегодня ночью
он пропал без вести. Но хотя вести он и не оставил, я догадываюсь, что он
находится на пути к своей заветной цели, именно на пути к железной дороге,
на конце которой стоит городок. В городке его семейство. Начальство
приказало мне "произвести расследование". С удовольствием. Сижу на ящике с
медикаментами и произвожу. Результат расследования: фельдшер Голендрюк
пропал без вести. В ночь с такого-то на такое-то число. Точка.
X. ДОСТУКАЛСЯ И ДО ЧЕЧЕНЦЕВ
Жаркий сентябрьский день.
...Скандал! Я потерял свой отряд. Как это могло произойти? Вопрос
глупый, здесь все может произойти. Что угодно. Коротко говоря: нет отряда.
Над головой раскаленное солнце, кругом выжженная травка. Забытая колея.
У колеи двуколка, в двуколке я, санитар Шугаев и бинокль. Но главное, ни
души. Ну ни души на плато. Сколько ни шарили стекла Цейса - ни черта. Сквозь
землю провалились все. И десятитысячный отряд с пушками, и чеченцы. Если б
не дымок от догорающего в верстах пяти Чечена, я бы подумал, что здесь и
никогда вообще людей не бывало.
Шугаев встал во весь рост в двуколке, посмотрел налево, повернулся на
180ь, посмотрел и направо, и назад, и вперед, и вверх и слез со словами:
- Паршиво.
Лучше ничего сказать нельзя. Что произойдет в случае встречи с
чеченцами, у которых спалили пять аулов, предсказать не трудно. Для этого не
нужно быть пророком...
Что же, буду записывать в книжечку до последнего. Это интересно.
Поехали наобум.
...Ворон взмыл кверху. Другой вниз. А вон и третий. Чего это они
крутятся? Подъезжаем. У края брошенной заросшей дороги лежит чеченец. Руки
разбросал крестом. Голова закинута. Лохмотья черной черкески. Ноги голые.
Кинжала нет. Патронов в газырях нет. Казачки народ запасливый, вроде
гоголевского Осипа:
- И веревочка пригодится.
Под левой скулой черная дыра, от нее на грудь, как орденская лента,
тянется выгоревший под солнцем кровавый след. Изумрудные мухи суетятся,
облепив дыру. Разлаженные вороны вьются невысоко, покрикивают...
Дальше!
...Цейс галлюцинирует! Холм, а на холме, на самой вышине, - венский
стул! Кругом пустыня! Кто на гору затащил стул? Зачем?..
...Объехали холм осторожно. Никого. Уехали, а стул все лежит.
Жарко. Хорошо, что полную манерку захватил.
Под вечер
Готово! Налетели. Вот они, горы, в двух шагах. Вон ущелье. А из ущелья
катят. Кони-то, кони! Шашки в серебре... Интересно, кому достанется моя
записная книжка? Так никто и не прочтет! У Шугаева лицо цвета зеленоватого.
Вероятно, и у меня такое же. Машинально пошевелил браунинг в кармане.
Глупости. Что он поможет! Шугаев дернулся. Хотел погнать лошадей и замер.
Глупости. Кони у них - смотреть приятно. Куда ускачешь на двух обозных?
Да и шагу не сделаешь. Вскинет любой винтовку, приложится, и кончен бал.
- Э-хе-хе, - только и произнес Шугаев.
Заметили. Подняли пыль. Летят к нам. Доскакали. Зубы белые сверкают,
серебро сверкает. Глянул на солнышко. До свиданья, солнышко...
...И чудеса в решете!.. Наскакали, лошади кругом танцуют. Не хватают...
галдят:
- Та-ла-га-га!
Черт их знает, что они хотят. Впился рукой в кармане в ручку браунинга,
предохранитель на огонь перевел. Схватят - суну в рот. Так оно лучше. Так
научили.
А те галдят, в грудь себя бьют, зубы скалят, указывают вдаль.
- А-ля-ма-мя... Болгатоэ-э!
- Шали-аул! Га-го-гыр-гыр.
Шугаев человек бывалый. Опытный. Вдруг румянцем по зелени окрасился,
руками замахал, заговорил на каком-то изумительном языке:
- Шали, говоришь! Так, так. Наша Шали-аул пошла? Так, так. Болгатоэ. А
наши-то где? Там?
Те расцвели улыбками, зубы изумительные. Руками машут, головами кивают.
Шугаев окончательно приобрел нормальный цвет лица.
- Мирные! Мирные, господин доктор! Замирили их. Говорят, что наши через
Болгатоэ на Шали-аул пошли. Проводить хотят! Да вот и наши! С места не
сойти, наши!
Глянул - внизу у склона пылит. Уходит хвост колонны. Шугаев лучше Цейса
видит.
У чечен лица любовные. Глаз с Цейса не сводят.
- Понравился бинок, - хихикнул Шугаев.
- Ох, и сам я вижу, что понравился. Ох, понравился. Догнать бы скорей
колонну!
Шугаев трясется на облучке, читает мысли, утешает.
- Не извольте беспокоиться. Тут не тронут. Вон они, наши! Вон они! Но
ежели бы версты две подальше, - он только рукой махнул.
А кругом:
- Гыр... гыр!
Хоть бы одно слово я понимал! А Шугаев понимает и сам разговаривает. И
руками, и языком. Скачут рядом, шашками побрякивают. В жизнь не ездил с
таким конвоем...
XI. У КОСТРА
Горит аул. Узуна гонят. Ночь холодная. Жмемся к костру. Пламя играет на
рукоятках. Они сидят поджавши ноги и загадочно смотрят на красный крест на
моем рукаве. Это замиренные покорившиеся. Наши союзники. Шугаев пальцами и
языком рассказывает, что я самый главный и важный доктор. Те кивают
головами, на лицах почтение, в глазах блеск. Но ежели бы версты две
подальше...
Декабрь
Эшелон готов. Пьяны все. Командир, казаки, кондукторская бригада и, что
хуже всего, машинист. Мороз 18ь. Теплушки как лед. Печки ни одной. Выехали
ночью глубокой. Задвинули двери теплушки. Закутались во что попало. Спиртом
я сам поил всех санитаров. Не пропадать же, в самом деле, людям! Колыхнулась
теплушка, залязгало, застучало внизу. Покатились.
Не помню, как я заснул и как я выскочил. Но зато ясно помню, как я,
скатываясь под откос, запорошенный снегом, видел, что вагоны с треском
раздавливало, как спичечные коробки. Они лезли друг на друга. В мутном
рассвете сыпались из вагонов люди. Стон и вой. Машинист загнал, несмотря на
огонь семафора, эшелон на встречный поезд...
Шугаева жалко. Ногу переломил. До утра в станционной комнате
перевязывал раненых и осматривал убитых...
Когда перевязал последнего, вышел на загроможденное обломками полотно.
Посмотрел на бледное небо. Посмотрел кругом...
Тень фельдшера Голендрюка встала передо мной... Но куда, к черту! Я
интеллигент.
XIV. ВЕЛИКИЙ ПРОВАЛ
Февраль
Хаос. Станция горела. Потом несся в поезде. Швыряло последнюю
теплушку... Безумие какое-то.
И сюда накатилась волна...
Сегодня я сообразил наконец. О, бессмертный Голендрюк! Довольно
глупости, безумия. В один год я перевидал столько, что хватило бы Майн Риду
на 10 томов. Но я не Майн Рид и не Буссенар. Я сыт по горло и совершенно
загрызен вшами. Быть интеллигентом вовсе не значит обязательно быть
идиотом...
Довольно!
Все ближе море! Море! Море!
Проклятие войнам отныне и вовеки!
Михаил Булгаков.
Луч жизни
На суше и на море, 1989: Фантастика
Фантастическая повесть
Профессор Персиков
16 апреля 1928 года, вечером, профессор зоологии IV Государственного
университета и директор Зооинститута в Москве Персиков вошел в свой кабинет,
помещающийся в Зооинституте, что на улице Герцена. Профессор зажег верхний
матовый шар и огляделся.
Начало ужасающей катастрофы нужно считать заложенным именно в этот
злосчастный вечер, равно как первопричиною этой катастрофы следует считать
именно профессора Владимира Ипатьевича Персикова.
Газет профессор Персиков не читал, в театр не ходил, а жена профессора
сбежала от него в 1913 году, оставив ему записку такого содержания:
"Невыносимую дрожь отвращения возбуждают во мне твои лягушки. И всю
жизнь буду несчастна из-за них".
Профессор больше не женился и детей не имел. Был очень вспыльчив, но
отходчив, жил на Пречистенке, в квартире из 5 комнат, одну из которых
занимала сухонькая старушка, экономка Марья Степановна, ходившая за
профессором, как нянька. В 1919 году у профессора отняли из 5 комнат 2.
Тогда он заявил Марье Степановне:
- Если они не прекратят эти безобразия, Марья Степановна, я уеду за
границу.
Нет сомнения, что, если бы профессор осуществил этот план, ему очень
легко удалось бы устроиться при кафедре зоологии в любом университете мира,
ибо ученый он был совершенно первоклассный, а в той области, которая так или
иначе касается земноводных или голых гадов, и равных себе не имел, за
исключением профессора Уильяма Веккля в Кембридже и Джиакомо Бартоломео
Беккари в Риме. Читал профессор на 4 языках, кроме русского, а по-французски
и немецки говорил, как по-русски. Намерения своего относительно заграницы
Персиков не выполнил, и 20-й год вышел еще хуже 19-го, и в террариях
Зоологического института, не вынеся всех пертурбаций знаменитого года,
издохли первоначально 8 великолепных экземпляров квакшей, затем 15
обыкновенных жаб и, наконец, исключительнейший экземпляр жабы суринамской.
Подобно тому как амфибии оживают после долгой засухи при первом
обильном дожде, ожил профессор Персиков в 1926 году, когда соединенная
Американо-русская компания выстроила, начав с угла Газетного переулка и
Тверской, в центре Москвы, 15 пятнадцатиэтажных домов, а на окраине 300
рабочих коттеджей, каждый на 8 квартир, раз и навсегда прикончив тот
страшный и смешной жилищный кризис, который так терзал москвичей в годы
1919-1925.
Вообще это было замечательное лето в жизни Персикова, и порою он с
тихим и довольным хихиканьем потирал руки, вспоминая, как он жался с Марьей
Степановной в 2 комнатах. Теперь профессор расширился, расположил 21/2
тысячи книг, чучела, диаграммы, препараты, зажег на столе зеленую лампу в
кабинете.
Институт тоже узнать было нельзя: его покрыли кремовой краской,
пронесли по специальному водопроводу воду в комнату гадов, сменили все
стекла на зеркальные, прислали 5 новых микроскопов, стеклянные
препарационные столы, шары по 2000 ламп с отраженным светом, рефлекторы,
шкапы в музей. И вдруг летом 1928 года произошло то невероятное, ужасное...
Цветной завиток
Профессор зажег шар и огляделся. Зажег рефлектор на длинном
экспериментальном столе, надел белый халат, позвенел какими-то инструментами
на столе... Гул весенней Москвы нисколько не занимал профессора Персикова.
Он сидел на винтящемся трехногом табурете и побуревшими от табаку пальцами
вертел кремальеру великолепного цейсовского микроскопа, в который был
заложен обыкновенный неокрашенный препарат свежих амеб. В тот момент, когда
Персиков менял увеличение с 5 на 10 тысяч, дверь приоткрылась, показалась
остренькая бородка, кожаный нагрудник, и ассистент позвал:
- Владимир Ипатьич, я установил брыжейку, не хотите ли взглянуть?
Персиков живо сполз с табурета, бросив кремальеру на полдороге, и,
медленно вертя в руках папиросу, прошел в кабинет ассистента. Там, на
стеклянном столе, полузадушенная и обмершая от страха лягушка была распята
на пробковом штативе, а ее прозрачные слюдяные внутренности вытянуты из
окровавленного живота в микроскоп.
- Очень хорошо! - сказал Персиков и припал глазом к окуляру микроскопа.
Очевидно, что-то очень интересное можно было рассмотреть в брыжейке
лягушки, где, как на ладони видные, по рекам сосудов бойко бежали живые
кровяные шарики. Персиков забыл о своих амебах и в течение полутора часов по
очереди с Ивановым припадал к стеклу микроскопа.
Разминая затекшие ноги, Персиков поднялся, вернулся в свой кабинет,
зевнул, потер пальцами вечно воспаленные веки и, присев на табурет, заглянул
в микроскоп, пальцы он положил на кремальеру и уже собирался двинуть винт,
но не двинул. Правым глазом видел Персиков мутноватый белый диск и в нем
смутных бледных амеб, а посредине диска сидел цветной завиток, похожий на
женский локон. Этот завиток и сам Персиков, и сотни его учеников видели
очень много раз, и никто не интересовался им, да и незачем было. Цветной
пучочек света лишь мешал наблюдению и показывал, что препарат не в фокусе.
Поэтому его безжалостно стирали одним поворотом винта, освещая поле ровным
белым светом. Длинные пальцы зоолога уже вплотную легли на нарезку винта и
вдруг дрогнули и слезли. Причиной этого был правый глаз Персикова, он вдруг
насторожился, изумился, налился даже тревогой. Не бездарная посредственность
на горе республике сидела у микроскопа. Нет, сидел профессор Персиков! Вся
жизнь его, его помыслы сосредоточились в правом глазу. Минут пять в каменном
молчании высшее существо наблюдало низшее, мучая и напрягая глаз над стоящим
вне фокуса препаратом. Кругом все молчало.
Запоздалый грузовик прошел по улице Герцена, колыхнув старые стены
института. Плоская стеклянная чашечка с пинцетами звякнула на столе.
Профессор побледнел и занес руки над микроскопом так, словно мать над
дитятей, которому угрожает опасность. Теперь не могло быть и речи о том,
чтобы Персиков двинул винт, о нет, он боялся уже, чтобы какая-нибудь
потусторонняя сила не вытолкнула из поля зрения того, что он увидал.
Было полное белое утро с золотой полосой, перерезавшей кремовое крыльцо
института, когда профессор покинул микроскоп и подошел на онемевших ногах к
окну. Он дрожащими пальцами нажал кнопку, и черные глухие шторы закрыли
утро, и в кабинете ожила мудрая ученая ночь. Желтый и вдохновенный Персиков
растопырил ноги и заговорил, уставившись в паркет слезящимися глазами.
- Но как же это так? Ведь это чудовищно!.. Это чудовищно, - повторил
он, обращаясь к жабам в террарии, но жабы спали и ничего ему не ответили.
Он помолчал, потом подошел к выключателю, поднял шторы, потушил все
огни и заглянул в микроскоп. Лицо его стало напряженным, он сдвинул
кустоватые желтые брови.
- Угу, угу, - пробурчал он, - пропал. Понимаю. По-о-ни-маю, - протянул
он, сумасшедше и вдохновенно глядя на погасший шар над головой, - это
просто.
И он вновь опустил шипящие шторы и вновь зажег шар. Заглянул в
микроскоп, радостно и как бы хищно осклабился.
- Я его поймаю, - торжественно и важно сказал он, поднимая палец
кверху, - поймаю. Может быть, и от солнца.
Опять шторы взвились. Солнце теперь было налицо. Вот оно залило стены
института и косяком легло на торцах Герцена. Профессор смотрел в окно,
соображая, где будет днем солнце. Он то отходил, то приближался, легонько
пританцовывая, и наконец животом лег на подоконник.
Приступил к важной и таинственной работе. Стеклянным колпаком накрыл
микроскоп. На синеватом пламени горелки расплавил кусок сургуча и края
колокола припечатал к столу, а на сургучных пятнах оттиснул свой большой
палец. Газ потушил, вышел и дверь кабинета запер на английский замок.
- Какая чудовищная случайность, что он меня отозвал, - сказал ученый. -
Иначе я его так бы и не заметил. Но что это сулит?.. Ведь это сулит черт
знает что такое?..
Персиков поймал
Дело было вот в чем. Когда профессор приблизил свой гениальный глаз к
окуляру, он впервые в жизни обратил внимание на то, что в разноцветном
завитке особенно ярко и жирно выделился один луч. Луч этот был ярко-красного
цвета и из завитка выпадал, как маленькое острие, ну, скажем, с иголку, что
ли.
Просто уж такое несчастье, что на несколько секунд луч этот приковал
наметанный глаз виртуоза. В луче профессор разглядел то, что было в тысячу
раз значительнее и важнее самого луча. Благодаря тому что ассистент отозвал
профессора, амебы пролежали полтора часа под действием этого луча, и
получилось вот что: в то время, как в диске вне луча зернистые амебы лежали
вяло и беспомощно, в том месте, где пролегал красный заостренный меч,
происходили странные явления. В красной полосочке кипела жизнь. Серенькие
амебы, выпуская ложноножки, тянулись изо всех сил в красную полосу и в ней
оживали. Какая-то сила вдохнула в них дух жизни. Они лезли стаей и боролись
друг с другом за место в луче. В нем шло бешеное, другого слова не
подобрать, размножение. Ломая и опрокидывая все законы, известные Персикову,
они почковались на его глазах с молниеносной быстротой. Они разваливались на
части в луче, и каждая из частей в течение 2 секунд становилась новым и
свежим организмом. Эти организмы в несколько мгновений достигали роста и
зрелости лишь затем, чтобы в свою очередь тотчас же дать новое поколение. В
красной полосе, а потом и во всем диске стало тесно, и началась неизбежная
борьба. Вновь рожденные яростно набрасывались друг на друга и рвали в клочья
и глотали. Среди рожденных валялись трупы погибших в борьбе за
существование. Побеждали лучшие и сильные. И эти лучшие были ужасны.
Во-первых, они объемом приблизительно в два раза превышали обыкновенных
амеб, а во-вторых, отличались какою-то особенной злостью и резвостью.
Движения их были стремительны, их ложноножки гораздо длиннее нормальных и
работали они ими, без преувеличения, как спруты щупальцами.
Во второй вечер профессор, осунувшийся и побледневший, без пищи,
взвинчивая себя лишь толстыми самокрутками, изучал новое поколение амеб, а в
третий день он перешел к первоисточнику, т. е. к красному лучу.
- Да, теперь все ясно. Их оживил луч. Это новый, не исследованный
никем, никем не обнаруженный луч. Первое, что придется выяснить, - это
получается ли он только от электричества или от солнца, - бормотал Персиков
самому себе.
И в течение еще одной ночи это выяснилось. В три микроскопа Персиков
поймал три луча, от солнца ничего не поймал и выразился так:
- Надо полагать, что в спектре солнца его нет... гм... ну, одним
словом, надо полагать, что добыть его можно только от электрического света.
- Он любовно поглядел на матовый шар вверху, вдохновенно подумал и пригласил
к себе в кабинет Иванова. Он ему все рассказал и показал амеб.
Приват-доцент Иванов был поражен, совершенно раздавлен: как же такая
простая вещь, как эта тоненькая стрела, не была замечена им, Ивановым, и
действительно это чудовищно! Вы только посмотрите...
- Вы посмотрите, Владимир Ипатьич! - говорил Иванов, в ужасе прилипая
глазом к окуляру. - Что делается?! Они растут на моих глазах... Гляньте,
гляньте...
- Я их наблюдаю уже третий день, - вдохновенно ответил Персиков.
Из Германии после запроса через Комиссариат просвещения Персикову
прислали три посылки, содержащие в себе зеркала, двояковыпуклые,
двояковогнутые и даже какие-то выпукло-вогнутые шлифованные стекла.
Кончилось все это тем, что Иванов соорудил камеру и в нее действительно
уловил красный луч. И надо отдать справедливость, уловил мастерски: луч
вышел жирный, сантимера 4 в поперечнике, острый, сильный.
1 июня камеру установили в кабинете Персикова, и он жадно начал опыты с
икрой лягушек, освещенной лучом. Опыты эти дали потрясающие результаты. В
течение 2 суток из икринок вылупились тысячи головастиков. Но этого мало, в
течение одних суток головастики выросли необычайно в лягушек, и до того злых
и прожорливых, что половина их тут же была перелопана другой половиной. Зато
оставшиеся в живых начали вне всяких сроков метать икру и в 2 дня уже без
всякого луча вывели новое поколение и при этом совершенно бесчисленное. В
кабинете ученого началось черт знает что: головастики расползались из
кабинета по всему институту, в террариях и просто на полу, во всех закоулках
завывали хоры, как на болоте. Через неделю ученый почувствовал, что он
шалеет. Институт наполнился запахом эфира и цианистого калия. Разросшееся
болотное поколение наконец удалось перебить ядами, кабинеты проветрить.
Куриная история
В уездном заштатном городке, бывшем Троицке, а ныне Стекловске
Костромской губернии Стекловского уезда, на крылечко домика на бывшей
Соборной, а ныне Персональной улице, вышла повязанная платочком женщина в
сером платье с ситцевыми букетами и зарыдала. Женщина эта рыдала так громко,
что вскорости из домика через улицу в окошко высунулась бабья голова в
пуховом платке и воскликнула:
- Что ты, Степановна, али еще?
- Семнадцатая! - разливаясь в рыданиях, ответила бывшая Дроздова.
- Ахти-х-ти-х, - заскулила и закачала головой баба в платке, - ведь это
что ж такое? Да неужто ж сдохла?
- Да ты глянь, Матрена, - бормотала попадья, всхлипывая громко и тяжко,
- глянь, что с ей!
Действительно: семнадцатая по счету с утра брамапутра, любимая
хохлатка, ходила по двору и ее рвало. "Эр... рр... урл... урл го-го-го", -
выделывала хохлатка и закатывала грустные глаза на солнце так, будто видела
его в последний раз.
В июне 1928 года
Москва светилась, огни танцевали, гасли и вспыхивали. На Театральной
площади вертелись белые фонари автобусов, зеленые огни трамваев. А над
Большим театром гигантский рупор завывал:
- Антикуриные прививки в Лефортовском ветеринарном институте дали
блестящие результаты. Количество... куриных смертей за сегодняшнее число
уменьшилось вдвое...
Затем рупор менял тембр, что-то рычало в нем, над театром вспыхивала и
угасала зеленая струя, и рупор жаловался басом:
- Образована чрезвычайная комиссия по борьбе с куриной чумой в составе
наркомздрава, наркомзема, заведующего животноводством, профессоров Персикова
и Португалова...
Театральный проезд, Неглинный и Лубянка пылали белыми и фиолетовыми
полосами, брызгали лучами, выли сигналами, клубились пылью. Толпы народа
теснились у стен у больших листов объявлений, освещенных резкими красными
рефлекторами:
"Под угрозою тягчайшей ответственности воспрещается употреблять в пищу
куриное мясо и яйца. Все граждане, владеющие яйцами, должны в срочном
порядке сдать их в районные отделения милиции".
Рокк
Неизвестно, точно ли хороши были лефортовские ветеринарные прививки,
умелы ли заградительные самарские отряды, удачны ли крутые меры, принятые по
отношению к скупщикам яиц в Калуге и Воронеже, успешно ли работала
чрезвычайная московская комиссия, но хорошо известно, что через две недели в
смысле кур скоро стало совершенно чисто. Кое-где в двориках уездных городков
валялись куриные сиротливые перья, вызывая слезы на глазах, да в больницах
поправлялись последние из жадных, доканчивая кровавый понос со рвотой.
Профессор Персиков совершенно измучился и заработался в последние три
недели. Куриные события выбили его из колеи и навалили на него двойную
тяжесть. Целыми вечерами ему приходилось работать в заседаниях куриных
комиссий. Работал Персиков без особого жара в куриной области, да оно и
понятно - вся его голова была полна другим - основным и важным - тем, от
чего его оторвала его куриная катастрофа, т. е. от красного луча.
Расстраивая свое и без того надломленное здоровье, урывая часы у сна и еды,
порою не возвращаясь на Пречистенку, а засыпая на клеенчатом диване в
кабинете института, Персиков ночи напролет возился у камеры и микроскопа.
К конце июля гонка несколько стихла. Дела переименованной комиссии
вошли в нормальное русло, и Персиков вернулся к нарушенной работе.
Микроскопы были заряжены новыми препаратами, в камере под лучом зрела со
сказочной быстротой рыбья и лягушачья икра. Из Кенигсберга на аэроплане
привезли специально заказанные стекла, и в последних числах июля, под
наблюдением Иванова, механики соорудили две новые большие камеры, в которых
луч достигал у основания ширины папиросной коробки, а в раструбе - целого
метра. Персиков радостно потер руки и начал готовиться к каким-то
таинственным и сложным опытам. Прежде всего он по телефону сговорился с
народным комиссаром просвещения, а затем Персиков по телефону же вызвал
товарища Птаху-Поросюка, заведующего отделом животноводства при верховной
комиссии. Встретил Персиков со стороны Птахи самое теплое внимание. Дело шло
о большом заказе за границей для профессора Персикова. Птаха сказал, что он
тотчас телеграфирует в Берлин и Нью-Йорк.
x x x
Был очень солнечный августовский день. Он мешал профессору, поэтому
шторы были опущены. Один гибкий на ножке рефлектор бросал пучок острого
света на стеклянный стол, заваленный инструментами и стеклами. Отвалив
спинку винтящегося кресла, Персиков в изнеможении курил и сквозь полосы дыма
смотрел мертвыми от усталости, но довольными глазами в приоткрытую дверь
камеры, где, чуть-чуть подогревая и без того душный и нечистый воздух в
кабинете, тихо лежал красный сноп луча.
В дверь постучали.
- Ну? - спросил Персиков.
Дверь мягко скрипнула, и вошел Панкрат. Он сложил руки по швам и,
бледнея от страха перед божеством, сказал так:
- Там до вас, господин профессор, Рокк пришел.
На пороге появился человек. Персиков скрипнул на винте и уставился в
пришедшего поверх очков через плечо. Персиков был слишком далек от жизни -
он ею не интересовался, но тут даже Персикову бросилась в глаза главная
черта вошедшего человека. Лицо вошедшего произвело на Персикова то же
впечатление, что и на всех, - крайне неприятное впечатление. Маленькие
глазки смотрели на весь мир изумленно и в то же время уверенно, что-то
развязное было в коротких ногах с плоскими ступнями. Лицо иссиня-бритое.
Персиков сразу нахмурился. Он безжалостно похрипел винтом и, глядя на
вошедшего уже не поверх очков, а сквозь них, молвил:
- Вы с бумагой? Где она?
- Я Александр Семенович Рокк и назначен заведующим показательным
совхозом "Красный луч", - пояснил пришлый.
- Ну-с?
- И вот к вам, товарищ, с секретным отношением.
- Покороче!
Пришелец расстегнул борт куртки и высунул приказ, напечатанный на
плотной бумаге. Его он протянул Персикову. А затем без приглашения сел на
винтящийся табурет.
- Не толкните стол, - с ненавистью сказал Персиков.
Пришелец испуганно оглянулся на стол, на дальнем краю которого в сыром
темном отверстии мерцали безжизненно, как изумруды, чьи-то глаза. Холодом
веяло от них. Лишь только Персиков прочитал бумагу, он поднялся с табурета и
бросился к телефону. Через несколько секунд он уже говорил торопливо и в
крайней степени раздражения:
- Простите... Я не могу понять... Как же так? Я... без моего согласья,
совета... Да ведь он черт знает что наделает!..
Тут незнакомец повернулся крайне обиженно на табурете.
- Извиняюсь, - начал он, - я завед...
- Извините, я не могу понять... Я, наконец, категорически протестую. Я
не даю своей санкции на опыты с яйцами... Пока я сам не попробую их...
Кончилось тем, что багровый Персиков с громом повесил трубку и мимо нее
в стену сказал:
- Я умываю руки.
Затем Персиков повернулся к пришельцу и заговорил:
- Извольте... Пов-винуюсь. Не мое дело. Вот-с, пожалуйста. Вот дуговой
шар. От него вы получаете путем передвижения окуляра, - Персиков щелкнул
крышкой камеры, похожей на фотографический аппарат, - пучок, который вы
можете собрать путем передвижения объективов, вот э 1... и зеркало э 2, -
Персиков погасил луч, опять зажег его на полу асбестовой камеры, - а на полу
в луче можете разложить все, что вам нравится, и делать опыты.
История в совхозе
Положительно нет прекраснее времени, нежели зрелый август в Смоленской
хотя бы губернии. Лето 1928 года было, как известно, отличнейшее, с дождями
весной вовремя, с полным жарким солнцем, с отличным урожаем. Яблоки в бывшем
имении Шереметьевых зрели, леса зеленели, желтизной квадратов лежали поля.
Человек-то лучше становится на лоне природы.
Александр Семенович Рокк оживленно сбежал с крыльца с колоннадой, на
коей была прибита вывеска под звездой:
СОВХОЗ "КРАСНЫЙ ЛУЧ" - и прямо к автомобилю-полугрузовичку, привезшему
три черные камеры под охраной. Весь день Александр Семенович хлопотал со
своими помощниками, устанавливая камеры в бывшем зимнем саду - оранжерее
Шереметьевых. К вечеру все было готово. Под стеклянным потолком загорелся
белый матовый шар, на кирпичах устанавливали камеры, и механик, приехавший с
камерами, пощелкав и повертев блестящие винты, зажег на асбестовом полу в
черных ящиках красный, таинственный луч.
Александр Семенович хлопотал, сам влезал на лестницу, проверяя провода.
На следующий день вернулся со станции тот же полугрузовичок и выплюнул три
ящика великолепной гладкой фанеры, кругом оклеенные ярлыками и белыми по
черному фону надписями.
- Осторожно: яйца!!
- Что же так мало прислали? - удивился Александр Семенович, однако
тотчас захлопотался и стал распаковывать яйца. Распаковывание происходило
все в той же оранжерее, и принимали в нем участие: сам Александр Семенович,
его необыкновенной толщины жена - Маня, кривой бывший садовник бывших
Шереметьевых, а ныне служащий в совхозе на универсальной должности сторожа и
уборщица Дуня. Александр Семенович распоряжался, любовно посматривая на
ящики, выглядевшие таким солидным компактным подарком под нежным закатным
светом верхних стекол оранжереи. Александр Семенович, шлепая сандалиями,
суетился возле ящиков.
Яйца оказались упакованными превосходно: под деревянной крышкой был
слой парафиновой бумаги, затем промокательной, затем следовал плотный слой
стружек, затем опилки, и в них замелькали белые головки яиц.
- Заграница, - говорил Александр Семенович, выкладывая яйца на
деревянный стол, - разве это наши мужицкие яйца... Все, вероятно,
брамапутры, черт их возьми! Немецкие... Только не понимаю, чего они грязные,
- говорил задумчиво Александр Семенович... - Маня, ты присматривай. Пускай
дальше выгружают, а я иду на телефон.
Вечером в кабинете Зоологического института затрещал телефон. Профессор
Персиков взъерошил волосы и подошел к аппарату.
- Ну?
- Мыть ли яйца, профессор?
- Что такое? Что? Что вы спрашиваете? - раздражился Персиков. - Откуда
говорят?
- Из Никольского, Смоленской губернии, - ответила трубка.
- Ничего не понимаю. Никакого Никольского не знаю. Кто это?
- Рокк, - сурово сказала трубка.
- Какой Рокк? Ах, да... это вы... так вы что спрашиваете?
- Мыть ли их?.. Прислали из-за границы мне партию курьих яиц...
- Ну?
- ...А они в грязюке в какой-то...
- Что-то вы путаете... Как они могут быть в "грязюке"? Может быть,
немного... помет присох... или что-нибудь еще...
- Так не мыть?
- Конечно, не нужно... Вы что, хотите уже заряжать яйцами камеры?
- Заряжаю. Да. Пока, - цокнула трубка и стихла.
- "Пока", - с ненавистью повторил Персиков приват-доценту Иванову. -
Как вам нравится этот тип, Петр Степанович?
Иванов рассмеялся:
- Это он? Воображаю, что он там напечет из этих яиц.
- Д...д...д... -заговорил Персиков злобно, - вы вообразите, Петр
Степанович, ну, прекрасно, очень возможно, что на дейтероплазму куриного
яйца луч окажет такое же действие, как и на плазму голых. Очень возможно,
что куры у него вылупятся. Но ведь ни вы, ни я не можем сказать, какие это
куры будут... Может быть, они ни к черту негодные куры. Может быть, они
подохнут через два дня. Может быть, их есть нельзя! А разве я поручусь, что
они будут стоять на ногах? Может быть, у них кости ломкие, - Персиков вошел
в азарт и махал ладонью и загибал пальцы.
- А отказаться нельзя было? - спросил Иванов. Персиков побагровел, взял
бумагу и показал ее Иванову. Тот прочел и иронически усмехнулся.
- М-да... - сказал он многозначительно.
- И ведь заметьте... Я своего заказа жду два месяца, и о нем ни слуху,
ни духу. А этому моментально и яйца прислали, и вообще всяческое
содействие...
- Ни черта у него не выйдет, Владимир Ипатьич. И кончится тем, что
вернут вам камеры.
- Да если бы скорее, а то ведь они же мои опыты задерживают.
Дни стояли жаркие до чрезвычайности. Над полями видно было ясно, как
переливался прозрачный, жирный зной. А ночи чудные, обманчивые, зеленые.
Дворец-совхоз, словно молочный, сахарный, светился, в парке тени дрожали, а
пруды стали двуцветными пополам - косяком лунный столб, а половина бездонная
тьма. В пятнах луны можно было свободно читать "Известия", за исключением
шахматного отдела, набранного мелкой нонпарелью.
В 10 часов вечера, когда замолкли звуки в деревне Концовке,
расположенной за совхозом, идиллический пейзаж огласился прелестными звуками
флейты.
Играл на флейте сам заведующий совхозом Александр Семенович Рокк, и
играл, нужно отдать ему справедливость, превосходно.
Концерт над стеклянными водами и рощами и парком уже шел к концу, как
вдруг произошло нечто, которое прервало его раньше времени. Именно в
Концовке собаки, которым по времени уже следовало бы спать, подняли вдруг
невыносимый лай, который постепенно перешел в общий мучительный вой. Вой,
разрастаясь, полетел по полям, и вою вдруг ответил трескучий в миллион
голосов концерт лягушек на прудах. Все это было так жутко, что показалось
даже на мгновенье, будто померкла таинственная колдовская ночь.
Александр Семенович оставил флейту и вышел на веранду:
- Маня. Ты слышишь? Вот проклятые собаки... Чего они, как ты думаешь,
разбесились?
- Откуда я знаю, - ответила Маня, глядя на луну.
- Знаешь, Манечка, пойдем посмотрим на яички, - предложил Александр
Семенович.
- Ей-богу, Александр Семенович, ты совсем помешался со своими яйцами и
курами. Отдохни ты немножко!
- Нет, Манечка, пойдем.
В оранжерее горел яркий шар. Александр Семенович открыл контрольные
стекла, и все стали поглядывать внутрь камер. На белом асбестовом полу
лежали правильными рядами испещренные пятнами ярко-красные яйца, в камерах
было беззвучно... а шар вверху в 15 000 свечей тихо шипел...
- Эх, выведу я цыпляток! - с энтузиазмом говорил Александр Семенович,
заглядывая то сбоку в контрольные прорезы, то сверху, через широкие
вентиляционные отверстия. - Вот увидите... Что? Не выведу?
Следующий день ознаменовался страннейшими и необъяснимыми
происшествиями. Утром, при первом же блеске солнца, рощи, которые
приветствовали обычно светило неумолчным и мощным стрекотанием птиц,
встретили его полным безмолвием. Это было замечено решительно всеми. Словно
перед грозой. Вечер тоже был не без сюрпризов. Если утром умолкли рощи,
показав вполне ясно, как подозрительно неприятна тишина среди деревьев, если
в полдень убрались куда-то воробьи с совхозного двора, то к вечеру умолк
пруд в Шереметьевке. Это было поистине изумительно, ибо всем в окрестностях
на сорок верст было превосходно известно знаменитое стрекотание лягушек. А
теперь они словно вымерли. С пруда не доносилось ни одного голоса, и
беззвучно стояла осока. Александр Семенович окончательно расстроился.
- Это странно, - сказал за обедом Александр Семенович жене, - я не могу
понять, зачем этим птицам понадобилось улетать?
Вечером произошел третий сюрприз - опять завыли собаки в Концовке, и
ведь как! Над лунными полями стоял непрерывный стон, злобные тоскливые
стенания. Вознаградил себя несколько Александр Семенович еще сюрпризом, но
уже приятным, а именно в оранжерее. В камерах начал слышаться беспрерывный
стук в красных яйцах. Токи... токи... токи... токи... стучало то в одном, то
в другом, то в третьем яйце.
Стук в яйцах был триумфальным стуком для Александра Семеновича. Тотчас
были забыты странные происшествия в роще и на пруде.
Наутро Александра Семеновича ожидала неприятность. Охранитель был
крайне сконфужен, руки прикладывал к сердцу, клялся и божился, что не спал,
но ничего не заметил.
- Непонятное дело, - уверял охранитель, - я тут непричинен, товарищ
Рокк.
- Спасибо вам и от души благодарен, - распекал его Александр Семенович.
- Что вы, товарищ, думаете? Вас зачем приставили? Смотреть. Так вы мне и
скажите, куда они делись? Ведь вылупились они? Значит, удрали. Значит, вы
дверь оставили открытой да и ушли себе сами? Чтоб были мне цыплята!
- Некуда мне ходить. Что я, своего дела не знаю? - обиделся наконец
сторож. - Что вы меня попрекаете даром, товарищ Рокк!
- Куды ж они подевались?
- Да я почем знаю, что я, их укараулю разве? Я зачем приставлен?
Смотреть, чтобы камеры никто не упер, я и исполняю свою должность. Вот вам
камеры. А ловить ваших цыплят я не обязан по закону. Кто его знает, какие у
вас цыплята вылупятся, может, их на велосипеде не догонишь!
Александр Семенович несколько осекся, побурчал еще что-то и впал в
состояние изумления. Дело-то на самом деле было странное. В первой камере,
которую зарядили раньше всех, два яйца, помещающиеся у самого основания
луча, оказались взломанными. И одно из них даже откатилось в сторону.
Скорлупа валялась на асбестовом полу, в луче.
- Черт их знает, - бормотал Александр Семенович, - окна заперты, не
через крышу же они улетели!
Он задрал голову и посмотрел туда, где в стеклянном переплете крыши
было несколько широких дыр.
- Что вы, Александр Семенович, - крайне удивилась Дуня, - станут вам
цыплята летать. Они тут где-нибудь... цып... цып... цып... - начала она
кричать и заглядывать в углы оранжереи, где стояли пыльные цветочные вазоны,
какие-то доски и хлам. Но никакие цыплята нигде не отзывались.
Весь состав служащих часа два бегал по двору совхоза, разыскивая
проворных цыплят, и нигде ничего не нашел. День прошел крайне возбужденно.
Караул камер был увеличен еще сторожем, и тому был дан строжайший приказ:
каждые четверть часа заглядывать в окна камер и, чуть что, звать Александра
Семеновича. Охранитель сидел насупившись у дверей, держа винтовку между
колен. Александр Семенович совершенно захлопотался и только во втором часу
дня пообедал. После обеда он поспал часок в прохладной тени на бывшей
оттоманке Шереметьева, напился совхозного сухарного кваса, сходил в
оранжерею и убедился, что теперь там все в полном порядке. Старик сторож
лежал животом на рогоже и, мигая, смотрел в контрольное стекло первой
камеры. Охранитель бодрствовал, не уходя от дверей.
Но были и новости: яйца в третьей камере, заряженные позже всех, начали
как-то причмокивать и цокать, как будто внутри их кто-то всхлипывал.
Александр Семенович посидел немного у камер, но при нем никто не
вылупился, он поднялся с корточек, размялся и заявил, что из усадьбы никуда
не уходит, а только пройдет на пруд выкупаться и чтобы его в случае чего
немедленно вызвали. Он сбегал в спальню, где стояли две узкие пружинные
кровати со скомканным бельем и на полу была навалена груда зеленых яблоков и
горы проса, приготовленного для будущих выводков, вооружился мохнатым
полотенцем, а подумав, захватил с собой и флейту, с тем чтобы на досуге
поиграть над водной гладью. Он бодро выбежал, пересек двор совхоза и по
ивовой аллейке направился к пруду. Бодро шел Рокк, помахивая полотенцем и
держа флейту под мышкой. Небо изливало зной сквозь ивы, и тело ныло и
просилось в воду. По правую руку от Рокка началась заросль лопухов, в
которую он, проходя, плюнул. И тотчас в глубине разлапистой путаницы
послышалось шуршанье, как будто кто-то поволок бревно. Почувствовав
мимолетное неприятное сосание в сердце, Александр Семенович повернул голову
к заросли и посмотрел с удивлением. Пруд уже два дня не отзывался никакими
звуками. Шуршанье смолкло, поверх лопухов мелькнула привлекательная гладь
пруда и серая крыша купаленки. Несколько стрекоз мотнулись перед Александром
Семеновичем. Он уже хотел повернуть к деревянным мосткам, как вдруг шорох в
зелени повторился и к нему присоединилось короткое сипение, как будто
высочилось масло и пар из паровоза. Александр Семенович насторожился и стал
всматриваться в глухую стену сорной заросли.
- Александр Семенович, - прозвучал в этот момент голос жены Рокка, и
белая ее кофточка мелькнула, скрылась и опять мелькнула в малиннике. -
Подожди, я тоже пойду купаться.
Жена спешила к пруду, но Александр Семенович ничего ей не ответил, весь
приковавшись к лопухам. Сероватое и оливковое бревно начало подниматься из
чащи, вырастая на глазах. Какие-то мокрые желтоватые пятна, как показалось
Александру Семеновичу, усеивали бревно. Оно начало вытягиваться, изгибаясь и
шевелясь, и вытянулось так высоко, что перегнало низенькую корявую иву.
Затем верх бревна надломился, немного склонился, и над Александром
Семеновичем оказалось что-то напоминающее по высоте электрический московский
столб. Но только это что-то было раза в три толще столба и гораздо красивее
его благодаря чешуйчатой татуировке. Ничего еще не понимая, но уже холодея,
Александр Семенович глянул отсюда на верх ужасного столба, и сердце в нем на
несколько секунд прекратило бой. Ему показалось, что мороз ударил внезапно в
августовский день, а перед глазами стало так сумеречно, точно он глядел на
солнце сквозь летние штаны.
На верхнем конце бревна оказалась голова. Она была сплющена, заострена
и украшена желтым круглым пятном по оливковому фону. Лишенные век, открытые
ледяные и узкие глаза сидели в крыше головы, и в глазах этих мерцала
совершенно невиданная злоба. Голова сделала такое движение, словно клюнула
воздух, весь столб вобрался в лопухи, и только одни глаза остались и не
мигая смотрели на Александра Семеновича. Тот, покрытый липким потом,
произнес четыре слова, совершенно невероятных и вызванных сводящим с ума
страхом. Настолько уж хороши были эти глаза между листьями.
- Что это за шутки...
Голова вновь взвилась, и стало выходить и туловище. Александр Семенович
поднес флейту к губам, хрипло пискнул и заиграл, ежесекундно задыхаясь,
вальс из "Евгения Онегина". Глаза в зелени тотчас загорелись непримиримой
ненавистью к этой опере.
- Что ты, одурел, что играешь на жаре? - послышался веселый голос Мани,
и где-то, краем глаза, справа уловил Александр Семенович белое пятно.
Затем истошный визг пронизал весь совхоз, разросся и взлетел, а вальс
запрыгал как с перебитой ногой. Голова из зелени рванулась вперед, глаза ее
покинули Александра Семеновича, отпустив его душу на покаяние. Змея
приблизительно в пятнадцать аршин и толщиной в человека, как пружина,
выскочила из лопухов. Туча пыли брызнула с дороги, и вальс закончился. Змея
махнула мимо заведующего совхозом прямо туда, где была белая кофточка на
дороге. Рокк увидел совершенно отчетливо: Маня стала желто-белой и ее
длинные волосы как проволочные поднялись на пол-аршина над головой. Змея на
глазах Рокка, раскрыв на мгновение пасть, из которой вынырнуло что-то
похожее на вилку, ухватила зубами Маню, оседающую в пыль, за плечо, так что
вздернула ее на аршин над землей. Тогда Маня повторила режущий предсмертный
крик. Змея извернулась пятисаженным винтом, хвост ее взмел смерч, и стала
Маню давить. Та больше не издала ни одного звука, и только Рокк слышал, как
лопались ее кости. Высоко над землей взметнулась голова Мани. Затем змея,
вывихнув челюсти, раскрыла пасть и разом надела свою голову на голову Мани и
стала налезать на нее, как перчатка на палец. От змеи во все стороны было
такое жаркое дыхание, что оно коснулось лица Рокка, а хвост чуть не смел его
с дороги в едкой пыли. В смертной тошноте он оторвался наконец от дороги и,
ничего и никого не видя, оглашая окрестности диким ревом, бросился бежать...
Живая каша
Агент Государственного политического управления на станции Дугино Щукин
был очень храбрым человеком, он задумчиво сказал своему товарищу, рыжему
Полайтису:
- Ну что ж, поедем. А? Давай мотоцикл. - Потом помолчал и добавил,
обращаясь к человеку, сидящему на лавке: - Флейту-то положите.
Но седой трясущийся человек на лавке, в помещении дугинского ГПУ,
флейты не положил, а заплакал и замычал. Тогда Щукин и Полайтис поняли, что
флейту нужно вынуть. Пальцы присохли к ней. Щукин, отличавшийся огромной
силой, стал палец за пальцем отгибать и отогнул все. Тогда флейту положили
на стол.
Это было ранним солнечным утром следующего за смертью Мани дня.
- Вы поедете с нами, - сказал Щукин, обращаясь к Александру Семеновичу,
- покажете нам где и что.
Но Рокк в ужасе отстранился от него и руками закрылся, как от страшного
видения.
Щукин стал молчалив и серьезен и немедленно дал в Грачевку какую-то
телеграмму. Третий агент по распоряжению Щукина стал неотступно находиться
при Александре Семеновиче и должен был сопровождать его в Москву. Щукин же с
Полайтисом стали готовиться к экспедиции. Когда солнце начало значительно
припекать, на пригорке, под которым вилась речка Топь, глянул сахарный с
колоннами дворец в зелени. Мертвая тишина стояла вокруг. Мотоциклетка
пробежала по мосту, и Полайтис затрубил в рожок, чтобы вызвать кого-нибудь.
Но никто и нигде не отозвался, за исключением отдаленных остервеневших собак
в Концовке. Мотоцикл, замедляя ход, подошел к воротам с позеленевшими
львами. Запыленные агенты в желтых гетрах соскочили, прицепили цепью с
замком к переплету решетки машину и вошли во двор. Тишина их поразила.
- Эй, кто тут есть! - окликнул Щукин громко. Но никто не отозвался на
его бас. Агенты обошли двор кругом, все более удивляясь. Полайтис хмурился.
Щукин стал посматривать серьезно, все более хмуря светлые брови. Заглянули
через закрытое окно в кухню и увидали, что там никого нет, но весь пол усеян
белыми осколками посуды.
- Знаешь, что-то действительно у них случилось. Я теперь вижу.
Катастрофа, - молвил Полайтис.
По кирпичной дорожке агенты пошли, минуя клумбы, на задний двор,
пересекли его и увидели блещущие стекла оранжереи.
- Погоди-ка, - заметил шепотом Щукин и отстегнул с пояса револьвер.
Полайтис насторожился и снял пулеметик. Странный и очень зычный звук тянулся
в оранжерее и где-то за нею. Похоже было, что где-то шипит паровоз.
Зау-зау... зау-зау... с-с-с-с-с... шипела оранжерея.
- А ну-ка осторожно, - шепнул Щукин, и, стараясь не стучать каблуками,
агенты придвинулись к самым стеклам и заглянули в оранжерею.
Тотчас Полайтис откинулся назад, и лицо его стало бледно. Щукин открыл
рот и застыл с револьвером в руке.
Вся оранжерея жила, как червивая каша. Свиваясь и развиваясь в клубки,
шипя и разворачиваясь, шаря и качая головами, по полу оранжереи ползали
огромные змеи. Битая скорлупа валялась на полу и хрустела под их телами.
Вверху бледно горел огромной силы электрический шар, и от этого вся
внутренность оранжереи освещалась странным кинематографическим светом. На
полу торчали три темных, словно фотографических огромных ящика, два из них,
сдвинутые и покосившиеся, потухли, в третьем горело небольшое
густо-малиновое световое пятно. Змеи всех размеров ползали по проводам,
поднимались по переплетам рам, вылезали через отверстия в крыше. На самом
электрическом шаре висела совершенно черная, пятнистая змея в несколько
аршин, и голова ее качалась у шара, как маятник. Какие-то погремушки звякали
в шипении, из оранжереи тянуло странным гнилостным, словно прудовым,
запахом. И еще смутно разглядели агенты кучи белых яиц, валявшихся в пыльных
углах, и странную гигантскую голенастую птицу, лежащую неподвижно у камер, и
труп в сером у двери рядом с винтовкой.
- Назад! - крикнул Щукин и стал пятиться, левой рукою отдавливая
Полайтиса и поднимая правой рукой револьвер. Он успел выстрелить бесшумно
раз девять, прошипев и выбросив около оранжереи зеленоватую молнию. Звук
страшно усилился, и в ответ на стрельбу Щукина вся оранжерея пришла в
бешеное движение, и плоские головы замелькали во всех дырах. Гром тотчас же
начал скакать по всему совхозу и играть отблесками на стеклах.
Чах-чах-чах-тах - стрелял Полайтис, отступая задом. Странный, четырехлапый
шорох раздался сзади, и Полайтис вдруг страшно крикнул, падая навзничь.
Существо на вывернутых лапах, коричнево-зеленого цвета, с громадной острой
мордой, с гребенчатым хвостом, все похожее на страшных размеров ящерицу,
выкатилось из-за угла сарая и, яростно перекусив ногу Полайтису, сбило его
на землю.
- Щукин... беги, - промычал он, всхлипывая. Щукин выстрелил несколько
раз по направлению оранжереи, и в ней вылетело несколько стекол. Но огромная
пружина, оливковая и гибкая сзади, выскочив из подвального окна,
перескользнула двор, заняв его весь пятисаженным телом, и в мгновение обвила
ноги Щукина. Его швырнуло вниз на землю, и блестящий револьвер отпрыгнул в
сторону. Щукин крикнул мощно, потом задохся, потом кольца скрыли его
совершенно, кроме головы. Кольцо прошло раз по голове, сдирая с нее скальп,
и голова эта треснула. Больше в совхозе не послышалось ни одного выстрела.
Все погасил шипящий, покрывающий звук. И в ответ ему очень далеко по ветру
донесся из Концовки вой, но теперь уже нельзя было разобрать, чей это вой:
собачий или человечий.
Катастрофа
В ночной редакции газеты "Известия" ярко горели шары, и выпускающий
редактор на свинцовом столе верстал вторую полосу с телеграммами "По Союзу
республик". Одна гранка попалась ему на глаза, он посмотрел на нее и
захохотал, созвал вокруг себя корректоров из корректорской и метранпажа и
всем показал эту гранку. На узенькой полоске сырой бумаги было напечатано:
"Грачевка, Смоленской губернии. В уезде появилась курица величиною с
лошадь и лягается, как конь. Вместо хвоста у нее буржуазные дамские перья".
Наборщики захохотали.
- В мое время, - заговорил выпускающий, хихикая жирно, - когда я
работал у Вани Сытина в "Русском слове", допивались до слонов. Это верно. А
теперь, стало быть, до страусов.
Наборщики хохотали.
- Что же, ставить, Иван Вонифатьевич? - спросил метранпаж.
- Да ты что, сдурел? - ответил выпускающий. - Я удивляюсь, как
секретарь пропустил, - просто пьяная телеграмма.
Поэтому "Известия" и вышли на другой день, содержа, как обыкновенно,
массу интересного материала, но без каких бы то ни было намеков на
грачевского страуса. Приват-доцент Иванов, аккуратно читающий "Известия", у
себя в кабинете свернул лист "Известий", зевнул, молвил: ничего интересного,
и стал надевать белый халат. В кабинете же профессора Персикова была
кутерьма. Испуганный Панкрат стоял и держал руки по швам.
- Понял... слушаюсь, - говорил он.
Персиков запечатанный сургучом пакет вручил ему, говоря:
- Поедешь прямо в Отдел животноводства к этому заведующему Птахе и
скажешь ему прямо, что он - свинья. И пакет отдай.
Персиков бушевал.
- Это черт знает что такое, - скулил он, разгуливая по кабинету и
потирая руки в перчатках, - это неслыханное издевательство надо мной и над
зоологией. Эти проклятые куриные яйца везут грудами, а я 2 месяца не могу
добиться необходимого. Словно до Америки далеко!
Он яростно набросился на телефон и стал куда-то звонить. В кабинете у
него было все готово для каких-то таинственных и опаснейших опытов, лежала
полосами нарезанная бумага для заклейки дверей, лежали водолазные шлемы с
отводными трубками и несколько баллонов, блестящих, как ртуть, с этикеткою
"доброхим", "не прикасаться" и рисунком черепа со скрещенными костями.
Понадобилось по меньшей мере три часа, чтоб профессор успокоился и
приступил к мелким работам. Так он и сделал. В институте он работал до
одиннадцати часов вечера и поэтому ни о чем не знал, что творится за
кремовыми стенами. Ни нелепый слух, пролетевший по Москве о каких-то змеях,
ни странная выкрикнутая телеграмма в вечерней газете ему остались
неизвестны.
x x x
Вся Москва встала, и белые листы газеты одели ее, как птицы. Листы
сыпались и шуршали у всех в руках, и у газетчиков к одиннадцати часам дня не
хватило номеров, несмотря на то, что "Известия" выходили тиражом в полтора
миллиона экземпляров. Профессор Персиков выехал с Пречистенки на автобусе и
прибыл в институт. Там его ожидала новость. В вестибюле стояли аккуратно
обшитые металлическими полосами деревянные ящики, в количестве трех штук,
испещренные заграничными наклейками на немецком языке, и над ними
царствовала одна русская меловая надпись: "Осторожно: яйца".
Бурная радость овладела профессором.
- Наконец-то! - вскричал он. - Панкрат, взламывай ящики немедленно и
осторожно, чтобы не побить. Ко мне в кабинет.
Панкрат немедленно исполнил приказание, и через четверть часа в
кабинете профессора, усеянном опилками и обрывками бумаги, забушевал его
голос.
- Да они, что же, издеваются надо мною, что ли, - выл профессор,
потрясая кулаками и вертя в руках яйца, - это какая-то скотина, а не Птаха.
Я не позволю смеяться надо мной. Это что такое, Панкрат?
- Яйца, - отвечал Панкрат горестно.
- Куриные, понимаешь, куриные, черт бы их задрал. На какого дьявола они
мне нужны? Пусть посылают их этому негодяю в его совхоз.
Персиков бросился в угол к телефону, но не успел позвонить.
- Владимир Ипатьич! Владимир Ипатьич! - загремел в коридоре института
голос Иванова.
Персиков оторвался от телефона, и Панкрат стрельнул в сторону, давая
дорогу приват-доценту. Тот вбежал в кабинет вопреки своему джентльменскому
обычаю, не снимая серой шляпы, сидящей на затылке, и с газетным листом в
руках.
- Вы знаете, Владимир Ипатьич, что случилось? - выкрикивал он и
взмахнул перед лицом Персикова листом с надписью: "Экстренное приложение",
посредине которого красовался яркий цветной рисунок.
- Нет, вы слушайте, что они сделали, - в ответ закричал, не слушая,
Персиков, - они меня вздумали удивить куриными яйцами. Этот Птаха -
форменный идиот, посмотрите!
Иванов совершенно ошалел. Он в ужасе уставился на вскрытые ящики, потом
на лист, затем глаза его почти выпрыгнули с лица.
- Так вот что, - задыхаясь, забормотал он, - теперь я понимаю... Нет,
Владимир Ипатьич, вы только гляньте. - Он мгновенно развернул лист и
дрожащими пальцами указал Персикову на цветное изображение. На нем, как
страшный пожарный шланг, извивалась оливковая в желтых пятнах змея, в
странной смазанной зелени. Она была снята сверху, с легонькой летательной
машины, осторожно скользнувшей над землей. - Кто это, по-вашему, Владимир
Ипатьич?
Персиков сдвинул очки на лоб, потом передвинул их на глаза, всмотрелся
в рисунок и сказал в крайнем удивлении:
- Что за черт. Это... да это анаконда, водяной удав... Иванов сбросил
шляпу, опустился на стул и сказал, выстукивая каждое слово кулаком по столу:
- Владимир Ипатьич, это анаконда из Смоленской губернии. Что-то
чудовищное. Вы понимаете, этот негодяй вывел змей вместо кур, и, вы поймите,
они дали такую же самую феноменальную кладку, как лягушки!
- Что такое? - ответил Персиков, и лицо его сделалось бурым. - Вы
шутите, Петр Степанович... Откуда?
Иванов онемел на мгновение, потом получил дар слова и, тыча пальцем в
открытый ящик, где сверкали беленькие головки в желтых опилках, сказал:
- Вот откуда.
- Что-о? - завыл Персиков, начиная соображать. Иванов совершенно
уверенно взмахнул двумя сжатыми кулаками и закричал:
- Будьте покойны. Они ваш заказ на змеиные и страусовые яйца переслали
в совхоз, а куриные вам по ошибке.
- Боже мой... боже мой, - повторил Персиков и, зеленея лицом, стал
садиться на винтящийся табурет.
Панкрат совершенно одурел у двери, побледнел и онемел. Иванов вскочил,
схватил лист и, подчеркивая острым ногтем строчку, закричал в уши
профессору:
- Ну, теперь они будут иметь веселую историю!.. Что теперь будет, я
решительно не представляю. Владимир Ипатьич, вы гляньте. - И он завопил
вслух, вычитывая первое попавшееся место со скомканного листа: - Змеи идут
стаями в направлении Можайска... откладывая неимоверное количество яиц. Яйца
были замечены в Духовском уезде... Появились крокодилы и страусы. Части
особого назначения... и отряды государственного управления прекратили панику
в Вязьме после того, как зажгли пригородный лес, остановивший движение
гадов...
Персиков, разноцветный, иссиня-бледный, с сумасшедшими глазами,
поднялся с табурета и, задыхаясь, начал кричать:
- Анаконда... анаконда... водяной удав! - Он сорвал одним взмахом
галстук, оборвал пуговицы на сорочке, побагровел страшным параличным цветом
и, шатаясь, с совершенно тупыми стеклянными глазами, ринулся куда-то вон.
Бой и смерть
Пылала бешеная электрическая ночь в Москве. Горели все огни, и в
квартирах не было места, где бы не сияли лампы со сброшенными абажурами. Ни
в одной квартире Москвы, насчитывающей 4 миллиона населения, не спал ни один
человек, кроме неосмысленных детей. В квартирах ели и пили как попало, в
квартирах что-то выкрикивали, и поминутно искаженные лица выглядывали в окна
во всех этажах, устремляя взоры в небо, во всех направлениях изрезанное
прожекторами. На небе то и дело вспыхивали белые огни, отбрасывали тающие
бледные конусы на Москву и исчезали, и гасли. Небо беспрерывно гудело очень
низким аэропланным гулом.
Под утро по совершенно бессонной Москве, не потушившей ни одного огня,
вверх по Тверской, сметая все встречное, что жалось в подъезды и витрины,
выдавливая стекла, прошла многотысячная, стрекочущая копытами по торцам,
змея конной армии. Малиновые башлыки мотались концами на серых спинах, и
кончики пик кололи небо. Толпа, метущаяся и воющая, как будто ожила сразу,
увидав ломящиеся вперед, рассекающие расплеснутое зарево безумия шеренги. То
и дело прерывая шеренги конных с открытыми лицами, шли на конях же странные
фигуры, в странных чадрах, с отводными за спину трубками и с баллонами на
ремнях за спиной. За ними шли громадные цистерны-автомобили с длиннейшими
рукавами и шлангами, точно на пожарных повозках, и тяжелые, раздавливающие
торцы, наглухо закрытые и светящиеся узенькими бойницами танки на гусеничных
лапах. Прерывались шеренги конных, и шли автомобили, зашитые наглухо в серую
броню, с теми же трубками, торчащими наружу, и белыми нарисованными черепами
на боках с надписью: "газ", "доброхим".
x x x
Институт был скупо освещен. События до него долетали только отдельными
смутными и глухими отзвуками. Раз под огненными часами близ Манежа грохнул
веером залп, это расстреляли мародеров, пытавшихся ограбить квартиру на
Волхонке. Машинного движения на улице здесь было мало, оно все сбивалось к
вокзалам. В кабинете профессора, где тускло горела одна лампа, отбрасывая
пучок света на стол, Персиков сидел, положив голову на руки, и молчал.
Слоистый дым веял вокруг него. Луч в ящике погас. В террариях лягушки
молчали, потому что уже спали. Профессор не работал и не читал. В стороне,
под левым его локтем, лежал вечерний выпуск телеграмм на узкой полосе,
сообщавший, что Смоленск горит весь и что артиллерия обстреливает можайский
лес по квадратам, громя залежи крокодильих яиц, разложенных во всех сырых
оврагах. Сообщалось, что эскадрилья аэропланов под Вязьмою действовала
весьма удачно, залив газом почти весь уезд, но что жертвы человеческие в
этих пространствах неисчислимы из-за того, что население, вместо того чтобы
покидать уезды в порядке правильной эвакуации, благодаря панике металось
разрозненными группами на свой риск и страх, кидаясь куда глаза глядят.
Сообщалось, что отдельная кавказская кавалерийская дивизия в можайском
направлении блистательно выиграла бой со страусовыми стаями, перерубив их
всех и уничтожив громадные кладки страусовых яиц.
Ничего этого профессор не читал, смотрел остекленевшими глазами перед
собой и курил. Кроме него только два человека были в институте - Панкрат и
то и дело заливающаяся слезами экономка Марья Степановна, бессонная уже
третью ночь, которую она проводила в кабинете профессора, ни за что не
желающего покинуть свой единственный потухший ящик. Институт молчал, и все
произошло внезапно.
С тротуара вдруг послышались ненавистные звонкие крики, так что Марья
Степановна вскочила и взвизгнула. На улице замелькали огни фонарей, и
отозвался голос Панкрата в вестибюле. Страшно загремели кованые двери
института, стены затряслись. Затем лопнул сплошной зеркальный слой в
соседнем кабинете. Зазвенело и высыпалось стекло в кабинете профессора, и
серый булыжник прыгнул в окно, развалив стеклянный стол. Лягушки шарахнулись
в террариях и подняли вопль. Заметалась, завизжала Марья Степановна,
бросилась к профессору, хватая его за руки и крича: - Убегайте, Владимир
Ипатьич, убегайте. - Тот поднялся с винтящегося стула, выпрямился и, сложив
палец крючком, ответил:
- Никуда я не пойду, - проговорил он, - это просто глупость, - они
мечутся, как сумасшедшие... Ну, а если вся Москва сошла с ума, то куда же я
уйду? И, пожалуйста, перестаньте кричать. При чем здесь я? Панкрат! - позвал
он и нажал кнопку.
Вероятно, он хотел, чтоб Панкрат прекратил эту суету, которой он вообще
никогда не любил. Но Панкрат ничего уже не мог поделать. Грохот кончился
тем, что двери института растворились и издалека донеслись хлопушечки
выстрелов, а потом весь каменный институт загрохотал бегом, выкриками, боем
стекла. Марья Степановна вцепилась в рукав Персикова и начала его тащить
куда-то, он отбился от нее, вытянулся во весь рост и, как был в белом
халате, вышел в коридор.
- Ну? - спросил он.
Двери распахнулись, и первое, что появилось в дверях, это спина
военного с малиновым шевроном и звездой на левом рукаве. Он отступал из
двери, в которую напирала яростная толпа, спиной и стрелял из револьвера.
Потом он бросился бежать мимо Персикова, крикнув ему:
- Профессор, спасайтесь, я больше ничего не могу сделать.
Его словам ответил визг Марьи Степановны. Военный проскочил мимо
Персикова, стоящего как белое изваяние, и исчез во тьме извилистых коридоров
в противоположном конце. Люди вылетели из дверей, завывая:
- Бей его! Убивай...
- Мирового злодея!
- Ты распустил гадов!
Искаженные лица, разорванные платья запрыгали в коридорах, и кто-то
выстрелил. Замелькали палки. Персиков немного отступил назад, прикрыл дверь,
ведущую в кабинет, где в ужасе на полу на коленях стояла Марья Степановна,
распростер руки, как распятый... он не хотел пустить толпу и закричал в
раздражении:
- Это форменное сумасшествие... вы совершенно дикие звери. Что вам
нужно? - Завыл: - Вон отсюда! - и закончил фразу резким, всем знакомым
выкриком:
- Панкрат, гони их!
Но Панкрат никого уже не мог выгнать. Панкрат с разбитой головой,
истоптанный и рваный в клочья, лежал недвижимо в вестибюле, и новые и новые
толпы рвались мимо него, не обращая внимания на стрельбу милиции с улицы.
Низкий человек на обезьяньих ногах, в разорванной манишке, сбившейся на
сторону, опередил других, дорвался до Персикова и страшным ударом палки
раскроил ему голову. Персиков качнулся, стал падать на бок, и последним его
словом было слово:
- Панкрат... Панкрат...
Морозный бог на машине
В ночь с 19 на 20 августа 1928 года упал не слыханный никем из
старожилов никогда еще не отмеченный мороз. Он пришел и продержался двое
суток, достигнув 18 градусов. Остервеневшая Москва заперла все окна, все
двери. Только к концу третьих суток поняло население, что мороз спас столицу
и те безграничные пространства, которыми она владела и на которые упала
страшная беда 28 года. Конная армия под Можайском, потерявшая три четверти
своего состава, начала изнемогать, и газовые эскадрильи не могли остановить
движения мерзких пресмыкающихся, полукольцом заходивших с запада, юго-запада
и юга по направлению к Москве.
Их задушил мороз. Двух суток по 18 градусов не выдержали омерзительные
стаи, и в 20 числах августа, когда мороз исчез, биться больше было не с кем.
Беда кончилась. Леса, поля, необозримые болота были еще завалены
разноцветными яйцами, покрытыми порою странным, нездешним невиданным
рисунком, который безвестно пропавший Рокк принимал за грязюку, но эти яйца
были совершенно безвредны. Они были мертвы, зародыши в них прикончены.
Были долгие эпидемии, были долго повальные болезни от трупов гадов и
людей, и долго еще ходила армия, но уже не снабженная газами, а саперными
принадлежностями, керосиновыми цистернами и шлангами, очищая землю.
Очистила, и все кончилось к весне 29 года.
А весною 29 года опять затанцевала, загорелась огнями Москва, и опять
по-прежнему шаркало движение механических экипажей, и висел, как на ниточке,
лунный серп, и на месте сгоревшего в августе 28 года двухэтажного института
выстроили новый зоологический дворец, и им заведовал приват-доцент Иванов,
но Персикова уже не было.
О луче и катастрофе 28 года еще долго говорил и писал весь мир, но
потом имя профессора Владимира Ипатьевича Персикова оделось туманом и
погасло, как погас и самый открытый им в апрельскую ночь красный луч. Луч же
этот вновь получить не удалось. Первую камеру уничтожила разъяренная толпа в
ночь убийства Персикова. Три камеры сгорели в Никольском совхозе "Красный
луч" при первом бое эскадрильи с гадами, и восстановить их не удалось.
Михаил Афанасьевич Булгаков.
Письмо правительству СССР
Новый мир, 1987, N8.
Оригинал здесь - Чернильница http://www.kulichki.com/inkwell/
Письмо Правительству СССР
Михаила Афанасьевича Булгакова
(Москва, Пироговская, 35-а, кв. 6)
Я обращаюсь к Правительству СССР со следующим письмом:
После того, как все мои произведения были запрещены, среди многих
граждан, которым я известен как писатель, стали раздаваться голоса, подающие
мне один и тот же совет.
Сочинить "коммунистическую пьесу" (в кавычках я привожу цитаты), а
кроме того, обратиться к Правительству СССР с покаянным письмом, содержащим
в себе отказ от прежних моих взглядов, высказанных мною в литературных
произведениях, и уверения в том, что отныне я буду работать, как преданный
идее коммунизма писатель-попутчик.
Цель: спастись от гонений, нищеты и неизбежной гибели в финале.
Этого совета я не послушался. Навряд ли мне удалось бы предстать перед
Правительством СССР в выгодном свете, написав лживое письмо, представляющее
собой неопрятный и к тому же наивный политический курбет. Попыток же
сочинить коммунистическую пьесу я даже не производил, зная заведомо, что
такая пьеса у меня не выйдет.
Созревшее во мне желание прекратить мои писательские мучения заставляет
меня обратиться к Правительству СССР с письмом правдивым.
Произведя анализ моих альбомов вырезок, я обнаружил в прессе СССР за
десять лет моей литературной работы 301 отзыв обо мне. Из них: похвальных -
было 3, враждебно-ругательных - 298.
Последние 298 представляют собой зеркальное отражение моей писательской
жизни.
Героя моей пьесы "Дни Турбиных" Алексея Турбина печатно встихах
называли "сукиным сыном", а автора пьесы рекомендовали как "одержимого
собачьей старостью". Обо мне писали как о "литературном уборщике",
подбирающем объедки после того, как "наблевала дюжина гостей".
Писали так:
"...Мишка Булгаков, кум мой, тоже, извините за выражение, писатель, в
залежалом мусоре шарит... Что это, спрашиваю, братишечка, мурло у тебя... Я
человек деликатный, возьми да и хрястни его тазом по затылку... Обывателю мы
без Турбиных, вроде как бюстгалтер собаке без нужды... Нашелся, сукин сын.
Нашелся Турбин, чтоб ему ни сборов, ни успеха... " ("Жизнь искусства",
N44-1927г. ).
Писали "о Булгакове, который чем был, тем и останется, новобуржуазным
отродьем, брызжущим отравленной, но бессильной слюной на рабочий класс и его
коммунистические идеалы" ("Комс. правда", 14/X-1926г. ).
Сообщали, что мне нравится "атмосфера собачьей свадьбы вокруг
какой-нибудь рыжей жены приятеля" (А. Луначарский, "Известия, 8/X-1926г. ) и
что от моей пьесы "Дни Турбиных "идет "вонь" (стенограмма совещания при
Агитпропе в мае 1927г. ), и так далее, и так далее...
Спешу сообщить, что цитирую я не с тем, чтобы жаловаться на критику или
вступать в какую бы то ни было полемику. Моя цель - гораздо серьезнее.
Я не доказываю с документами в руках, что вся пресса СССР, а с нею
вместе и все учреждения, которым поручен контроль репертуара, в течение всех
лет моей литературной работы единодушно и с необыкновенной яростью
доказывали, что произведения Михаила Булгакова в СССР не могут существовать.
И я заявляю, что пресса СССР совершенно права.
Отправной точкой этого письма для меня послужит мой памфлет "Багровый
остров".
Вся критика СССР, без исключений, встретила эту пьесу заявлением, что
она "бездарна, беззуба, убога" и что она представляет "пасквиль на
революцию".
Единодушие было полное, но нарушено оно было внезапно исовершенно
удивительно.
В N22 "Реперт. Бюл. " (1928г.) появилась рецензия П. Новицкого, в
которой было сообщено, что "Багровый остров" - "интересная и остроумная
пародия", в которой "встает зловещая тень Великого Инквизитора, подавляющего
художественное творчество, культивирующего рабские подхалимски-нелепые
драматургические штампы, стирающего личность актера и писателя", что в
"Багровом острове" идет речь о "зловещей мрачной силе, воспитывающей илотов,
подхалимов и панегиристов... ". Сказано было, что "если такая мрачная сила
существует, негодование и злое остроумие прославленного драматурга
оправдано".
Позволительно спросить - где истина?
Что же такое, в конце концов, "Багровый остров" - "убогая, бездарная
пьеса" или это "остроумный памфлет"?
Истина заключается в рецензии Новицкого. Я не берусь судить, насколько
моя пьеса остроумна, но я сознаюсь в том, что в пьесе действительно встает
зловещая тень и это тень Главного Репертуарного Комитета. Это он воспитывает
илотов, панегиристов и запуганных "услужающих". Это он убивает творческую
мысль. Он губит советскую драматургию и погубит ее.
Я не шепотом в углу выражал эти мысли. Я заключил их в драматургический
памфлет и поставил этот памфлет на сцене. Советская пресса, заступаясь за
Главрепертком, написала, что "Багровый остров" - пасквиль на революцию. Это
несерьезный лепет. Пасквиля на революцию в пьесе нет по многим причинам, из
которых, за недостатком места, я укажу одну: пасквиль на революцию,
вследствие чрезвычайной грандиозности ее, написать невозможно. Памфлет не
есть пасквиль, а Главрепертком - не революция.
Но когда германская печать пишет, что "Багровый остров" - это "первый в
СССР призыв к свободе печати" ("Молодая гвардия" N1 - 1929 г., - она пишет
правду. Я в этом сознаюсь. Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при
какой бы власти она нисуществовала, - мой писательский долг, так же, как и
призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что,
если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он
уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода.
Вот одна из черт моего творчества и ее одной совершенно достаточно,
чтобы мои произведения не существовали в СССР. Но с первой чертой в связи
все остальные, выступающие в моих сатирических повестях: черные и
мистические краски (я - мистический писатель), в которых изображены
бесчисленные уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык, глубокий
скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей
отсталой стране, и противупоставление ему излюбленной и Великой Эволюции, а
самое главное - изображение страшных черт моего народа, тех черт, которые
задолго до революции вызывали глубочайшие страдания моего учителя М. Е.
Салтыкова-Щедрина.
Нечего и говорить, что пресса СССР и не подумала серьезно отметить все
это, занятая малоубедительными сообщениями о том, что в сатире М. Булгакова
- "клевета".
Один лишь раз, в начале моей известности, было замечено с оттенком как
бы высокомерного удивления:
"М. Булгаков хочет стать сатириком нашей эпохи" ("Книгоша", N6-1925г.
).
Увы, глагол "хотеть" напрасно взят в настоящем времени. Его надлежит
перевести в плюсквамперфектум: М. Булгаков стал сатириком как раз в то
время, когда никакая настоящая (проникающая в запретные зоны) сатира в СССР
абсолютно немыслима.
Не мне выпала честь выразить эту криминальную мысль в печати. Она
выражена с совершенной ясностью в статье В. Блюма (N6 "Лит. газ."), и смысл
этой статьи блестяще и точно укладывается в одну формулу:
всякий сатирик в СССР посягает на советский строй.
Мыслим ли я в СССР?
И, наконец, последние мои черты в погубленных пьесах -"Дни Турбиных",
"Бег" и в романе "Белая гвардия": упорное изображение русской интеллигенции
как лучшего слоя в нашей стране. В частности, изображение
интеллигентско-дворянской семьи, волею непреложной судьбы брошенной в годы
гражданской войны в лагерь белой гвардии, в традициях "Войны и мира". Такое
изображение вполне естественно для писателя, кровно связанного с
интеллигенцией.
Но такого рода изображения приводят к тому, что автор их в СССР,
наравне со своими героями, получает - несмотря на свои великие усилия стать
бесстрастно над красными и белыми - аттестат белогвардейца-врага, а получив
его, как всякий понимает, может считать себя конченным человеком в СССР.
Мой литературный портрет закончен, и он же есть политический портрет. Я
не могу сказать, какой глубины криминал можно отыскать в нем, но я прошу об
одном: за пределами его не искать ничего. Он исполнен совершенно
добросовестно.
Ныне я уничтожен.
Уничтожение это было встречено советской общественностью с полной
радостью и названо "достижением".
Р. Пикель, отмечая мое уничтожение ("Изв.", 15/IX-1929г.), высказал
либеральную мысль:
"Мы не хотим этим сказать, что имя Булгакова вычеркнуто из списка
советских драматургов".
И обнадежил зарезанного писателя словами, что "речь идет о его прошлых
драматургических произведениях".
Однако жизнь, в лице Главреперткома, доказала, что либерализм Р. Пикеля
ни на чем не основан.
18 марта 1930 года я получил из Главреперткома бумагу, лаконически
сообщающую, что не прошлая, а новая моя пьеса "Кабала святош" ("Мольер") К
ПРЕДСТАВЛЕНИЮ НЕ РАЗРЕШЕНА.
Скажу коротко: под двумя строчками казенной бумаги погребены - работа в
книгохранилищах, моя фантазия, пьеса, получившая от квалифицированных
театральных специалистов бесчисленные отзывы - блестящая пьеса.
Р. Пикель заблуждается. Погибли не только мои прошлые произведения, но
и настоящие, и все будущие. И лично я, своими руками бросил в печку черновик
романа о дьяволе, черновик комедии и начало второго романа "Театр".
Все мои вещи безнадежны.
Я прошу Советское Правительство принять во внимание, что я не
политический деятель, а литератор, и что всю мою продукцию я отдал советской
сцене.
Я прошу обратить внимание на следующие два отзыва обо мне в советской
прессе.
Оба они исходят от непримиримых врагов моих произведений и поэтому они
очень ценны.
В 1925 году было написано:
"Появляется писатель, не рядящийся даже в попутнические цвета" (Л.
Авербах, "Изв.", 20/IX-1925г.).
А в 1929 году:
"Талант его столь же очевиден, как и социальная реакционность его
творчества" (Р. Пикель, "Изв.", 15/IX-1929г.).
Я прошу принять во внимание, что невозможность писать для меня
равносильна погребению заживо.
Я ПРОШУ ПРАВИТЕЛЬСТВО СССР ПРИКАЗАТЬ МНЕ В СРОЧНОМ ПОРЯДКЕ ПОКИНУТЬ
ПРЕДЕЛЫ СССР В СОПРОВОЖДЕНИИ МОЕЙ ЖЕНЫ ЛЮБОВИ ЕВГЕНЬЕВНЫ БУЛГАКОВОЙ.
Я обращаюсь к гуманности советской власти и прошу меня, писателя,
который не может быть полезен у себя, в отечестве, великодушно отпустить на
свободу.
Если же и то, что я написал, неубедительно, и меня обрекут нап
ожизненное молчание в СССР, я прошу Советское Правительство дать мне работу
по специальности и командировать меня в театр на работу в качестве штатного
режиссера.
Я именно и точно и подчеркнуто прошу о категорическом приказе о
командировании, потому что все мои попытки найти работу в той единственной
области, где я могу быть полезен СССР как исключительно квалифицированный
специалист, потерпели полное фиаско. Мое имя сделано настолько одиозным, что
предложения работы с моей стороны встретили испуг, несмотря на то, что в
Москве громадному количеству актеров и режиссеров, а с ними и директорам
театров, отлично известно мое виртуозное знание сцены.
Я предлагаю СССР совершенно честного, без всякой тени вредительства,
специалиста режиссера и автора, который берется добросовестно ставить любую
пьесу, начиная с шекспировских пьес о вплоть до сегодняшнего дня.
Я прошу о назначении меня лаборантом-режиссером в 1-й Художественный
Театр - в лучшую школу, возглавляемую мастерами К. С. Станиславским и В. И.
Немировичем-Данченко.
Если меня не назначат режиссером, я прошусь на штатную должность
статиста. Если и статистом нельзя - я прошусь надолжность рабочего сцены.
Если же и это невозможно, я прошу Советское Правительство поступить со
мной как оно найдет нужным, но как-нибудь поступить, потому что у меня,
драматурга, написавшего 5 пьес, известного в СССР и за границей, налицо, в
данный момент, - нищета, улица и гибель.
Москва,
28 марта 1930 года
Михаил Булгаков.
Необычайное происшествие, или Ревизор (по Гоголю)
Собрание сочинений в десяти томах. Том 7. М., "Голос", 1999.
OCR Бычков М.Н.
Сценарий
НДП {НДП - надпись. В соавторстве с режиссером М. С. Каростииым. -
Ред.}. Уездный город, находящийся не то чтобы далеко от Пензы, но и не
совсем близко к Саратову, где-то у неведомой черты границы этих двух славных
губерний, весной в 1831 году медленно пробуждался от сна к своим делам
безрадостным, пробуждался скорее по привычке.
Испокон веков, по ним хоть часы проверяй, проходило, зевая, купечество
к своим лабазам и торговым рядам. Опасливо осматривали замки неестественной
величины, и, когда их отпирали, замки издавали давно утерянную мелодию "Коль
славен наш господь..." на все лады...
НДП. И так начиналось каждое утро.
Первыми сколько-нибудь замечательными людьми в уездном городе
оказываются помещики Петры Ивановичи Бобчинский и Добчинский. Оба низенькие,
коротенькие, очень любопытные, оба с небольшими брюшками. Дома их до
уморительности одинаковы, очевидно, построенные одним мастером, стоят
рядышком на живописной улице. Домики, как две капли воды, похожи на своих
хозяев, и кажется, вот они сейчас замахают ставнями и начнут наперебой друг
перед другом хвастать городскими новостями. Петры Ивановичи вышли каждый на
свое крылечко, увидели друг друга, обрадовались, вежливо раскланялись и оба
враз сказали:
- Здравствуйте, Петр Иванович...
И прежде чем отправиться в город по новости, как ходят по грибы, Петры
Ивановичи сразу же и заспорили. Добчинскому очень хотелось идти в левую
сторону города, но именно в эту же сторону намеревался побежать и
Бобчинский, который сразу начал наскакивать на своего приятеля и засыпать
его убедительными словами:
- Нет, нет, нет, Петр Иванович, сегодня левая сторона города моя, а
правая ваша, и новостей сегодня в правой стороне города, ей-ей, больше, чем
в левой, вы уж, пожалуйста, не спорьте, Петр Иванович...
И приятели разбежались - Добчинский направо и Бобчинский налево.
Когда их проворные, маленькие фигурки скрылись из виду, прямо через
улицу, как бы для контраста, торопилась огромная фигура судьи, в ногах
которого путались два лающих пса, сдерживаемых массивными цепями.
Смотритель богоугодных заведений Земляника, фигурой поменьше судьи и
меньше опутанный дикорастущими волосами, заслышав собачий лай, высунулся в
окно своего дома и равнодушно извещал свою жену о том, что:
- Опять судья Ляпкин-Тяпкии со своими кобелями идет к юбкам жены
помещика Добчинского...
Дрбчинский, спрятавшись за выступ стены, следил за своим смертельным
ворогом, и, когда судья юркнул в калитку, Петр Иванович, терзаемый ревнивым
чувством, побежал к своему дому, наткнулся на псов, привязанных судьей у
калитки. Собаки, завидев Петра Ивановича, начали лаять и бросаться на него с
такой силой, что сорвись железное кольцо - и от Петра Ивановича не останется
и звания.
Добчинский боялся судейских собак, как огня палящего. Он поворотил от
родной кровли и грустный пошел "по новости".
День Бобчинского тоже начался с неудач. Бойкость его пропала. Он
остановился у пожарной каланчи, оглядывая беспросветно скучную улицу, точно
вымершую. И, когда мимо него проходил единственный живой человек -
почтальон, Бобчинский скорее по привычке, без всякой страсти заглянул в
сумку почтаря, но в следующую минуту цель уже была найдена.
Любопытство озарило лицо Петра Ивановича изнутри. Он увязался за
почтарем, ловко заглянул сбоку, "потом забежал с другой стороны и увидел
письмо, адресованное городничему - Сквозник-Дмухановскому.
Хитренный служитель почты на уговоры не сдавался, и только когда у него
в ладони звякнули медные деньги, переданные Петром Ивановичем, - эта
маленькая лепта, первая взятка в фильме, - почтарь отдал письмо, и Петра
Ивановича подхватило по улицам, словно у него образовались крылья.
НДП. Городничий Антон Антонович Сквозник-Дмухановский.
Городничий, уже постаревший на службе и очень неглупый по-своему
человек, черты лица грубые и жесткие, как у всякого, начавшего тяжелую
службу с нижнего чина, сидел еще не одетый, заспанный, видно, только что
встал и, несмотря на это, сильно расстроенный.
В руках у него большая книга в кожаном переплете, с огромными
серебряными застежками. Это может быть "Свод законов Российской империи" или
Библия, но при ближайшем рассмотрении она оборачивается 'сонником -
толкователем снов.
Антон Антонович пробегал страницу за страницей, наконец, нашел то, что
было нужно, и начал про себя.
НДП. Паче страшно видеть во сне крыс, к явной неприятности по
должности.
Городничий жуликовато прищурился, как бы говоря: Хотел бы я знать,
какая такая неприятность может угрожать мне, Сквозник-Дмухановскому".
Бобчинский влетел в покой сильного мира сего и сразу преобразился.
Серьезность, насколько она была присуща Петру Ивановичу, отобразилась на его
лице, когда он вручал городничему письмо с печатями. Городничий медленно
распечатал письмо.
Любопытство - этот один из человеческих пороков, коим Петр Иванович
Бобчинский страдал в излишестве, сразу забрало его. Глаза Петра Ивановича
заблестели, как у игрока, увидевшего большую ставку.
Городничий читал письмо про себя.
НДП. Любезный друг, кум и благодетель, спешу уведомить тебя, что
приехал чиновник из Петербурга с предписанием осмотреть всю губернию и
особенно наш уезд.
Бобчинский, как по раскрытой книге, читал на лице городничего, что:
"Есть очень важные новости".
НДП. ...Я советую тебе взять предосторожность и удержаться на время от
прибыточной стрижки, ибо он может приехать во всякий час, если уж только не
приехал и не живет где-нибудь инкогнито (слово "инкогнито" подчеркнуто два
раза).
Антон Антонович глазам своим не верил. Вытер лоб и углубился в чтение
вторично.
И вот, по мере того как он читал во второй раз, на письме зародилась
движущаяся точка, сначала совсем маленькая, еле приметная, а потом все
увеличивающаяся и увеличивающаяся, она наконец обозначилась тройкой лошадей,
а вон и тарантас уже виден, и седоки сидят в тарантасе. Точка и впрямь
обернулась тройкой и еще пуще понеслась по белому полю письма между строчек,
словно по накатанной дороге. Бубенцы ее усиливались, бег ускорялся, она,
подгоняемая гиканьем лихого молодца кучера, с песней, со свистом проносилась
мимо запятых, точек и вдруг с размаху поворотила и, все увеличиваясь в своей
стремительности, прогромыхала вниз, по последним строчкам чмыховского
письма, вырвалась на расейскую дорогу, коими исхлестана наша с страна, и
понеслась...
НДП. Ревизор есть чиновник, облеченный всей полнотой царской власти. Он
может раздуть муху в слона. Но он также легко способен слона обернуть мухой.
На тройке с жандармом едет личность, одетая в партикулярное платье, но,
судя по тому, с каким мастерством личность тычет кулаком в шею кучеру, и по
присутствию сбоку жандарма, можно без ошибки сказать, что этот инкогнито -
большой чиновник или военный чин.
Кучер хлестал лошадей, тройка пласталась, оставляя за собой длиннейший
шлейф пыли.
Городничий Антон Антонович Сквозник-Дмухановский растерялся:
- Я как будто предчувствовал: сегодня мне всю ночь снились какие-то две
необыкновенные крысы. Черные, неестественной величины! Пришли, понюхали - и
пошли прочь.
Вот когда Бобчинскому фортуна повернулась приветливым ликом. Он со
взбрыкиванием выскочил с крыльца городничего и так проворно побежал, что
будочник, стоявший на часах у дома городничего, даже сплюнул, там ему не
понравилось проворство Петра Ивановича.
И вслед за Бобчинским мимо опешившего будочника примчался, грохоча
сапогами, полицейский Держиморда.
Бобчинский на наших глазах обежал два дома и, не заставши никого,
побежал дальше.
А Держиморда вертелся у дома помещика Добчинского, стараясь шпажонкой
отбиться от судейских псов.
Всклокоченная голова судьи выглянула в окно, полицейский подбежал,
что-то шепнул и скрылся.
Застегивая верхнее платье, судья открыл калитку и, влекомый своими
псами, побежал к городничему.
А на углу, там, где продаются пирожки, бежавший Бобчинский столкнулся с
Добчинским.
За дальностью расстояния не слышно, что говорит Бобчинский, но, судя по
его жестам, которые рождались, вскидывались, друг друга перегоняли, можно
были догадаться, ради чего на этом свете живет Петр Иванович Бобчинский, а
судя по огорченному лицу Петра Ивановича Добчинского, можно было понять, как
он, Добчинский, завидует ему, Бобчинскому.
Мимо них пробежал запыхавшийся полицейский Держиморда, глазом наметил
бабу, торгующую пирожками. Баба сидела, держа между ног ведро, покрытое
промасленным одеялом, без которого пирожки могут остынуть, и зазывала
покупателей.
Держиморда добежал до торговки, с маху сунул свою жадную лапу под
одеяло, отчего баба взвизгнула, ухватила охальную руку полицейского, точно
ее собирались обесчестить.
Но строгость голодных глаз Держиморды отрезвила торговку, и щедрая рука
полицейского вынула из-под одеяла пирожков сколько могла, а могла она, надо
признаться, много.
НДП. Перепуганные известием о ревизоре, чиновники сбежались к
городничему.
Городничий стоял, словно соляной столб, у себя в гостиной, а вокруг
него шло коловращение чиновников.
- Инкогнито проклятое, - вскипел городничий, и коловращение разом
остановилось. В эту минуту городничий ненавидел их всех. В каждом видел
своего личного врага и находил удовольствие в том, чтобы попугать
чиновников, что придавало ему самому больше храбрости.
- Вдруг заглянет. - стращал городничий чиновников.
- А... Вы здесь, голубчики... - городничий сам входил в раж,
представляя собой кару господню. Он уже верил, что он-то и есть тот самый
ревизор из Петербурга.
- А кто здесь судья?..
А Артемий Филиппович Земляника услужливо и не без удовольствия предавал
своего ближнего и сообщал:
- Ляпкин-Тялкин... Городничий входил в раж:
- А подать сюда Ляпкйна-Тяпкина!
Судья не на шутку струхнул, но громовой голос городничего продолжал:
- А кто попечитель богоугодных заведений?..
Теперь уже судья, в пику попечителю, сообщал его фамилию:
- Артемий Филиппыч Земляника.
- А подать сюда Землянику... - настаивал новоявленный ревизор.
- Вот что худо. Насчет же внутреннего распоряжения и того, что называет
в письме Андрей Иванович грешками, я ничего не могу сказать. Это уж так
самим богом устроено.
Аммос Федорович Ляпкин-Тяпкин насторожился.
- Что же вы полагаете, Антон Антонович, грешками? Я говорю всем
открыто, что беру взятки, но чем взятки? Борзыми щенками...
Городничий посмотрел на судью, ему не хотелось спорить.
- Ну, щенками или чем другим, все взятки. Но с этого момента в гостиной
городничего намечался явный скандал.
Уже теперь судья разошелся:
- Ну, нет, Антон Антоныч, а вот, например, если у кого-нибудь шуба
стоит пятьсот рублей, да супруге шаль...
Городничий старался потушить спор, но сам распалялся:
- Зато вы в бога не веруете, а я, по крайней мере, в вере тверд. О, я
знаю вас: вы если начнете говорить о сотворении мира, просто волосы дыбом
поднимаются.
Все эти рассуждения городничего льстили судье.
- Да ведь сам собою дошел, собственным умом. Городничий запальчиво
ответил ему:
- Ну, в ином случае много ума хуже, чем бы его совсем не было.
И насколько в гостиной городничего, в связи с приездом ревизора,
атмосфера была напряженной, настолько в трактире местной гостиницы
чувствовалось благорастворение.
Старенькая попорченная шарманка играла тихую, приятную мелодию, под
звуки которой Петры Ивановичи завтракали, иногда перемежая рыбные блюда
приятельскими поцелуями, которые между ними были в совершенном обычае.
Музыка неожиданно прервалась, и в трактире появился молодой человек
недурной наружности, в цилиндре, одетый от лучшего петербургского портного и
с тростью в руке.
Молодой человек, мучимый какой-то страстью, ходил по трактиру, лицо его
менялось каждую секунду.
Он с мутными глазами налетел на Петров Ивановичей, вскинул на нос
позолоченную лорнетку, заглянул им в тарелки, где лежала рыба, проглотил
слюну и вышел из трактира.
Петры Ивановичи смотрели на него как зачарованные. Они с него глаз не
спускали. Бобчинский нагнулся к Добчинскому, что-то ему шепнул, тот мигнул,
и к ним подошел трактирщик Влас, который сообщил:
- Чиновник, едущий из Петербурга, по фамилии Иван Александрович
Хлестаков, другую неделю живет, из трактира не едет, забирает все на счет и
ни копейки не хочет платить.
По мере того как Влас говорил, Петры Ивановичи оба начали вставать со
своих стульев, что-то осенило их обоих, они бросились на Власа и начали
целовать его в обе щеки в благодарность за то, что сущестует его гостиница
на этом белом свете.
Музыка в трактире снова заиграла, и под веселые мотивы Петр Иванович
Бобчинский на радостях выкидывал замысловатые "антраша" и вместе с
Добчинским выскочил на улицу.
И насколько радостное возбуждение царило в трактире, настолько в
гостиной городничего было все сдержанно и как бы в предчувствии бури.
Городничий, взявши почтмейстера под ручку, отвел в сторону.
- Купечество да гражданство меня смущают, а я вот, ей-богу, если и взял
с иного, то, право, без всякой ненависти, я даже думаю, не было ли на меня
какого-нибудь доноса.
А по улице неслись Бобчинский и Добчинский, горя желанием поведать
всему свету последнюю новость о ревизоре. Они с переменным успехом старались
обогнать друг друга: то впереди мчался Бобчинский, то Добчинскнй, собрав
последние силы, обходил своего приятеля.
В гостиной городничий просил почтмейстера:
- Послушайте, Иван Кузьмич. Нельзя ли всякое письмо, входящее и
исходящее, знаете, этак немножко распечатать и прочитать?
Почтмейстер вынул пачку распечатанных чужих писем.
- Знаю, знаю... Этому не учите. Я делаю это не то чтоб из
предосторожности, а больше из любопытства: смерть люблю узнать, что есть
нового на свете.
Шум, подобный надвигающейся буре, долетел до гостиной городничего.
Двери точно ветром распахнуло.
Ворвались два коротких человека и так перебивали друг друга, что ничего
нельзя было понять. Сыпалась тарабарщина из непонятных слов и возгласов.
Окрик городничего отрезвил: Петры Ивановичи начали рассказ.
А Иван Александрович Хлестаков, тот, о котором рассказывали Петры
Ивановичи, шел по улице уездного города, терзаемый голодом.
До его слуха долетел уже знакомый нам голос торговки:
- А вот горячие пирожки...
Хлестаков как зачарованный шел на призыв бабы, и даже тросточка застыла
в каком-то напряженном положении.
Иван Александрович нерешительно задержался возле торговки и с видом
знатного путешественника обозревал окрестности. Трость Хлестакова, его
гордость, являла собой дополнение к неотразимому виду "петербургского льва".
Короткая блестящая палочка, отнюдь не предназначенная для опоры, в руках
Хлестакова превращалась в волшебный жезл.
Иван Александрович стоял у самого ведра, спиной к торговке, и через
плечо заглядывал.
Тросточка за спиной Хлестакова пришла в виртуозное вращение. Баба
глазела на быстро мелькающий конец трости, и вдруг глаза ее наполнились
чрезвычайным удивлением.
Волшебная трость Ивана Александровича, откинув край промасленного
одеяла, быстро исчезла в ведре и сейчас же показалась обратно, унизанная
двумя дымящимися пирожками.
Глаза торговки выпучились, как будто хотели выстрелить. Раздался бабий
визг.
Иван Александрович почувствовал, как его что-то рвануло назад, но он
сделал последнее усилие и, вырвав трость, помчался по улице, а в спину ему
неслось:
- Прощелыга ты, а не барин...
- А вот он-то и есть этот чиновник, о котором изволили получить
нотицию, - настаивал Бобчинский в гостиной городничего и громко, так, чтобы
его слышали все, выкрикнул самое страшное слово.
- Ин-ког-ни-то.
А Добчинский добавил:
- Ревизор.
Городничий в страхе отмахивался от них. А Бобчинский продолжал упорно
настаивать, наскакивая на городничего:
- Он, он, ей-богу, он... Такой наблюдательный: все осмотрел...
Вот когда городничий услышал слово "наблюдательный", здесь он смутился.
- Где же он там живет?
Добчинский, стараясь обогнать своего приятеля, успел сообщить:
- В пятом номере под лестницей.
- А давно он здесь?
Приятели разом:
- Две недели.
Городничий обмер и про себя вспомнил все художества за эти две недели.
- В эти две недели высечена унтер-офицерская вдова. Арестантам не
выдавали провизии. На улицах кабак.
Бобчинский, возбужденный и развязный, ходил по комнате. Он сейчас в
апогее своего величия. Он как будто вырос, и даже трудно постороннему
человеку определить, кто сейчас на социальной лестнице из всех
присутствующих мог бы сравниться с ним. Разве только Петр Иванович
Добчинский, но и здесь Бобчинский опередил его.
Подойдя к окну, Бобчинский сначала застыл, потом всеми частями своего
короткого тела выразительно протанцевал танец призыва, и все чиновники,
забывая табель о рангах, бросились к окну, налетая друг на друга. В окно они
увидели:
...на противоположной стороне стоял молодой человек, одетый
петербургским франтом. Это был Иван Александрович Хлестаков.
Он на минуту задержался в своем голодном шествии по улицам уездного
города около дома городничего: покрутил головкой, понюхал воздух и медленно
направился дальше. Ему даже невдомек, что произошло в доме, на который он
изволил только мельком взглянуть.
Чиновники страшно переполошились. Городничий наспех одевался и в
сопровождении пяти полицейских выбежал из дома.
Сообразив, куда мог пойти Хлестаков, городничий со свитой двинулся за
ним. Рядом шли дрожки, в которые уже успели сесть Петры Ивановичи, и все это
шло осторожно по следам Хлестакова.
И когда Иван Александрович только еще подумал повернуть в сторону
моста, городничий подмигнул кому-то из свиты, каланча, покрытая полицейской
шапкой, качнулась, подошла к Антону Антоновичу и получила приказание:
- Беги скорей и встань на мосту для благоустройства.
Игнорируя заборы и всяческие препятствия, полицейский-каланча шагал
прямо через них, кратчайшим путем пробираясь к цели.
Когда Хлестаков подходил к мосту, совершенно неожиданно перед его
глазами как бы из-под земли выросло нечто, чего не заметить нельзя.
Иван Александрович растерялся, но каланча-полицейский приложил руку к
шапке, что означало отдавание чести, и улыбнулся преданной, располагающей
улыбкой. Иван Александрович в свою очередь пытался выжать на своем лице
ответную улыбку. Прошел мимо полицейского и, стараясь не оглядываться,
быстро повернул за угол.
И когда Хлестаков, перепуганный полицейским, быстро побежал по улице,
из-за угла выглянул озабоченный городничий, подозвал трех полицейских и
зашипел:
- Разметать наскоро старый забор, что возле сапожника, и поставить
соломенные вехи, чтобы были похоже на планировку.
Полицейские скрылись.
В богоугодном заведении под наблюдением Земляники шел, что называется,
"дым коромыслом".
Больных в грязных колпаках и рваных халатах загнали в один угол, вмиг
из дымной кузницы сделали подобие больницы и ждали прихода ревизора.
А на фоне неба стали вырастать строительные соломенные вешки, стучали
заступы, трещало дерево. И вдруг длинный, большой забор начал шататься и
падать, чуть не похоронив под собой Ивана Александровича Хлестакова, который
вовремя успел отскочить в сторону.
А за забором обнаружилась куча мусора на сорок телег, на вершине
которой, точно памятник, стоял каланча-полицейский, отдавая честь и
располагающе улыбаясь.
Городничий, увидев безобразие, схватился за голову:
- Что за скверный город, только где-нибудь поставь какой-нибудь
памятник или просто забор - черт их знает откуда нанесут всякой дряни.
Улицу, на которой стоит трактир, трудно узнать, ее метут, и через
поднятую завесу пыли видно силуэтом, как проносятся пожарные трубы, бегают
угорелые полицейские. Иван Александрович еле добежал до своей гостиницы и
скрылся в ней.
Номер пятый под лестницей, где остановился Хлестаков, самый маленький
номер в гостинице. Это один из тех номеров, кои похожи скорее на
вытрезвительную камеру в полицейском участке, чем на пристанище для молодого
чиновника из Петербурга.
Скудный свет падал в номер через маленькое отверстие, похожее на
тюремное окно.
Прямо в сапогах и верхнем одеянии на кровати лежал Осип, слуга
Хлестакова, находившийся в той стадии голода, когда не то чтобы ему грозила
смерть от истощения, но и нельзя сказать уверенно, чтобы она ему совсем не
угрожала.
- Черт побери, есть как хочется.
Осип лежал с открытыми глазами.
- Вот не доедем, да и только, домой. Осип с обидой двинул подушку
кулаком и повернулся лицом к стене.
- Профинтил дорожкой денежки, голубчик...
А в это время перепуганный тем, что за ним ходят полицейские, Хлестаков
на цыпочках, тихонько проскользнул к себе в номер, осторожно закрыл дверь,
съежился и ждал, не раздадутся ли шаги полицейских.
- Теперь сидит и хвост подвернул, и не горячится... - продолжал Осип.
Иван Александрович Хлестаков прислушался к тому, что говорил Осип,
который уже стонал:
- Ах, боже ты мой, хоть бы какие-нибудь щи...
Хлестаков посмотрел на Осипа, лежащего на его кровати, на огромные
сапоги, которые первые почувствовали на себе пристальный взгляд Хлестакова,
как-то заерзали на постели, и только после этого Осип повернулся от стены.
Глаза барина и слуги скрестились, как шпаги, и Осип не торопясь начал
сползать с постели.
- Опять валялся на кровати?
Осип, поднимаясь с постели, вдруг упрямо стал отрицать факт лежания на
постели.
- Да зачем же бы мне валяться? Не видал я разве кроватей, что ли?
Иван Александрович возмутился. Его принимали за дурака.
- Врешь. Валялся, видишь, вся всклокоченная.
Осип шел напролом, против совершеннейшей очевидности:
- Не знаю я разве, что такое кровать? У меня есть ноги, я и постою.
Хлестаков, сраженный уверенным тоном Осипа, даже сам, собственно, не
знал, может быть, Осип действительно не лежал на постели.
Послышался громкий и решительный голос Хлестакова:
- Эй, Осип, ступай туда...
Осип отрицательно мотнул головой и в знак того, что он действительно
никуда не пойдет, - сел на стул.
- Хозяин сказал, что больше не даст обедать. Еще, говорит, и к
городничему пойду.
Вот тут Иван Александрович не на шутку испугался.
- Мы-де этаких шаромыжников и подлецов видали. Я, говорит, шутить не
буду, на съезжую и в тюрьму.
А на дворе съезжей стояла шеренга полицейских. Антон Антонович
командующим ходил по фронту и репетировал готовность своего учреждения.
- Приезжий чиновник спрашивает - службой довольны?
Полицейские все разом рявкнули так что прохожие бабы шарахнулись в
сторону:
- Всем довольны, ваше благородие.
А городничий продолжал:
- А если спросит, отчего не выстроена церковь, на которую назад тому
пять лет была ассигнована сумма?
Полицейские хором, как заученный урок, рявкнули:
- Строилась, да сгорела, ваше высокоблагородие.
Городничий был доволен ответом.
- А то, пожалуй, кто-нибудь, позабывшись, скажет, что она и не
начиналась.
Городничий сел ни дрожки с Добчинским и помчался по улице.
Номерной слуга, за которым шел Осип, подлетел к хозяину гостиницы Власу
и начал нашептывать ему на ухо, что-то время от времени кивая в сторону
стоящего Осипа, сейчас искусно прикинувшегося "казанской сиротой" и таким
тихоней, что и воды не замутит, Влас, глядя на Осипа, мрачнел, откатился от
стойки и в сопровождении слуги начал спускаться в преисподнюю - кухню
гостиницы, самое страшное место.
Повар, сущий Вельзевул, огромный, лоснящийся, стоял среди пара, дыма и
огненных языков, даже хозяин гостиницы Влас, и тот побаивался его и
обращался с ним вежливо.
- Тарас Иваныч, сочини бесплатный обед для пятого нумера, что третью
неделю живет и денег не платит.
Повар сразу оживился, засучил рукава и начал фантазировать.
НДП. Куриный суп: берутся два стакана мутной воды.
Повар зачерпнул из лохани, где моют грязную посуду, мутную воду.
НДП. Четыре свежих куриных пера.
Поваренок, подручный, выбежал на двор, ловко поймал живую курицу и
приволок ее к шефу; Повар выдернул из хвоста четыре пера и сунул их в
кастрюлю.
В мутную воду, где плавали куриные перья, щедрая рука повара сыпала
неограниченно перца и соли.
В номер пятый забежал Осип и, довольный, кричал:
- Несут обед!
Хлестаков прыгал от радости, как мальчик. Вошел слуга. Накрыл на стол.
А хозяин гостиницы Влас, повар и поваренок на цыпочках подошли к открытой
двери пятого номера и заглядывали.
Ивану Александровичу наливали куриный суп. Он быстро и жадно начал
глотать первую ложку, затем вторую, проглотив третью, остановился -
недоумение, испуг попеременно отражались на лице Хлестакова.
Иван Александрович кричал слуге:
- Что же это за суп? Я не хочу этого супа! Дайте мне другого!
И когда слуга хотел взять суп, Хлестаков грудью начал его защищать:
- Ну, ну, ну, оставь, дурак.
И снова принялся за суп:
- Боже мой, какой суп! Я думаю, еще ни один человек в мире не едал
такого супа.
Хлестаков передал миску Осипу, и сам начал резать жаркое.
Повар и Влас помирали от смеха за дверью.
В трактир вошел, оглядываясь, городничий, за ним Добчинский.
НДП. Весть о приезде городничего вмиг облетела гостиницу.
К номеру пятому под лестницей осторожно подошли городничий и
Добчинский. Остановились, не решаясь войти.
Хлестаков в номере притихнул и не дышал. Там было тихо.
Антон Антонович по старой полицейской привычке, этой второй натуре,
прежде чем войти, решил сначала обозреть поле будущей деятельности.
Городничий припал к замочной скважине и первое, что он увидел; - это
огромную крысу, обманутую тишиной и вылезшую на свет божий из своей норы.
Крыса увидела совершенно трясущегося Хлестакова, мотнула своим длинным
хвостом и исчезла под полом.
Антон Антонович отпрянул от скважины, он даже побледнел и, незаметно
крестясь, шептал:
- Сон в руку.
Иван Александрович ждал каждую минуту появления городничего.
Ручка входной двери завертелась. Хлестаков съежился. Входит городничий.
С улицы, да еще и со страху, городничий ничего и никого не видел. Он
кашлянул. Хлестаков отмалчивался.
Городничий с протянутыми руками двинулся вперед, неожиданно наткнулся
на Хлестакова. Оба вскрикивают, смотрят друг на друга, выпучив глаза.
Городничий вытягивается перед Хлестаковым:
- Желаю здравствовать!
Хлестаков от испуга начал икать. Кланяется городничему. Городничий
обошел номер, взглянул куда и можно с деловым видом.
- Обязанность моя, как городничего здешнего города, заботиться о том,
чтобы приезжающим и всем благородным людям никаких препятствий...
Антон Антонович сбился от такой длинной тирады, что-то хотел
продолжать, но не решился, окончательно спутался и, вытянувшись, ждал своей
участи.
Иван Александрович, сначала заикаясь, а к концу речи громко, начал
говорить:
- Я не виноват... я, право, заплачу... Мне пришлют из деревни...
Около номера пятого столпились все обитатели гостиницы. Ждали редкого
развлечения. Все щелки были захвачены. Любопытные, не могущие дотянуться до
окна, подсаживали друг друга, чтобы хоть только на одно мгновение увидеть,
что делается в номере.
Хлестаков старался всяко оправдаться перед городничим. Он вспомнил суп.
- Суп. Он черт знает что плеснул туда. С чего же я... вот новости...
На последней фразе голос Ивана Александровича окреп, прозвучала нотка
уверенности, и в лице появилась строгость.
В свою очередь, Антон Антонович окончательно оробел. Он не знал, с
какого боку подойти к этому плюгавенькому, маленькому человечку.
- Извините, я, право, не виноват, позвольте мне предложить переехать со
мной на другую квартиру. - Антон Антонович замер от своего решительного
хода.
Иван Александрович не на шутку испугался и начал пятиться от
городничего, шепча:
- То есть...
Иван Александрович уперся в стенку, дальше отступать некуда. Он
прокричал следующее слово:
- В тюрьму...
По истошному крику Хлестакова нельзя было понять, он спрашивает
городничего или сам ему угрожает тюрьмой. И, как это бывает при сильном
испуге, Хлестаков начал кричать:
- Да какое вы имеете право... Да вот и... я служу в Петербурге...
Городничий не ждал такого оборота. При последних словах Хлестакова
колени Антона Антоновича подогнулись и задрожали.
Вот этот-то самый испуг Антона- Антоновича и увидел Осип, внимательно
следивший за всем происходящим, и начал Хлестакову подавать всевозможные
знаки, внушая ему, чтобы он наседал на городничего еще пуще, не сдавался и
что, дескать, все будет очень хорошо.
В коридоре зрители с затаенным дыханием следили за разворачивающимися
событиями.
А Хлестаков, подбадриваемый знаками Осипа, храбрился:
- Да вот вы хоть тут со своей командой, не пойду... я прямее к
министру... - взвизгнул он для большей убедительности. А Осип продолжал
знаки одобрения - дескать, вали, наседай, закручивай и дальше.
Вся атмосфера в номере была в пользу Ивана Александровича, и он
действительно разошелся. Он начал стучать кулаками по столу.
- Что вы, что вы...
И сам испугался своей храбрости, замер и смотрел испуганными глазами на
Осипа.
Городничий трясся всем телом. Он выдавал себя, выбалтывая все и сам шел
в руки Хлестакову:
- Помилуйте, не погубите, жена, дети малые... если и были взятки, то
самую малость...
Зрители в коридоре злорадствовали:
- Наконец-то нашлась управа и на нашего Антошку...
Хозяин же гостиницы Влас растерялся. Он ничего не мог понять. Он видел,
что в номере происходит что-то несообразное его понятиям о Хлестакове.
Городничий униженно оправдывался:
- Что же до унтер-офицерской вдовы, которую я будто бы высек, то это
клевета, ей-богу, клевета.
Хлестаков, стремительно перебивая городничего:
- Унтер-офицерская вдова совсем другое дело. А меня вы не смеете
высечь, до этого вам далеко...
И, подойдя к городничему вплотную, Хлестаков встал в позу трагического
актера, каких он часто видел в Петербурге, и с пафосом, с придыханием
изъяснился городничему:
- Я заплачу, я потому и сижу здесь, что у меня нет...
И красноречивым жестом показал, что у него нет денег.
Городничий, как только Хлестаков заговорил о деньгах, пришел в себя.
НДП. О, тонкая штука! Эк куда метнул! Какого туману напустил!
И второпях городничий оторвал мешавшую пуговицу, вытащил деньги и
поднес их прямо в бумажнике.
Хлестаков, боясь, что городничий может раздумать, быстро сунул деньги в
боковой карман, и с деньгами в кармане Хлестаков сразу стал неузнаваемым.
Уверенность в себе, свои силы и приподнятость состояния - вот что было
сейчас на лице Ивана Александровича Хлестакова.
Зрители в коридоре ахнули. Опять городничий, Антошка, взял верх.
А Влас угорелой кошкой мотнулся на кухню и грозно орал на повара:
- Тараска, катай министерский обед для ревизора из пятого нумера!
И началось. В громадной кастрюле исчезали бараны, гуси, куры, кусками
летело масло, яйца.
Вырастали крепости из теста, на которых затейливо лепились шапки крема.
Анна Андреевна - жена городничего - и Марья Антоновна - дочь его, -
разодетые в лучшие парадные туалеты, высунулись в окно и махали платками
бегущему к ним Добчинскому, который, добежав до окна, не смог произнести ни
одного слова.
Раздраженная Анна Андреевна готова была выпрыгнуть из окна.
- Ну что? Ну, рассказывайте! Ну, да кто он такой? Генерал?
Добчинский, наконец, собрался с силами, мотал головой:
- Нет, не генерал, а не уступит генералу.
Издали показалась бричка с городничим и Хлестаковым.
Мария Антоновна скрылась и через минуту появилась у окна с подзорной
трубой.
Проезд Ивана Александровича Хлестакова по улицам уездного города был
настоящим триумфальным шествием. Выскакивала гарниза и брала на караул.
Чиновники и писцы со страхом и любопытством поглядывали в окна. У
торговых рядов купцы гнули свои спины.
Бричка приближалась к дому городничего. Анна Андреевна вырвала у дочери
подзорную трубу, вскинула ее к глазу и безуспешно старалась поймать в
увеличительное стеклышко петербургскую штучку.
Бричка, не останавливаясь, поехала дальше. Марья Антоновна чуть не
плакала оттого, что не успела рассмотреть ревизора невооруженным глазом.
На пути следования брички показалось здание, окруженное со всех сторон
высоким тыном.
...Увидев его, Иван Александрович перестал улыбаться и про себя
твердил:
НДП. Пронеси, господи...
Но бричка окончательно свернула в сторону мрачного здания с железными
решетками на окнах, и не успел Хлестаков опомниться, как окованные железом
ворота раскрылись, затем за его спиной снова закрылись, прошумели железные
задвижки, жалобно прогрохотали цепи.
НДП. Тюрьма.
Иван Александрович Хлестаков со страхом вступал во вверенную Антону
Антоновичу тюрьму, где сразу все не понравилось Ивану Александровичу: и
воздух подозрительный, и подозрительная свита, и в довершение всего
неожиданно перед Хлестковым выросли два молодца тюремщика и, преграждая
путь, кланялись хлебом-солью, серебряной чаркой, наполненном до краев, и
всевозможными закусками.
Хлестаков оторопел, но все кругом кланялось и заискивающе улыбалось.
Не успел Иван Александрович прикоснуться к чарке, а из ближайшей
камеры, как из могилы, раздалось протяжное:
- Здравия желаем, ваше высокоблагородие! И эхом прокатилось по длинному
коридору, как зазубренный урок, повторившийся всюду...
- Всем довольны, ваше высокоблагородие.
Иван Александрович элегантно раскланивался с невидимыми доброжелателями
и, осушив чарку, жадно стал уничтожать закуску.
НДП. Уездное училище.
Коридор, до которому шел Иван Александрович; ничем не отличался от
тюремного, и только на месте служителей тюрьмы в свите Ивана Александровича
появились чиновники в парадных мундирах. Снова, как в тюрьме, выросли два
человека с хлебом-солью, чаркой и закуской.
Чиновники просительно кланялись и улыбались.
Хлестаков уже освоился со своим положением, робость исчезла, и
появилась начальственная осанка. Не успел он взяться за чарку, как из
ближайшего класса рявкнули молодые глотки:
- Здравия желаем, ваше высокоблагородие. А из других классов неслось:
- Всем довольны...
НДП. Богоугодное заведение.
И тот же коридор, и та же свита, только чарку подносили люди в белых
больничных халатах.
Иван Александрович принимал чарку так, как Наполеон принимал ключи от
побежденных им городов.
А голоса, истерзанные болезнями и всякими недугами, вопили из разных
палат:
- Здравия желаем...
- Всем довольны...
НДП. Молва о Хлестакове магом разнеслась во все концы глухого уезда и
достигла ревизора из Петербурга, едущего инкогнито.
Ревизор-инкогнито, одетый в партикулярное платье, сидел в бричке,
словно пораженный громом. А за его спиной заливались удалявшиеся бубенцы,
они уносили молву о Хлестакове дальше. Ревизор-инкогнито очнулся, соскочил с
брички, заметался по дороге. Гаркнул на жандарма. Жандарм, сопровождавший
его, бросился к футляру, достал оттуда фуражку с большой кокардой.
Ревизор надел ее, сразу преобразился в грозное расейское начальство,
прыгнул в бричку, съездил кулаком по шее ямщика, лошади рванулись, и тройка
понеслась.
После бутылки, толстобрюшки и губернской мадеры Иван Александрович
Хлестаков, сопровождаемый чиновниками, нетвердой походкой входил в гостиную
Сквозник-Дмухановского.
- Завтрак был очень хорош. Я люблю поесть. Ведь на то и живешь, чтобы
срывать цветы удовольствия.
В это время торжественно распахнулись двери, и во всем своем
великолепии предстали Анна Андреевна и Марья Антоновна, умышленно
остановившись в дверях, как и раме, в которой все замысловатости туалета и
сами они выглядят значительно эффектнее.
Иван Александрович, увидя дам, сразу преобразился и эдаким петушком,
быстренько на цыпочках подлетел к ним и застыл в умилении. Городничий за
спиной Хлестакова коротко рекомендовал:
- Жена и дочь.
И в противовес грубоватому голосу городничего, голос Ивана
Александровича был самым приятным. Под сильным хмельком он отвесил Анне
Андреевне такой поклон, что даже благородный какой-нибудь испанский гидальго
просто позавидовал бы такому изяществу и тонкости обращения.
- Как я счастлив, сударыня...
Анна Андреевна как-то сразу поддалась чувству изящного со стороны
ревизора.
- Нам еще более приятно видеть такую особу...
- Помилуйте, сударыня...
Анна Андреевна, как королева, оперлась на протянутую руку Хлестакова, и
Иван Александрович галантно проводил ее к дивану мимо стоящей шеренги
чиновников.
Сердце Анны Андреевны наполнилось восторгом, и, не желая оставаться в
долгу перед столичным гостем, она приглашала ревизора сесть.
Но разве просто сказанные слова могут что-нибудь разъяснить? И первое
слово Анна Андреевна сказала протяжно, певуче:
- Про-шу... - А дальше голос Анны Андреевны как-то сам обозначился, и
уже слова:
- ...покорнейше садиться, - Анна Андреевна неожиданно как будто
пропела.
Хлестаков был во вдохновении. Он метнул взгляд на чиновников и как бы
говорил: "Видали - влюблена, от одного моего взгляда влюблена".
И все услыхали ответную приятную руладу:
- Как я счастлив, что наконец сижу возле вас.
Ивану Александровичу хотелось поразить всех окружающих и особенно Анну
Андреевну. И вот здесь-то его тросточка и сыграла самую важную роль. Увидев
в отдалении вазу с фруктами, Хлестаков, не вставая, нацелился, пронзил
яблоко и прямо на трости, самым элегантным движением передал яблоко Анне
Андреевне - нет, не яблоко, а сердце, пронзенное стрелой.
Анна Андреевна метнула в чиновников взгляд, который чуть ли не говорил:
"Видали, пентюхи, сморчки деревенские, один мой взгляд - и ревизор у моих
ног".
Осип, слуга Хлестакова, выпив не одну кружку хмельного, сидел в людской
в доме городничего и так же, как Иван Александрович, был окружен
любопытными. Грудастые девки глядели ему в рот и ждали от него столичных
сказок. Осип чувствовал на себе внимание.
В людскую вбежал слуга городничего Мишка и при всех передал Осипу
жалованный Антоном Антоновичем стакан водки, на дне которого лежал "рупь"
серебром. Водку Осип выпил и, наслаждаясь звоном серебряной монеты,
разглагольствовал:
- Конечно, если пойдет на правду, так житье в Петербурге лучше всего,
деньги бы только были. А жизнь тонкая и политичная: театры, собаки тебе
танцуют...
А наверху, в гостиной городничего Иван Александрович тоже говорил о
Петербурге. Ему он нравился больше, чем Осипу. Он воспламенялся и с жаром
говорил:
- Эх, Петербург! Что за жизнь, право! Вы, может быть, думаете, что я
только переписываю.
Иван Александрович осмотрел внимательным взором стоящих в шеренгу
чиновников, желая проверить, может быть, они точно думают, что он только и
делает, что переписывает.
Но чиновники стояли в должном почтении и навытяжку, и тут Иван
Александрович каждому из них на ушко, в виде презента, передавал о своем
положении в Петербурге.
На ухо городничему он шептал:
- Начальник отделения со мной на дружеской ноге.
А все чиновники старались уловить, что изволили сказать ревизор на ухо
городничему. А Иван Александрович уже на ухо Землянике шептал:
- И сторож летит еще на лестнице со щеткой. Позвольте, Иван
Александрович, говорит, я вам сапоги почищу.
И уже всем и скорее Анне Андреевне и Марье Антоновне говорил:
- И только выйду...
И широких движением руки Иван Александрович нарисовал лестницу,
подобной которой нельзя отыскать в природе. Лестница развернулась, словно
скатерть самобранная. Тридцать тысяч ливрейных лакеев с булавами стояли на
ней по бокам. Высшая столичная знать стремилась вверх по лестнице, и вдруг
все замерло, все склонилось долу, и только слышалось на все лады:
- Иван Александрович... Иван Александрович идет... идет Иван
Александрович...
Играя тросточкой и поблескивая звездами на груди, по лестнице восходил
Иван Александрович, не замечая окружающих.
Мишка, слуга городничего, с замиранием сердца подслушивал у гостиной
городничего.
А в людской Осип, желая поднять свои авторитет и придать себе важности
в глазах слушающих, иронизировал по поводу барина:
- Добро бы было в самом деле что-нибудь путное, а то ведь
е-ли-стра-тиш-ка...
Но Осип спохватился и решил держать язык за зубами. В людскую вбежал
Мишка-слуга, глаза его горели. Он все слышал, что расписывал Хлестаков, и с
наслаждением передавал на всю людскую.
- Говорит, его за главнокомандующего приняли. Дом, говорит, у него
собственный в Петербурге, самый лучший и всем известный.
И Иван Александрович нашел своих слушателей. Почтение, с каким внимали
чиновники, толкало его на дальнейшее сочинительство. Анна Андреевна
спрашивала о самом для нее важном:
- Я думаю, с каким там вкусом и великолепием даются балы.
- Я всякий день на балах, там у меня уж и вист составился: министр
иностранных дел, французский посланник, английский, немецкий посланник и я.
А в людской у Осипа вино развязало язык. Он продолжал
разглагольствовать и как бы отвечал на реплику Хлестакова.
- Эх, если бы узнал его старый барин, он не посмотрел бы, а, поднявши
рубашонку, таких бы засыпал тебе, что дня четыре бы почесывался.
В людскую вбежал Мишка и передавал, о чем наверху гость хвастал:
- Один, говорит, арбуз стоит семьдесят рублей. Осип дико заржал от этой
нелепости, а Мишка кричал:
- Суп, говорит, прямо из Парижа приезжает. Осип перестал смеяться...
- Епартаментами, говорит, всеми один управляет.
Вот здесь Осип насторожился и укоризненно покачал головой, дескать -
ай-ай-ай, вот как заврался малый.
Иван Александрович всех поражал. Чиновники уже встали со своих стульев.
Стояли навытяжку.
Луку Лукича била лихорадка, именуемая боязнью высокого начальства. -
Хлестаков же, закусив удила, нес:
- Меня сам государственный совет боится! Меня завтра же произведут
сейчас же в фельдмаршалы.
Иван Александрович неожиданно поскользнулся и со всего размаха
шлепнулся об пол так, что чиновники ахнули, как брызги, разлетелись, потом
бросились и стали поднимать Хлестакова. Городничий трясся всем телом,
силился выговорить:
- А... Ва... Ва... Ва...
Хлестаков пытается найти равновесие, хватаясь за ушибленные места,
смотрит на городничего и мотает головой. Городничий не может миновать рифа:
- На... Ва... Ва...
Наконец, вышло:
- Ваше... ство... Превосходительство, не прикажете ли отдохнуть, вот и
комната.
Хлестаков, поддерживаемый городничим, направляется к двери, за ним Анна
Андреевна и Марья Антоновна.
У дверей, ведущих в опочивальню, Хлестаков сделал всем прощальный
поклон, и дверь за ним шумно захлопнулась.
Городничий облегченно вздохнул.
- Славу богу, все кончилось благополучно.
Но тут-то и обнаружилось, что не все кончилось и не все благополучно.
Ужас обуял городничего, когда он увидел тщетную попытку Анны Андреевны
оторваться от двери, за которой скрылся Хлестаков.
Подол ее платья, накрепко зажатый дверью, не отпускал ее. Иван
Александрович заметил прищемленный дамский хвост из кружев и щелка. Глаза
его вмиг загорелись, и страстишка толкала на дальнейшие поступки.
Если бы он увидел целую юбку или всю Анну Андреевну, он, может быть, и
не рискнул бы на такое отважное действие. Но маленькая деталь женского
туалета затмила его настолько, что он запустил свою руку в кружевную пену
юбок и начал настойчиво тянуть Анну Андреевну на себя.
Со всех сторон за происходящим следили чиновники-гости с замирающими
сердцами, как выпутается из столь затруднительного положения Антон
Антонович.
Городничий сразу сообразил, куда метнул вельможа.
Но вместо того чтобы спасать жену, Антон Антонович вспомнил об
отцовской обязанности, бросился к дочери, повернул ее спиной ко всему
происходящему, подтолкнул к какой-то двери, торопливо перекрестил и наглухо
закрыл ее.
Подглядывавшие чиновники хихикали. Антон Антонович бросился к жене, но
было поздно. Хлестаков, как паук, засасывал Анну Андреевну, и городничий
успел увидеть только руку своей жены, которая судорожно трепыхалась в
воздухе, что могло означать в одном случае моление о помощи, а в другом
случае совсем наоборот.
Задвижка в опочивальне Хлестакова прошумела, и все стихло. Гости,
недвусмысленно улыбаясь, стали расходиться.
Первое, что родилось в сознании Антона Антоновича, это протест. Он
двинулся к двери. Ухватился за ручку. А где-то в передней Бобчинский
шушукался с Добчинским:
- В жизни не был в присутствии такой важной персоны, чуть не умер от
страху, как вы думаете, Петр Иванович, кто он таков в рассуждении чина?
Добчинский тоже шепотом отвечал:
- Я думаю, чуть ли не генерал...
Бобчинский тихо, но по привычке спорить с Добчинским, открыл свои
мысли:
- А я так думаю, что генерал-то ему и в подметки не станет! А когда
генерал, то уж разве сам генералиссимус.
Городничий все еще стоял у двери, она по-прежнему висела на петлях, и
никаких следов бури не было видно.
Антон Антонович отказался от первоначального намерения ворваться в
опочивальню к вельможе и восстановить поруганную честь мужа. Он отошел от
двери, и по мере удаления от места бесчестия к нему вернулась уверенность и
даже надежда на будущие блага...
Отчего грудь его выпрямилась и честолюбивейшая мечта становилась явью,
на груди появились звезды, кресты, медали и, наконец, - о, счастливейшая
мечта - кавалерия через плечо.
Анна Андреевна вела себя в опочивальне Ивана Александровича совершенно
двояким способом. С одной стороны, кокетство требовало от нее учинять всякие
препятствия мужским действиям, а влечение сердца толкало ее к нему поближе.
И когда влечение сердца Анны Андреевны взяло верх над всеми иными
соображениями, Хлестаков не на шутку испугался страсти, обозначившейся на
лице Анны Андреевны. Взволновавшись от куска кружев, он перепугался ее.
Самое тщедушное тело трусливо искало защиты, и, зарывшись под гору подушек,
Иван Александрович захрапел так громко, что сразу можно было догадаться -
сон для него сейчас единственное средство защиты в столь неудачном амурном
деле.
Городничий замер, прислушиваясь к храпу ревизора, и все в доме начали
двигаться на цыпочках, а что могло не двигаться, застыло на месте. В
образовавшейся тишине шум маятника вдруг вырос настолько, что стал один
спорить с переливистым храпом Ивана Александровича, но рука городничего
протянулась, поймала болтающийся медный диск, с силой рванула его, и время
остановилось.
Но, как нарочно, гремя сапогами, с улицы влетели два полицейских и
рявкнули так, что мертвые могли бы пробудиться. Городничий заткнул ревущие
глотки и вывел полицейских на крыльцо.
А над домом городничего уже собирались тучи - черным вороньем кружились
купцы в длинных сюртуках, держа под мышкой сахарные головы и прочие
подношения. Антон Антонович приказывал полицейским:
- Никого не впускать в дом стороннего, особенно купцов! Только увидите,
что идет кто-нибудь с просьбой, а хоть и не с просьбою, да похож на такого
человека, что хочет подать на меня просьбу, - взашей.
НДП. В благоустроенном государстве взятки даются без свидетелей, между
четырех глаз.
Судья первым представлялся ревизору. Его правая рука, судорожно
зажавшая деньги для Ивана Александровича, жила самостоятельной жизнью и
ничего общего с туловом Ляпкина-Тяпкина не имела.
Хлестаков вел себя престранным образом. Он начал кружиться вокруг
Аммоса Федоровича по спирали, глядя на его руку, а судья, стоявший
навытяжку, уже слышал мелкую барабанную дробь, которая все усиливалась и
становилась настойчивей.
Судья старался быть лицом к Хлестакову.
И чем ближе подходил Иван Александрович по спирали к судье, тем
явственней слышалась мелкая дробь не одного, а нескольких барабанов. К ужасу
Ляпкина-Тяпкина, Хлестаков опустился на корточки и внимательно смотрел на
руку.
В ушах судьи стоял гул от барабанной дроби, и неожиданно все смолкло.
- Что это у вас в руке? - услышал Аммос Федорович. Разом затрещали
десятки невидимых барабанов. Брякнули невидимые кандальные цепи. Правая рука
Аммоса Федоровича разжалась, и ассигнации, легко подхваченные ворвавшимся в
окно ветром, закружились по комнате, разлетаясь в разные стороны.
Иван Александрович бросился ловить их. Ляпкин-Тяпкин стоял, лишенный
какого-либо соображения, обливаясь потом, Иван Александрович собрал деньги.
- Знаете что?..
И не знал, что сказать дальше. Замешательство длилось недолго.
Счастливая мысль пришла:
- Дайте мне их взаймы. Я, знаете в дороге издержался то да се...
В гортани зародилось урчание, сходное с выражением удовольствия. Даже
послышались нечленораздельные возгласы радости.
Аммос Федорович окончательно очнулся от столбняка, неожиданно быстро
вынул исписанный лист бумаги и таинственно передал его Хлестакову.
НДП. Для пользы отечества донесение. У попечителя богоугодных заведений
Земляники больные мрут как мухи, деньги, полагающиеся на них, он
прикарманивает. Земляника - совершенная свинья в ермолке.
Иван Александрович читал донесение, и кто-то невидимый тихо и вкрадчиво
покорял сообщениями:
- Судья, который только что был перед моим приходом, ездит только за
зайцами. В присутственных местах держит собак...
Иван Александрович опустил донесение.
На месте судьи стоял попечитель богоугодных заведений Земляника,
совершенная противоположность судье: проницательность, осведомленность и
любовь к начальству - вот что было написано на лице Артемия Филипповича. Он
продолжал свой устный донос:
- И поведенья судья самого предосудительного - здесь есть один помещик
Добчинский, и как только этот Добчинский куда-нибудь выйдет из дому, то он
там уже и сидит у жены его, я присягнуть готов... и нарочно посмотрите на
детей: ни одно из них не похоже на Добчинского, но все, даже девочка
маленькая, как вылитый судья.
Земляника вынул исписанную бумагу; протянул ее Ивану Александровичу:
- Не прикажете ли, я все это изложил на бумаге.
Хлестаков взял бумагу, а Артемий Филиппович начал пятиться назад, к
двери и проворно скрылся за ней. Хлестаков встрепенулся и закричал.
- Эй, вы, как вас?
В дверь просунулась сначала только одна голова Земляники. Иван
Александрович поманил: пальцем, и Земляника не слышно приблизился. Стараясь,
обворожить Землянику приятным голосом и манерами, Хлестаков начал: "Со мной
престранный случай: в дороге совершенно издержался. Нет ли у вас денег
взаймы, рублей четыреста?"
Артемий Филиппович неохотно достал деньги и передал их Хлестакову.
НДП. В благоустроенном государстве взятки даются между четырех глаз.
На месте Земляники стоял смотритель училищ, Лука Лукич, трепещущий от
страха, что и подметил Иван Александрович Хлестаков.
Ему страсть как захотелось попугать чиновника. Хлестаков начал
пристально смотреть на Луку Лукича. В глазах Хлестакова появился
фосфорический блеск. Иван Александрович как бы сверлил своим взглядом
смотрителя училищ, и, когда взгляд Хлестакова остановился на трясущихся
коленях Луки Лукича, последний не выдержал и сам не заметил, как опустился
на колени.
Хлестаков встал, подошел и показал стоящему на коленях смотрителю
выдержку из донесения.
НДП. Смотритель училищ внушает юношеству неблагонамеренные правила, он
хуже, чем якобинец...
Лука Лукич молитвенно скрестил руки, со слезами на глазах готов был
оправдываться...
Хлестаков наслаждался данной ему властью.
- Со мной престранный случай. В дороге... И не успел еще Хлестаков
закончить стереотипную фразу, как Лука Лукич радостно закричал:
- Есть, есть, есть...
И лихорадочно начал шарить по карманам и доставать деньги. А за дверью
Бобчииский и Добчинский, приготовляясь к встрече с Хлестаковым, собирали наличные
деньги, которых оказалось 65 рублей ассигнациями.
НДП. В благоустроенном государстве...
На дороге стоят встретившиеся тройки.
- Городничий дал ему две тысячи... - расписывал уездный сплетник
петербургскому чиновнику последнюю новость о Хлестакове.
- Судья дал три тысячи. А сколько можно содрать с купечества... -
мечтал уездный сплетник.
Настоящий ревизор обмер.
НДП. ...взятки даются между четырех глаз...
На стене висит огромный портрет Николая Палкина с протянутой рукой, как
бы для принятия взятки, а за письменным столом вельможа, чрезвычайно похожий
на портрет российского императора, тоже с протянутой рукой, в которой
царский указ, скрепленный сургучными печатями, дающий право на ревизию
губерний. Будущий ревизор, низко склонившись перед вельможей, достал пачку
новеньких ассигнаций и передал:
- Ровно пять тысяч, хоть и не трудитесь считать. Еще как нарочно самыми
новенькими бумажками.
Вельможа, принимая деньги:
- Это хорошо, ведь это, говорят, новое счастье, когда новенькими
бумажками.
И будущий ревизор получил царский указ на руки. Терзаемый
воспоминаниями, настоящий ревизор рычал в припадке бешенства, сидя в бричке
на пустынной дороге:
- Ка-на-лья...
Он схватил пистолет и, тыча им в шею кучера, завопил:
- Догнать мошенника...
Тройка словно оторвалась от земли и птицей понеслась вперед. А ревизору
казалось, что пейзаж сбоку совсем не движется. Он грозил кучеру пистолетом,
а кучер, в свою очередь, хлестал лошадей.
Тройка подлетела к обрыву и остановилась. На глазах ревизора паром
отчалил от берега и медленно плыл по течению. Ревизор истошно орал:
- Во-ро-тить...
Но паром неуклонно уходил все дальше и дальше... Ревизор не выдержал и
палил из пистолета в воздух. У дома городничего купечество кружилось
поодиночке, и неожиданно, точно по сигналу, сбилось в одну кучу, что-то
обсудили и всем табуном ринулись к парадному городничего, сшиблись с
полицейскими. Держиморда дал волю своим кулакам, награждая купцов оплеухами.
В общей суматохе молодой купец, будущий архиплут, сообразил, быстро
опустился на четвереньки, прополз между ног Держиморды, вскочил и скрылся в
доме городничего. Купцы сразу успокоились и чинно стали ждать. Будущий
архиплут мигом обернулся из-за спины полицейских, давая знать, что ревизору
нужно "дать", показывая на пальцах 800 рублей.
Купцы опять сбились в кучу и, завязав ассигнации в платок, метнули его
через полицейских. Архиплут поймал и скрылся. Но за дверьми остановился,
вынул из общественных денег три сотенных и спрятал их за голенище.
Городничий увидел, как купец шмыгнул к ревизору, он заметался по
комнате, перехватил бегущую Марью Антоновну, подвел ее к двери и решительно
втолкнул в комнату Хлестакова.
- Ах! - воскликнула Марья Антоновна, увидев, как Хлестаков считает
купеческие деньги.
Иван Александрович быстро спрятал ассигнации и, незаметно выпроводив
купца, начал подступать к Марье Антоновне.
Слесарша Пошлепкина ползла на четвереньках вдоль фасадной стороны дома
городничего, прижимаясь к фундаменту, чтобы не заметили полицейские
Свистунов и Держиморда, которые в это время ничего, кроме купцов, не видели.
Купцы первые заметили неестественное положение слесарши, и на их тупых
лицах выступил интерес.
Полицейские подозрительно переглянулись между собой, дескать, держи ухо
востро, опять купцы что-то хитрят, а купцы обрадовались случайному
развлечению - затряслись козлиные бороды, и один из купцов крикнул на
Пошлепкину:
- Ату ее!
Пошлепкина серой кошкой взвилась, чудом уцепилась за наличник окна и,
увидев Хлестакова с Марьей Антоновной, завопила истошным голосом:
- На городничего челом бью! Слесарша я. Пошлепкина. Мужу моему
мошенники приказали лоб забрить в солдаты, а очередь на нас не припадала.
Пораженный Иван Александрович отскочил от Марьи Антоновны.
Свистунов и Держиморда сторожевыми псами бросились к окну, и началась
борьба. Пошлепкина брыкалась ногами, близко не подпуская Свистунова и
Держиморду, купцы подзадоривали полицейских, а те словчились, поймали
развевающийся подол слесарши, дернули что есть мочи и вместе с оторвавшейся
юбкой покатились по земле. Пошлепкина кричала Хлестакову:
- Следовало взять сына портного в солдаты, да родители богатый подарок
дали ему, тогда он, мошенник, присыкнулся к купчихе Пантелеевой, а та
подослала супруге полотна три штуки, так он ко мне: на что, говорит, тебе
муж? Он уж тебе не годится...
И вдруг фигура слесарши Пошлепкиной исчезла. Полицейским удалось
ухватить ее за ноги и стащить.
Хлестаков подбежал к окну, за ним подлетела Марья Антоновна, они
увидели, как полицейские волокли слесаршу за ноги, а слесарша, упираясь
руками в землю, орала:
- Да я-то знаю, годится он мне или не годится, это мое дело, мошенник
ты такой!
Полицейские ускорили шаг, Пошлепкина метнулась щукой и впилась зубами в
зад Свистунова.
У Свистунова занялся дух. Он выпустил слесаршину ногу, схватился за
пораженное место и с воплем бросился в сторону.
Купецкие животы колыхались в утробном смехе.
Иван Александрович, хихикая, вдруг заметил соблазнительное плечико
Марьи Антоновны и, не долго думая, впился в него, та, как ужаленная,
взвизгнула от боли и отскочила.
Хлестаков перепугался и начал уверять Марью Антоновну:
- Из любви, право, из любви.
Он грохнулся на колени и старался подползти к Марье Антоновне.
Анна Андреевна ворвалась в комнату.
- Поди прочь отсюда! Слышишь, прочь, прочь?
Марья Антоновна, всхлипывая, сделала еще раз глазки Хлестакову и
исчезла.
Хлестаков внимательно смотрел на возбужденную Анну Андреевну и вдруг
упал перед ней на колени:
- С пламенем в груди прошу руки вашей.
Анна Андреевна с сожалением показала на массивное обручальное кольцо, а
Иван Александрович настойчиво твердил:
- Это ничего, для любви нет различия. Руки вашей, руки прошу...
Марья Антоновна впорхнула в комнату и, увидев стоящего на коленях
Хлестакова, вскрикнула.
Хлестаков схватил за руку Марью Антоновну, поставил ее на колени рядом
с собой:
- Анна Андреевна, благословите постоянную любовь. Анна Андреевна в
сильнейшем изумлении вскрикнула:
- Так вы в нее...
На самой лучшей тройке к дому городничего подкатил Осип. Он торопливо
подошел к двери и остановился. До него доносилось что-то необыкновенное.
Городничий кричал:
- Да благословит вас бог, а я не виноват!
Перепуганный Осип быстро вошел в комнату и увидел, как Хлестаков
целовался с Марьей Антоновной. Осип нарочито громко сообщил:
- Лошади готовы.
Хлестаков глупо недоумевал, о каких лошадях идет речь.
Городничий, Анна Андреевна и Марья Антоновна бросились к окну, чтобы
проверить.
Осип подозвал Хлестакова и шепотом говорил:
- Погуляли два денька, ну и довольно. Неровен час, какой-нибудь другой
наедет.
Хлестаков тоже шепотом:
- Нет, мне еще хочется пожить здесь. Пусть завтра...
Осип требовал:
- Да чего завтра, ведь вас, право, за кого-то другого приняли, а лошади
тут какие славные.
Хлестаков вздохнул, обернулся к городничему:
- Да, еду.
Городничий растерялся:
- А как же, то есть... вы изволили сами намекнуть насчет, кажется,
свадьбы.
Хлестаков вывертывался:
- А это... на одну минуту. Только на один день к дяде, богатому
старику, и завтра же назад.
Настоящий ревизор летел на тройке во весь опор, - бричку подбрасывало
на шатких мостках. Ревизор стоял в бричке и подгонял ямщика, ямщик -
лошадей...
У парадного крыльца городничего стоял тарантас, запряженный тройкой
добрых коней.
Осип торопился, укладывая нехитрый багаж, опасливо оглядываясь по
сторонам, не задержат ли. Тренькали нетерпеливые бубенцы.
Настоящий ревизор летел во весь опор по Екатерининской дороге.
Хлестаков, провожаемый всем семейством городничего, вышел на крыльцо.
Неизвестно откуда, точно из-под земли, вынырнули Бобчинский и
Добчинский. Им хотелось до страсти узнать, что произошло.
Хлестаков на глазах у всех привлек в свои объятия Марью Антоновну:
- Прощайте, ангел души моей, Марья Антоновна.
Иван Александрович с удовольствием целовал раскрасневшуюся Марью
Антоновну.
Бобчинский и Добчинский впитывали все, что видели. Городничий умиленно
ворковал:
- Прощайте, ваше превосходительство.
Хлестаков оторвался от Марьи Антоновны и, взглянув на аппетитную Анну
Андреевну, бросился к ней:
- Прощайте, маменька.
Иван Александрович сел в тарантас, и тройка тронулась.
Городничий махал платком. Женщины посылали воздушные поцелуи. И только
Добчинский и Бобчинский, ухватившись за крылья тарантаса, бежали по дороге,
не желая расставаться с вельможей.
Бобчинский еле поспевал за тарантасом, на бегу успел ввернуть просьбу
Ивану Александровичу:
- Прошу покорнейше... сказать всем там сенаторам и адмиралам... что вот
живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский...
Ямщик подобрал вожжи, тройка рванула и понесла, обдавая пылью
оторвавшихся от тарантаса Петров Ивановичей.
Бубенцы, захлебываясь, уносились вдаль, и уже не видно самой тройки, а
только звуковой след от Хлестакова долго еще был слышен.
Петры Ивановичи подбежали к семейству Антона Антоновича.
Они видели, как вельможа целовался с Марьей Антоновной, можно сказать,
без их участия совершились огромные события.
Антон Антонович не мог прийти в себя от всего случившегося.
- Фу ты, канальство, с каким дьяволом породнились!
Петры Ивановичи восторженно всплеснули руками и вмиг исчезли разносить
последнюю новость...
- Как ты думаешь, Анна Андреевна: можем мы теперь влезть в генералы?
Анна Андреевна подтверждала:
- Конечно, можем.
- Ведь почему хочется быть генералом? - мечтал Антон Антонович. -
Потому что, случится, поедешь куда-нибудь - фельдъегеря и адъютанты поскачут
везде вперед: "Лошадей!"
И, как далекое эхо, еле слышно доносилось:
- Ло-ша-дей для его превосходительства Антона Антоновича
Сквозник-Дмухановского...
Антон Антонович входил в раж и представлял себе картину:
- И там на станциях никому не дадут лошадей. Все дожидаются, все эти
титулярные, капитаны, городничие...
Антон Антонович заливался и помирал со смеху.
- Какие мы теперь с тобою птицы сделались! Высокого полета, черт
побери!
Купчина в длиннополом черном сюртуке торопливо перебежал дорогу.
Городничий, увидев его, вмиг вспомнил все обиды, причиненные купцами, и
вся сила и энергия его души обрушились теперь на них:
- Постой! Теперь я задам перцу всем этим охотникам подавать просьбы и
доносы. Эй, кто там?
Из разных мест к городничему метнулись пять полицейских со шляпой и
шпагой Антона Антоновича.
Петры Ивановичи носились по торговым рядам и баламутили купцов
известиями о том, что ревизор женится на дочери городничего, и неслись
дальше.
Торговые ряды зашумели, словно потревоженный; улей. "Архиплуты,
протобестии, надувалы мирские", подгоняемые страхом, сбились вокруг купца
Абдулина, теперь над купцами нависли тучи.
В полной парадной форме, при всех регалиях, со свитой из пяти
полицейских Антон Антонович шел по улицам уездного города, и шествие
замыкали пустые дрожки.
Антон Антонович, руководимый желанием мести, алкал встречи с купцами. С
губ его срывались обрывки угрожающих звуков, что-то отдаленно напоминающее
"Гром победы, раздавайся", переходящее в марш городничего. Купцы собрались в
лавке Абдулина и прислушивались к надвигающемуся маршу, и вдруг раздалось:
- Здорово, соколики!
Купцы сразу склонились и в пол бубнили:
- Здравия желаем!
Городничий оглядывал склоненные фигуры и обманно ласковым голосом
говорил:
- Что, голубчики, как поживаете? Как товар идет ваш?..
Но сам не выдержал лицемерия и гаркнул на всю лавку:
- Что, самоварники, аршинники, жаловаться? Архиплуты, протобестии,
надувалы мирские! Жаловаться?
С последней угрозой купцы, как один человек, рухнули на землю, над ними
возвышался голос, мечущий громы:
- Знаете ли вы, семь чертей и одна ведьма вам в зубы, что чиновник,
которому вы жаловались, теперь женится на моей дочери?
Купцы припадали к земле и вопили:
- Виноваты, Антон Антонович! Городничий гремел, словно раскаты грома:
- Жаловаться?
И, увидев купца, у которого борода стелилась по земле, Антон Антонович
подошел, топнул ногой, наступив сапогом ему на бороду:
- А кто тебе помог сплутовать, когда ты строил мост и написал дерева на
двадцать тысяч, тогда как его и на сто рублей не было? Я помог тебе,
козлиная борода.
Купцы взмолились, они, перебивая друг друга, орали:
- Лукавый попутал. И закаемся вперед жаловаться, не погуби только!
Городничий, глядя на распростертые на земле сюртуки, наслаждался
предельным унижением купцов:
- Теперь: не погуби! Ух, я бы вас...
Антон Антонович размахнулся, но сдержался.
- Я не памятозлобен; только теперь ухо востро! Я выдаю дочку не за
какого-нибудь простого дворянина... Чтобы поздравление было...
Последние слова городничего послужили как бы сигналом. Купцы вскочили.
Абдулин первый схватил штуку сукна в 60 аршин, вышел и бросил ее в бричку,
после чего подарки посыпались со всех сторон. Тюки разных размеров
нагромождались в тарантасе городничего один на другой, так что самому Антону
Антоновичу пришлось встать, и на его глазах купеческие приказчики вдруг
бросились к лошадям, вмиг распрягли их, и случилось то, чего никак не мог
ожидать Антон Антонович. Приказчики сами впряглись в тарантас и повезли
Антона Антоновича по городу.
Городничий торжествовал, проезжая мимо церкви, он остановил купцов и
истошно кричал:
- Валяй во все колокола, кричи во весь народ, черт возьми, уж когда
торжество, так торжество!..
На дворе съезжей полицейские готовили к всенародной порке жалобщиков и
челобитчиков, которые осмелились подавать просьбы на городничего.
К порке готовили слесаршу Пошлепкину, которая продолжала жаловаться.
- Да мне-то каково без мужа, мошенник ты этакий! Я слабая женщина,
подлецы вы такие!.. - кричала Пошлепкина.
И под веселый перезвон церковных колоколов началась полицейская
экзекуция.
НДП. И дан был бал.
Цвет уездного города, от которого три года скачи, ни до какого
государства не доедешь, присутствовал на балу у городничего. Музыканты
старались произвести как можно больше всевозможного шума, под звуки которого
уездные танцоры и франты выделывали невероятные вензеля. Ничто не сидело на
месте, все двигалось в стремительном танце, и даже сам Антон Антонович в
припадке необузданной радости, помолодевший, оттопывал своими огромными
ботфортами так, что половицы под ним трещали.
Все были заняты танцем настолько, что не обратили внимания на
взволнованного почтмейстера, влетевшего в зал.
- Господа!.. - вопил почтмейстер, но пары со смехом проносились мимо.
Почтмейстер завопил на весь зал, потрясая каким-то письмом. Танец
приостановился.
Почтмейстер погрозил капельмейстеру. Оркестр умолк.
- Господа! Чиновник, которого мы приняли за ревизора, не ревизор.
На почтмейстера посмотрели, как на сумасшедшего. Кто-то махнул
дирижеру, и танец раздался с еще большей силой, чем прежде. Какую-то секунду
опешивший почтмейстер стоял с поднятой рукой, в которой было зажато письмо,
и вдруг подпрыгнул, завопил каким-то истошным голосом:
- Господа, у меня письмо!
Все остановилось, вдруг, как по мановению:
- Какое письмо?
Городничий подходил, не спуская с почтмейстера глаз:
- Какое письмо?
Почтмейстер у всех на глазах развернул бумагу.
НДП. Письмо Хлестакова милостивому государю И. В. Тряпичкину, в
Санкт-Петербург.
"Спешу уведомить тебя, душа Тряпичкин, какие со мной чудеса. По моей
петербургской физиономии и по костюму весь город принял меня за
генерал-губернатора. И я теперь живу у городничего, жуирую, волочусь
напропалую за его женой и дочкой. Все мне дают взаймы сколько угодно.
Оригиналы страшные. Во-первых, городничий - глуп, как сивый мерин..."
И по мере того как зритель читает письмо Хлестакова, на бумаге между
строчек зарождается движущаяся точка, сначала совсем маленькая, еле
приметная, а потом все увеличивающаяся и увеличивающаяся, точка вдруг
обернулась лихой тройкой и еще пуще понеслась по белому полю письма между
строчек, словно по накатанной дороге. Тройка проносилась мимо слов:
"городничий - глуп, как сивый мерин..."
И в первый раз городничий Сквозник-Дмухановский действительно
испугался. Его большое тело съежилось. Он даже зажмурил глаза, как бы
готовясь получить следующий удар.
Послышался шепот:
- Зарезал... убил... совсем убил...
И когда городничий открыл глаза, пред его взором вместо человеческих
лиц вырисовывались какие-то звериные морды. На месте, где стоял Земляника,
теперь какая-то фигура в том же фраке, но со свиной головой и в феске.
Вместо лица судьи была какая-то страшная песья голова, которая вдруг,
раскрыв пасть и обнажив клыки, заговорила человеческим голосом:
- Как же это, в самом деле, мы так оплошали, господа?
Городничий, ударив себя по лбу, вопил:
- Нет, как я, старый дурак? Выжил, глупый баран, из ума!.. Мошенников
над мошенниками обманывал, пройдох и плутов таких, что весь свет готовы
обворовать, поддевал на уду, трех губернаторов обманул! Вот смотрите, весь
мир, все христианство, все смотрите, как одурачен городничий!
В залу, запыхавшись, прибежал жандарм, который ехал с ревизором из
Петербурга, и громким прерывающимся голосом оповестил:
- Приехавший из Петербурга чиновник требует вас сей же час к себе. Он
остановился в гостинице.
Произнесенные слова поражают, как громом, всех. Звук изумления
единодушно вылетает из дамских уст, вся группа, вдруг переменивши положение,
остается, в окаменении.
Немая сцена.
Первым от столбняка очнулся городничий. Он сразу все сообразил. К нему
вернулась его деятельность. Ему захотелось выпутаться из этого ложного
положения. Осмотрев чиновников, Антон Антонович делово начал:
- Я пригласил вас, господа, с тем чтобы сообщить вам известие - к нам
приехал ревизор.
Земляника шепотом подавал совет:
- Ехать парадом в гостиницу.
Ляпкин-Тяпкин предлагал свой выход:
- Вперед пустить голову, духовенство, купечество, вот и в книге "Деяния
Иоанна Масона"...
Антон Антонович окончательно пришел в себя. Он никому не мог доверить
нового ревизора.
- Нет, нет, позвольте уж мне самому.
При последних словах городничий вынул деньги, и все чиновники полезли в
карманы и отдавали все на общее дело.
Когда у городничего в руках оказался порядочный куш, он перекрестился и
исчез.
У двери пятого номера гостиницы, где остановился новый ревизор,
появился городничий, осторожно постучав, скрылся за дверью, и сразу же из-за
двери послышался сильнейший начальственный разнос.
Потом все смолкло.
Из номера выскользнул Антон Антонович, облегченно вздохнул,
перекрестился и сказал:
- Взял.
КОММЕНТАРИИ
Из "Дневника" Елены Булгаковой можно узнать о возникновении замысла,
чернового текста и всего хода работы над киносценарием.
В августе 1934 года позвонили из "Украинфильма" и предложили написать
киносценарий. Булгаков "с удовольствием" взялся за эту работу. "Режиссером
намечают Дикого. Обычная картина: милы, предупредительны, любезны. Это уж
закон: начало работы". За счет киностудии Булгаковы побывали в Киеве, были
две встречи с дирекцией, план сценария понравился. И после возвращения из
Киева приступил к работе. 25 августа Елена Сергеевна записывает: "Вечером М.
А. диктовал мне черновые наброски "Ревизора" для кино". 7 сентября: "После
обеда и сна диктовал "Ревизора". 14 сентября на собрании жильцов Шкловский
сообщил Булгакову, что он по заказу того же "Украинфильма" написал и сдал
сценарий "Ревизора". 21 сентября Е. С. Булгакова записывает: "Вчера в
"Литературной газете" были напечатаны отрывки из сценария Шкловского
"Ревизор".
А сегодня Катинов по телефону: "Они только надеются на М. А...".
Обложил сценарий Шкловского, сказал, что ему уже давно было говорено в
"Украинфильме", что его сценарий не подходит. Но что Шкловский теперь
продвигает его по линии оргкомитета. Чтобы М. А. не обращал на это
внимания". 16 октября, ночью, в присутствии администрации будущего фильма
"М. А. читал черновик (первый) "Ревизора". За ужином критиковали. Загорский
и Абрам Львович говорили, что действие надо вынести больше за пределы
павильона и сократить словесную часть. Катинов произнес речь, наполненную
цитатами, но абсолютно беспредметную". 19 октября "М. А. диктует второй
вариант сценария ("Ревизор"). 24 октября. "Сегодня дописала под диктовку М.
А. сценарий "Ревизора". 26 ноября: "Я забыла записать, что восемнадцатого
были мы у Дикого, и тут выяснилось, что он и не собирался ставить
"Ревизора". Дикий говорил о том, что Гоголя очень трудно разрешить в кино, и
никто не знает, как разрешить, в том числе и он. Все это прелестно, но зачем
же он в таком случае подписывал договор?"
10 декабря следует еще одна запись: "Были: Загорский, Коростин и
Катинов. Загорский, сквозь дремоту (что он все спит?) говорил, "чтобы это
была сатира..."
Такие разговоры действуют на М. А. угнетающе". 22 декабря: "У М. А. -
Коростин, работа над "Ревизором". М. А. боится, что не справится: "Ревизор",
"Иван Васильевич" и надвигается "Пушкин".
А его тянет к роману."
Эти и другие записи и документы свидетельствуют, что угнетающее
состояние у Булгакова возникло после того, как к работе над "Ревизором"
подключился молодой режиссер Михаил Коростин, предложивший свой сценарий по
"Ревизору". Такая практика складывалась уже в то время, и Булгакову пришлось
соглашаться с такими "правилами" игры. Этот факт объясняет и все последующие
записи в "Дневнике".
В марте 1935 года был перезаключен договор: Булгаков и Коростин стали
соавторами сценария.
Григорий Файман, исследовав первые варианты "Ревизора" и сравнив с
публикуемым, пришел к выводу, что Булгаков дорабатывал сценарий так, "чтобы
раздвинуть, расширить социально-политическое, идейное пространство
произведения", "осмысляя пьесу кинематографически"; ... "с помощью Коростина
- обогатил свое экранное видение, приобщился к специфике кино" (Искусство
кино, 1983, э9, с.108-109).
8 апреля позвонил Коростин, только что приехавший из Киева, и "радостно
объявил о принятии последнего варианта сценария М. А.". Но и в последующем
еще шли уточнения. Так, 25 сентября Е. Булгакова записывает: "Вечером были с
М. А. у Коростина, больного. Выяснили отношения - соавторские", а на
следующий день Коростин приехал к Булгаковым, "подписали соглашение".
Впервые сценарий опубликован в 1935 году на правах рукописи для
сценарно-производственной конференции.
Затем - в журнале "Искусство кино", 1983, э9. Публикация Григория
Файмана.
Публикуется по расклейке этого издания.
В статье Татьяны Деревйнко "Из истории постановки фильма "Ревизор"
приводятся интересные материалы о начале работы над фильмом, приведены
цитаты из писем и статей оператора Николая Топчия, художника-постановщика А.
Бобровникова. В фильме снимались Сергей Мартинсон в роли Хлестакова, Иван
Штраух в роли Осипа, Геннадий Мичурин в роли Городничего, Гнат Юра в роли
Добчинского и др. "Во время съемочного периода мы были единым коллективом,
единым творческим организмом, - вспоминал А. В. Бобровников. - Очень
экспансивный Михаил Каростин вынашивал множество идей, которые выплескивал
на съемочной площадке. Жаль, что многое из того, что он придумывал, не вошло
в картину и забылось. Помню предложенный им эпизод появления Добчинского и
Бобчинского. Городничий играет в кегельбане. Брошенный им шар сбивает кегли
в конце зала, и в тот же миг из-за сбитых кеглей появляются, как
подброшенные, Добчинский и Бобчинский. Прекрасен был Сергей Мартинсон, не
повторявший того, что он делал у Мейерхольда. Каростин и Мартинсон все время
придумывали новые решения. Помню репетицию сцены появления городничего у
Хлестакова в гостинице. Оба испуганы встречей. В комнате, у поломанной
лестницы, две колонны. Вокруг одной от страха должен был трижды обвиться
Мартинсон. Обвиться спиралью, как требовал режиссер. Несмотря на всю свою
великолепную пластику, актер не смог выполнить задание Каростина. Мы все
подсказывали и даже показывали, как это нужно сделать, что вызывало общий
смех.
Много ушло из памяти, но навсегда остались в ней прекрасные дни работы
над "Ревизором".
К сожалению, заключает свою статью Т. Деревянко, "утрачены отснятые
эпизоды (первый визит городничего к Хлестакову и финальная сцена), эскизы
декораций и костюмов", остались лишь фотографии, письма, воспоминания"
(Искусство кино, 1983, э 9).
Михаил Булгаков.
Иван Васильевич
Собрание сочинений в десяти томах. Том 7. М., "Голос", 1999.
OCR Бычков М.Н.
Комедия в трех действиях
Действуют:
Зинаида Михайловна - киноактриса.
Ульяна Андреевна - жена управдома
Бунши.
Царица.
Тимофеев - изобретатель.
Милославский Жорж.
Бунша-Корецкий - управдом.
Шпак Антон Семенович.
Иоанн Грозный.
Якин - кинорежиссер.
Дьяк.
Шведский посол.
Патриарх.
Опричники.
Стольники.
Гусляры.
Милиция.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Московская квартира. Комната Тимофеева, рядом - комната Шпака, запертая на
замок. Кроме того, передняя, в которой радиорупор. В комнате Тимофеева
беспорядок. Ширмы. Громадных размеров и необычной конструкции аппарат,
по-видимому, радиоприемник, над которым работает Тимофеев. Множество ламп в
аппарате, в которых то появляется, то гаснет свет. Волосы у Тимофеева
всклоченные, глаза от бессонницы красные. Он озабочен. Тимофеев нажимает
кнопку аппарата. Слышен приятный певучий звук.
Тимофеев. Опять звук той же высоты...
Освещение меняется.
Свет пропадает в пятой лампе... Почему нет света? Ничего не понимаю.
Проверим. (Вычисляет.) А два, а три... угол между направлениями
положительных осей... Я ничего не понимаю. Косинус, косинус... Верно!
Внезапно в радиорупоре в передней возникает радостный голос, который
говорит: "Слушайте продолжение "Псковитянки!" И вслед за тем в радиорупоре
грянули колокола и заиграла хриплая музыка.
Мне надоел Иоанн с колоколами! И, кроме того, я отвинтил бы голову тому, кто
ставит такой приемник. Ведь я же говорил ему, чтобы он снял, что я
поправлю! У меня нету времени! (Выбегает в переднюю и выключает радио, и
рупор, крякнув, умолкает. Возвращается к себе е комнату.) На чем я
остановился?.. Косинус... Да нет, управдом! (Открывает окно, высовывается,
кричит.) Ульяна Андреевна! Где ваш драгоценный супруг? Не слышу! Ульяна
Андреевна, ведь я же просил, чтобы он убрал рупор! Не слышу. Чтобы он убрал
рупор! Скажите ему, чтобы он потерпел, я ему поставлю приемник! Австралию он
будет принимать! Скажите, что он меня замучил со своим Иоанном Грозным! И
потом, ведь он же хрипит! Да рупор хрипит! У меня нет времени! У меня
колокола в голове играют. Не слышу! Ну, ладно. (Закрывает окно.) На чем я
остановился?.. Косинус... У меня висок болит... Где же Зина? Чаю бы выпить
сейчас. (Подходит к окну.) Какой странный человек... в черных перчатках...
Чего ему надо? (Садится.) Нет, еще раз попробую. (Жмет кнопки в аппарате,
отчего получается дальний певучий звук и свет в лампах меняется.) Косинус и
колокола... (Пишет на бумажке.) Косинус и колокола... и колокола... то есть
косинус... (Зевает.) Звенит, хрипит... вот музыкальный управдом... (Поникает
и засыпает тут же у аппарата.)
Освещение в лампах меняется. Затем свет гаснет. Комната Тимофеева
погружается во тьму, и слышен только дальний певучий звук. Освещается
передняя. В передней появляется Зинаида Михайловна.
Зинаида (в передней, прислушивается к певучему звуку). Дома. Я начинаю
серьезно бояться, что он сойдет с ума с этим аппаратом. Бедняга!.. А тут его
еще ждет такой удар... Три раза я разводилась... ну да, три, Зузина я не
считаю... Но никогда еще я не испытывала такого волнения. Воображаю, что
будет сейчас! Только бы не скандал! Они так утомляют, эти скандалы...
(Пудрится.) Ну, вперед! Лучше сразу развязать гордиев узел... (Стучит в
дверь.) Кока, открой!
Тимофеев (в темноте). А, черт возьми!.. Кто там еще?
Зинаида. Это я, Кока.
Комната Тимофеева освещается. Тимофеев открывает дверь. Вместо
радиоприемника - странный, невиданный аппарат.
Кока, ты так и не ложился? Кока, твой аппарат тебя погубит. Ведь нельзя
же так! И ты меня прости, Кока, мои знакомые утверждают, что увидеть прошлое
и будущее невозможно. Это просто безумная идея, Кокочка. Утопия.
Тимофеев. Я не уверен, Зиночка, что твои знакомые хорошо разбираются в
этих вопросах. Для этого нужно быть специалистом.
Зинаида. Прости, Кока, среди них есть изумительные специалисты.
Тимофеев. Пойми, что где-то есть маленькая ошибка, малюсенькая! Я
чувствую ее, ощущаю, она вот тут где-то... вот она бродит! И я ее поймаю.
Зинаида. Нет, он святой!
Пауза. Тимофеев занят вычислениями.
Ты прости, что я тебе мешаю, но я должна сообщить тебе ужасное известие...
Нет, не решаюсь... У меня сегодня в кафе свистнули перчатки. Так курьезно! Я
их положила на столик и... я полюбила другого. Кока... Нет, не могу... Я
подозреваю, что это с соседнего столика... Ты понимаешь меня?
Тимофеев. Нет... Какой столик?
Зинаида. Ах, боже мой, ты совсем отупел с этой машиной!
Тимофеев. Ну, перчатки... Что перчатки?
Зинаида. Да не перчатки, а я полюбила другого. Свершилось!..
Тимофеев мутно смотрит на Зинаиду.
Только не возражай мне... и не нужно сцен. Почему люди должны расстаться
непременно с драмой? Ведь согласись, Кока, что это необязательно. Это
настоящее чувство, а все остальное в моей жизни было заблуждением... Ты
спрашиваешь, кто он? И, конечно, думаешь, что это Молчановский? Нет,
приготовься: он кинорежиссер, очень талантлив... Не будем больше играть в
прятки, это Якин. Тимофеев. Так...
Пауза.
Зинаида. Однако, это странно! Это в первый раз в жизни со мной. Ему
сообщают, что жена ему изменила, ибо я действительно тебе изменила, а он -
так! Даже как-то невежливо!
Тимофеев. Он... этого... как его.. блондин, высокий?
Зинаида. Ну, уж это безобразие! До такой степени не интересоваться
женой! Блондин Молчановский, запомни это! А Якин - он очень талантлив!
Пауза.
Ты спрашиваешь, где мы будем жить? В пять часов я уезжаю с ним в Гагры
выбирать место для съемки, а когда мы вернемся, ему должны дать квартиру в
новом доме, если, конечно, он не врет...
Тимофеев (мутно). Наверно, врет.
Зинаида. Как это глупо, из ревности оскорблять человека! Не может же он
каждую минуту врать.
Пауза.
Я долго размышляла во время последних бессонных ночей и пришла к заключению,
что мы не подходим друг к другу. Я вся в кино... в искусстве, а ты с этим
аппаратом... Однако я все-таки поражаюсь твоему спокойствию! И даже как-то
тянет устроить сцену. Ну, что же... (Идет за ширму и выносит чемодан.) Я уже
уложилась, чтобы не терзать тебя. Дай мне, пожалуйста, денег на дорогу, я
тебе верну с Кавказа.
Тимофеев. Вот сто сорок... сто пятьдесят три рубля... больше нет.
Зинаида. А ты посмотри в кармане пиджака.
Тимофеев (посмотрев). В пиджаке нет.
Зинаида. Ну, поцелуй меня. Прощай, Кока. Все-таки как-то грустно...
Ведь мы прожили с тобой целых одиннадцать месяцев!.. Поражаюсь, решительно
поражаюсь!
Тимофеев целует Зинаиду.
Но ты пока не выписывай меня все-таки. Мало ли что может случиться. Впрочем,
ты такой подлости никогда не сделаешь. (Выходит в переднюю, закрывает за
собой парадную дверь.)
Тимофеев (тупо смотрит ей вслед). Один... Как же я так женился? На ком?
Зачем? Что это за женщина? (У аппарата.) Один... А впрочем, я ее не осуждаю.
Действительно, как можно жить со мной? Ну что же, один так один! Никто не
мешает зато... Пятнадцать... шестнадцать...
Певучий звук. В передней звонок. Потом назойливый звонок.
Ну как можно работать в таких условиях!.. (Выходит в переднюю, открывает
парадную дверь.)
Входит Ульяна Андреевна.
Ульяна. Здравствуйте, товарищ Тимофеев. Иван Васильевич к вам не
заходил?
Тимофеев. Нет.
Ульяна. Передайте Зинаиде Михайловне, что Марья Степановна говорила:
Анне Ивановне маникюрша заграничную материю предлагает, так если Зинаида...
Тимофеев. Я ничего не могу передать Зинаиде Михайловне, потому что она
уехала.
Ульяна. Куда уехала?
Тимофеев. С любовником на Кавказ, а потом они будут жить в новом доме,
если он не врет, конечно...
Ульяна. Как с любовником?! Вот так так! И вы спокойно об этом говорите!
Оригинальный вы человек!
Тимофеев. Ульяна Андреевна, вы мне мешаете.
Ульяна. Ах, простите! Однако у вас характер, товарищ Тимофеев! Будь я
на месте Зинаиды Михайловны, я бы тоже уехала.
Тимофеев. Если бы вы были на месте Зинаиды Михайловны, я бы повесился.
Ульяна. Вы не смеете под носом у дамы дверь захлопывать, грубиян!
(Уходит.)
Тимофеев (возвращаясь в свою комнату). Чертова кукла!
Нажимает кнопки в аппарате, и комната его исчезает и полной темноте.
Парадная дверь тихонько открывается, и в ней появляется Милославский, дурно
одетый, с артистическим бритым лицом человек в черных перчатках.
Прислушивается у двери Тимофеева.
Милославский. Весь мир на службе, а этот дома. Патефон починяет. (У
дверей Шпака читает надпись.) Шпак Антон Семенович. Ну что же, зайдем к
Шпаку... Какой замок комичный. Мне что-то давно такой не попадался. Ах нет,
у вдовы на Мясницкой такой был. Его надо брать шестым номером. (Вынимает
отмычки.) Наверно, сидит в учреждении и думает: ах, какой чудный замок я
повесил на свою дверь! Но на самом деле замок служит только для одной цели:
показать, что хозяина дома нет... (Открывает замок, входит в комнату Шпака,
закрывает за собой дверь так, что замок остается на месте.) Э, какая
прекрасная обстановка!.. Это я удачно зашел... Э, да у него и телефон
отдельный. Большое удобство! И какой аккуратный, даже свой служебный номер
записал. А раз записал, первым долгом нужно ему позвонить, чтобы не было
никаких недоразумений. (По телефону.) Отдел междугородних перевозок. Мерси.
Добавочный пятьсот один. Мерси. Товарища Шпака. Мерси. Товарищ Шпак? Бонжур.
Товарищ Шпак, вы до самого конца сегодня на службе будете?.. Говорит одна
артистка... Нет, не знакома, но безумно хочу познакомиться. Так вы до
четырех будете? Я вам еще позвоню, я очень настойчивая... Нет, блондинка.
Контральто. Ну, пока. (Кладет трубку.) Страшно удивился. Ну-с, начнем...
(Взламывает шкаф, вынимает костюм.) Шевиот... О!.. (Снимает свой, завязывает
в газету, надевает костюм Шпака.) Как на меня шит... (Взламывает письменный
стол, берет часы с цепочкой, кладет в карман портсигар.) За три года, что я
не был в Москве, как они все вещами пообзавелись! Приятно работать.
Прекрасный патефон... И шляпа... Мой номер. Приятный день!.. Фу, устал!
(Взламывает буфет, достает водку, закуску, выпивает.) На чем это он водку
настаивает? Прелестная водка!.. Нет, это не полынь... А уютно у него в
комнате... Он и почитать любит... (Берет книгу, читает.) "Без отдыха пирует
с дружиной удалой Иван Васильич Грозный под матушкой Москвой... Ковшами
золотыми столов блистает ряд, разгульные за ними опричники сидят..." Славное
стихотворение! Красивое стихотворение!.. "Да здравствуют тиуны, опричники
мои! Вы ж громче бейте в струны, баяны-соловьи..." Мне нравится это
стихотворение. (По телефону.) Отдел междугородних перевозок. Мерси.
Добавочный пятьсот один... Мерси. Товарища Шпака. Мерси. Товарищ Шпак? Это я
опять... Скажите, на чем вы водку настаиваете?.. Моя фамилия таинственная...
Из Большого театра... А какой вам сюрприз сегодня выйдет!.. "Без отдыха
пирует с дружиной удалой Иван Васильич Грозный под матушкой Москвой..."
(Кладет трубку.) Страшно удивляется. (Выпивает.) "Ковшами золотыми столов
блистает ряд..."
Комната Шпака погружается в тьму, а в комнату Тимофеева набирается свет.
Аппарат теперь чаще дает певучие звуки, и время от времени вокруг аппарата
меняется освещение.
Тимофеев. Светится. Светится! Это иное дело...
Парадная дверь открывается, и входит Бунша. Первым долгом обращает свое
внимание на радиоаппарат.
Бунша. Неимоверные усилия я затрачиваю на то, чтобы вносить культуру в
наш дом. Я его радиофицировал, но они упорно не пользуются радио. (Тычет
вилкой в штепсель, но аппарат молчит.) Антракт. (Стучит в дверь Тимофеева.)
Тимофеев. А, кто там, войдите... чтоб вам провалиться!..
Бунша входит.
Этого не хватало!..
Бунша. Это я, Николай Иванович.
Тимофеев. Я вижу, Иван Васильевич. Удивляюсь я вам, Иван Васильевич! В
ваши годы вам бы дома сидеть, внуков нянчить, а вы целый день бродите по
дому с засаленной книгой... Я занят, Иван Васильевич, простите.
Бунша. Это домовая книга. У меня нет внуков. И если я перестану ходить,
то произойдет ужас.
Тимофеев. Государство рухнет?
Бунша. Рухнет, если за квартиру не будут платить. У нас в доме думают,
что можно не платить, а на самом деле нельзя. Вообще наш дом удивительный. Я
по двору прохожу и содрогаюсь. Все окна раскрыты, все на подоконниках лежат
и рассказывают такую ерунду, которую рассказывать неудобно.
Тимофеев. Ей-богу, я ничего не понимаю! Вам лечиться надо, князь!
Бунша. Николай Иванович, вы не называйте меня князем, я уж доказал
путем представления документов, что за год до моего рождения мой папа уехал
за границу, и таким образом очевидно, что я сын нашего кучера Пантелея. Я и
похож на Пантелея.
Тимофеев. Ну, если вы сын кучера, тем лучше. Но у меня нет денег, Иван
Пантелеевич.
Бунша. Нет, вы меня называйте согласно документам - Иваном
Васильевичем.
Тимофеев. Хорошо, хорошо.
Бунша. Заклинаю вас, заплатите за квартиру.
Тимофеев. Я вам говорю, нет сейчас денег... Меня жена бросила, а вы
меня истязаете.
Бунша. Позвольте, что же вы мне не заявили?
Тимофеев. А вам-то что за дело.
Бунша. Такое дело, что я должен ее немедленно выписать.
Тимофеев. Она просила не выписывать.
Бунша. Все равно, я должен отметить в книге это событие. (Отмечает в
книге.) Я присяду.
Тимофеев. Да незачем вам присаживаться. Как вам объяснить, что меня
нельзя тревожить во время этой работы?
Бунша. Нет, вы объясните. Я передовой человек. Вчера была лекция для
управдомов, и я колоссальную пользу получил. Почти все понял. Про
стратосферу. Вообще наша жизнь очень интересная и полезная, но у нас в доме
этого не понимают.
Тимофеев. Когда вы говорите, Иван Васильевич, впечатление такое, что вы
бредите!
Бунша. Наш дом вообще очень странный. Шпак все время красное дерево
покупает, но за квартиру платит туго. А вы неизвестную машину сделали.
Тимофеев. Вот мученье, честное слово!
Бунша. Я умоляю вас, Николай Иванович, вы насчет своей машины заявите.
Ее зарегистрировать надо, а то во флигеле дамы уже говорят, что вы такой
аппарат строите, что весь наш дом рухнет. А это знаете... и вы погибнете, и
я с вами за компанию.
Тимофеев. Какая же сволочь эту ерунду говорила?
Бунша. Я извиняюсь, это моя жена Ульяна Андреевна говорила.
Тимофеев. Виноват! Почему эти дамы болтают чепуху? Я знаю, это вы
виноваты. Вы, старый зуда, слоняетесь по всему дому, подглядываете,
ябедничаете и, главное, врете!
Бунша. После этих кровных оскорблений я покидаю квартиру и направляюсь
в милицию. Я - лицо, занимающее ответственный пост управдома, и обязан
наблюдать.
Тимофеев. Стойте!.. Извините меня, я погорячился. Ну хорошо, идите
сюда. Просто-напросто я делаю опыты над проникновением во время... Да,
впрочем, как я вам объясню, что такое время? Ведь вы же не знаете, что такое
четырехмерное пространство, движение... И вообще... словом, поймите, что это
не только не взорвется, но принесет стране неслыханную пользу... Ну, как бы
вам попроще... я, например, хочу пронизать сейчас пространство и пойти в
прошлое...
Бунша. Пронизать пространство? Такой опыт можно сделать только с
разрешения милиции. У меня, как у управдома, чувство тревоги от таких опытов
во вверенном мне доме. Стоит таинственная машина, запертая на ключ...
Тимофеев. Что?! Ключ? Иван Васильевич, спасибо! Спасибо! Вы гениальны!
Ключ! Ах, я рассеянный болван! Я работал при запертом механизме... Стойте!
Смотрите! Смотрите, что сейчас произойдет... Попробуем на близком
расстоянии... маленький угол... (Поворачивает ключ, нажимает кнопку.)
Смотрите, мы пойдем сейчас через пространство во время... назад... (Нажимает
кнопку.)
Звон. Тьма. Потом свет.
Стенка между комнатами исчезла, и в комнате Шпака сидит выпивающий
Милославский с книжкой в руках.
(Исступленно.) Вы видели?
Милославский. А, чтоб тебя черт... Что эта такое?
Бунша. Николай Иванович, куда стенка девалась?!
Тимофеев. Удача! Удача! Я вне себя! Вот оно? Вот оно!..
Бунша. Неизвестный гражданин в комнате Шпака!
Милославский. Я извиняюсь, в чем дело? Что случилось? (Забирает
патефон, свой узел и выходит в комнату Тимофеева.) Тут сейчас стенка была!
Бунша. Николай Иванович, вы будете отвечать за стенку по закону. Вот вы
какую машину сделали! Полквартиры исчезло!
Тимофеев. Да ну вас к черту с вашей стенкой! Ничего ей не сделается!..
(Жмет кнопку аппарата.)
Тьма. Свет. Стенка становится на место, закрывает комнату Шпака.
Милославский. Видел чудеса техники, но такого никогда!
Тимофеев. О боже, у меня кружится голова!.. Нашел, нашел! О
человечество, что ждет тебя!..
Бунша (Милославскому). Я извиняюсь, вы кто же такой будете?
Милославский. Кто я такой буду, вы говорите? Я дожидаюсь моего друга
Шпака.
Бунша. А как же вы дожидаетесь, когда дверь снаружи на замок закрыта?
Милославский. Как вы говорите? Замок? Ах да... он за "Известиями" пошел
на угол, купить, а меня... это... запер...
Тимофеев. Да ну вас к черту! Что за пошлые вопросы! (Милославскому.)
Понимаете, я пронзил время! Я добился своего!..
Милославский. Скажите, это, стало быть, любую стенку можно так убрать?
Вашему изобретению цены нет, гражданин! Поздравляю вас! (Бунше.) А что вы на
меня так смотрите, отец родной? На мне узоров нету и цветы не растут.
Бунша. Меня терзает смутное сомнение. На вас такой же костюм, как у
Шпака!
Милославский. Что вы говорите? Костюм? А разве у Шпака у одного костюм
в полоску в Москве? Мы с ним друзья и всегда в одном магазине покупаем
материю. Удовлетворяет вас это?
Бунша. И шляпа такая же.
Милославский. И шляпа.
Бунша. А ваша фамилия как?
Милославский. Я артист государственных больших и камерных театров. А на
что вам моя фамилия? Она слишком известная, чтобы я вам ее называл.
Бунша. И цепочка такая же, как у Шпака.
Милославский. Э, какой вы назойливый!.. Шляпа, цепочка... это
противно!.. Без отдыха пирует с дружиной удалой Иван Васильич Грозный...
Тимофеев. Оставьте вы, в самом деле, гражданина в покое.
(Милославскому.) Может быть, вы хотите вернуться в комнату Шпака? Я открою
вам стенку.
Милославский. Ни в коем случае. Я на него обижен. В самом деле, пошел
за газетой и пропал. Может быть, он два часа будет ходить. Я лучше на этот
опыт посмотрю, он мне очень понравился.
Тимофеев (жмет ему руку). Я очень рад! Вы были первый, кто увидел...
Вы, так сказать, первый свидетель.
Милославский. Никогда еще свидетелем не приходилось быть! Очень, очень
приятно!.. (Бунше.) Вот смотрит! Вы на мне дыру протрете!
Тимофеев. Это наш управдом.
Милославский. Ах, тогда понятно!.. Шляпа, цепочка... ах, какая
противная должность! Сколько я от них неприятностей имел, если бы вы знали,
гражданин ученый.
Тимофеев. Не обращайте на него внимания.
Милославский. И то правда.
Тимофеев. Вы понимаете, гражданин артист...
Милославский. Как же не понять? Скажите, и в магазине можно так же
стенку приподнять? Ах, какой увлекательный опыт!
Бунша. Вы с патефоном пришли к Шпаку?
Милославский. Он меня доконает! Это что же такое, а?
Тимофеев (Бунше). Вы перестанете приставать или нет? (Милославскому.)
Поймите, дело не в стенке, это только первое движение! Дело в том, что,
минуя все эти стенки, я могу проникнуть во время! Вы понимаете, я могу
двинуться на двести, триста лет назад или вперед! Да что на триста!.. Нет,
такого изобретения не знал мир!.. Я волнуюсь!.. Меня бросила жена сегодня,
но понимаете... Ах!..
Милославский. Гражданин профессор, не расстраивайтесь, за вас выйдет
любая! Вы плюньте, что она вас бросила!
Бунша. Я уж ее выписал.
Милославский (Бунше). Тьфу на вас!.. Без отдыха пирует Иван Васильич
Грозный... Ах, какое изобретение! (Стучит по стенке.) Поднял - вошел, вышел
- закрыл! Ах ты, боже мой!..
Тимофеев. У меня дрожат руки... я не могу терпеть... Хотите, проникнем
в прошлое?.. Хотите, увидим древнюю Москву?.. Неужели вам не страшно? Вы не
волнуетесь?
Бунша. Николай Иванович! Одумайтесь, прежде чем такие опыты в жакте
делать!
Милославский. Если ты еще раз вмешаешься в опыт гражданина академика, я
тебя! Что это за наказание? (Тимофееву.) Валяйте!
Тимофеев жмет кнопки у аппарата. Звон. Тьма. Внезапно возникает палата
Иоанна Грозного.
Иоанн, с посохом, в царском одеянии, сидит в кресле, а перед Иоанном,
примостившись у стола, пишет Дьяк. На плечах у Иоанна наброшена поверх
одеяния опричнинская ряса. Слышится далекое церковное пение, колокольный
мягкий звон.
Иоанн (диктует). ...И руководителю...
Дьяк (пишет). ...И руководителю...
Иоанн. К пренебесному селению преподобному игумну Козьме...
Дьяк. ...Козьме...
Иоанн. ...Царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси...
Дьяк. ...Всея Руси...
Иоанн. ...Челом бьет.
Тимофеев. О боже! Смотрите! Да ведь это Иоанн!..
Милославский. Елки-палки!..
Иоанн и Дьяк поворачивают головы, услышав голоса. Дьяк вскрикивает и убегает
из палаты. Иоанн вскакивает, крестится.
Иоанн. Сгинь! Пропади! Увы мне, грешному!.. Горе мне, окаянному!
Скверному душегубцу, ох!.. Сгинь! (Ища выхода, в исступлении бросается в
комнату Тимофеева, крестит стены, мечется, бежит в переднюю, скрывается.)
Тимофеев. Это Иоанн Грозный! Куда вы?.. Стойте!.. Боже мой, его
увидят!.. Держите его! (Убегает вслед за Иоанном.)
Бунша бросается к телефону.
Милославский. Ты куда звонить собрался?!
Бунша. В милицию!
Милославский. Положь трубку, я тебе руки обобью! Не может жить без
милиции ни одной секунды!
В палату врывается Опричник.
Опричник. Где демоны? Гойда! Бей их! (Бунше.) Где царь?
Бунша. Не знаю!.. Караул!..
Милославский. Закрой машину! Машину закрой!
Опричник (крестясь). Ой, демоны!.. (Бросает бердыш, исчезает из
палаты.)
Милославский. Закрывай! Ключ поверни! Ключ! Вот так машинка!..
Бунша жмет кнопки, вытаскивает ключ. В то же мгновение - звон. Занавеска на
окне вздувается, понесло бумаги, Буншу потащило в палату, он роняет очки.
Бунша. Спасите!.. Куда меня тащит?!..
Милославский. Куда же ты двинул, черт, машину?!
Понесло Милославского.
Тьма. Свет. Нет палаты. Стенка на месте. В комнате нет ни Бунши ни
Милославского. Остался только патефон, и сверток, и очки. Появляется
Тимофеев.
Тимофеев. Он на чердаке заперся! Помогите мне его оттуда извлечь!..
Боже, где же они? А? (Бросается к аппарату.) Они двинули стрелку в обратную
сторону! Их унесло?.. Что же это будет?.. Бунша! Бунша! Иван Васильевич!
Дальний крик Иоанна.
Этот на чердаке орет!.. Но ключ? Где же ключ?.. Боже, они ключ вытащили! Что
делать, позвольте!.. Что делать-то, а?.. Нету ключа... Ну да, вынули ключ...
Иван Васильевич! Зачем же вы ключ-то вынули?! Впрочем, кричать бесполезно.
Они ключ захватили с собою. Вернуть того в комнату? (Убегает.)
Пауза.
Открывается парадная дверь, и входит Шпак.
Шпак. Какая-то тревога у меня с тех пор, как эта блондинка из Большого
театра позвонила... Не мог досидеть на службе... (Трогает замок на своей
двери.) Батюшки!..
Комната Шпака освещается.
(Входит, бросается к письменному столу.) Батюшки! (Бросается к шкафу.)
Батюшки! (По телефону.) Милицию!! Милиция?! В Банном переулке десять -
грандиозная кража, товарищ!.. Кого обокрали? Конечно, меня! Шпак! Шпак моя
фамилия! Блондинка обокрала!
В радио заиграла музыка.
Товарищ начальник... Это радио играет! Пальто и костюмы!.. Что же вы
сердитесь? Слушаете? Ну, я сам сейчас добегу до вас, сам! Батюшки мои,
батюшки!.. (Рыдая, бросается из комнаты и скрывается за парадной дверью.)
В радио гремит музыка.
Занавес
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Комната Тимофеева. В ней - Иоанн и Тимофеев. Оба в волнении.
Иоанн. О боже мой, господи, вседержитель!
Тимофеев. Тсс... тише, тише! Только не кричите, умоляю! Мы наживем
страшную беду и, во всяком случае, скандал. Я и сам схожу с ума, но я
стараюсь держать себя в руках.
Иоанн. Ох, тяжко мне! Молви еще раз, ты не демон?
Тимофеев. Ах, помилуйте, я же на чердаке вам объяснил, что я не демон.
Иоанн. Ой, не лги! Царю лжешь! Не человечьим хотением, но божиим
соизволением царь есмь!
Тимофеев. Очень хорошо. Я понимаю, что вы царь, но на время прошу вас
забыть об этом. Я вас буду называть не царем, а просто Иваном Васильевичем.
Поверьте, для вашей же пользы.
Иоанн. Увы мне, Ивану Васильевичу, увы, увы!..
Тимофеев. Что же делать, я понимаю ваше отчаяние. Действительно,
происшествие удручающее. Но кто же мог ожидать такой катастрофы? Ведь они
ключ унесли с собой! Я не могу вас отправить обратно сейчас... И вы
понимаете, что они оба сейчас там, у вас! Что с ними будет?
Иоанн. Пес с ними! Им головы отрубят, и всего делов!
Тимофеев. Как отрубят головы?! Боже, я погубил двоих людей! Это
немыслимо! Это чудовищно!
Пауза.
Вы водку пьете?
Иоанн. О горе мне!.. Анисовую.
Тимофеев. Нет анисовой у меня. Выпейте горного дубнячку, вы
подкрепитесь и придете в себя. Я тоже. (Вынимает водку, закуску.) Пейте.
Иоанн. Отведай ты из моего кубка.
Тимофеев. Зачем это? Ах да... Вы полагаете, что я хочу вас отравить?
Дорогой Иван Васильевич, у нас это не принято. И кильками в наш век гораздо
легче отравиться, нежели водкой. Пейте смело.
Иоанн. Ну, здрав буди. (Пьет.)
Тимофеев. Покорно благодарю. (Пьет.)
Иоанн. Как твое имя, кудесник?
Тимофеев. Меня зовут Тимофеев.
Иоанн. Князь?
Тимофеев. Какой там князь! У нас один князь на всю Москву, и тот
утверждает, что он сын кучера.
Иоанн. Ах, сволочь!
Тимофеев. Нет, как подумаю, что они там, с ума схожу!.. Пейте. Закусите
ветчинкой.
Иоанн. День-то постный...
Тимофеев. Ну, кильками.
Иоанн. Ключница водку делала?
Тимофеев. Ну, пускай будет ключница... долго объяснять...
Иоанн. Так это, стало быть, ты такую машину сделал?.. Ох-хо-хо!.. У
меня тоже один был такой... крылья сделал...
Тимофеев. Нуте-с?..
Иоанн. Я его посадил на бочку с порохом, пущай полетает!..
Тимофеев. Ну зачем же вы так круто? Иоанн. Ты, стало быть, тут живешь?
Хоромы-то тесные.
Тимофеев. Да уж, хоромы неважные.
Иоанн. А боярыня твоя где? В церкви, что ли?
Тимофеев. Не думаю. Моя боярыня со своим любовником Якиным на Кавказ
сегодня убежала.
Иоанн. Врешь!
Тимофеев. Ей-богу!
Иоанн. Ловят? Как поймают, Якина на кол посадить. Это первое дело...
Тимофеев. Нет, зачем же? Нет... Они любят друг друга, ну и пусть будут
счастливы.
Иоанн. И то правда. Ты добрый человек... Ах ты, боже! Ведь это я тут...
а шведы, ведь они Кемь взяли! Боярин, ищи ключ! Отправляй меня назад!
Тимофеев. Понимаете, я сам бы сейчас побежал к слесарю, но дома ни
копейки денег, все жене отдал.
Иоанн. Чего? Денег? (Вынимает из кармана золотую монету.)
Тимофеев. Золото? Спасены! Я сейчас в ювелирный магазин, потом к
слесарю, он сделает ключ, мы откроем аппарат.
Иоанн. Я с тобой пойду.
Тимофеев. По улице? О нет, Иван Васильевич, это невозможно! Вы
останетесь здесь и ничем не выдавайте себя. Я даже вас запру, и если кто
будет стучать, не открывайте. Да никто прийти не может. Спасибо Якину, что
жену увез... Словом, ждите меня, сидите тихо.
Иоанн. О господи!..
Тимофеев. Через час я буду здесь. Сидите тихо!
Тимофеев, закрыв дверь своей комнаты, уходит. Иоанн один, рассматривает вещи
в комнате. На улице послышался шум автомобиля. Иоанн осторожно выглядывает в
окно, отскакивает. Пьет водку.
Иоанн (тихо напевает). Сделал я великие прегрешения... пособи мне,
господи... пособите, чудотворцы московские...
В дверь стучат. Иоанн вздрагивает, крестит дверь, стук прекращается.
Ульяна (за дверью). Товарищ Тимофеев, простите что опять осмелилась
беспокоить во время вашей семейной драмы... Что, Ивана Васильевича не было у
вас? Его по всему дому ищут. Товарищ Тимофеев, вы не имеете права
отмалчиваться! Вы, товарищ Тимофеев, некультурный человек!
Иоанн крестит дверь, и голос Ульяны пропадает.
Иоанн. Что крест животворящий делает! (Пьет водку.)
Пауза.
Потом в двери поворачивается ключ. Иоанн крестит дверь, но это не помогает.
Тогда Иоанн прячется за ширму. Дверь открывается, и входит Зинаида. Бросает
чемоданчик. Расстроена.
Зинаида. Какой подлец! Все разрушено! И я... зачем же я открыла все
этому святому человеку?.. (Смотрит на стол.) Ну, конечно, запил с горя!..
Да, запил... И патефон... откуда же патефон? Хороший патефон... Кока, тебя
нет? Ничего не понимаю!.. Здесь оргия какая-то была... Он, наверно, за
водкой пошел... С кем он пил? (Разворачивает сверток.) Штаны! Ничего не
понимаю! (Заводит патефон, вздыхает.)
Иоанн за ширмой припадает к щелке.
И вот опять здесь... обманутая самым наглым образом...
Через некоторое время на парадном звонок. Зинаида выходит в переднюю,
открывает дверь. Входит Якин, молодой человек в берете и штанах до колен и с
бородой, растущей из-под подбородка.
Якин. Зина, это я.
Зинаида. Как? Это вы?! Вон! (Уходит в комнату Тимофеева.)
Якин (у дверей). Зинаида Михайловна, вы одни? Откройте, прошу вас!
Зинаида. Я негодяям принципиально не открываю.
Якин. Зина! Я молю вас, Зина, я вам сейчас же все объясню. Зина,
выслушайте меня.
Зинаида открывает дверь.
(Входя, в комнату Тимофеева.) Зиночка, что случилось? Почему вы убежали? Я
не понимаю...
Зинаида. Карп Савельевич, вы негодяй!
Якин. Боже, какие слова! Зиночка, это недоразумение, клянусь
кинофабрикой!
Зинаида. Недоразумение!.. Он объяснит!.. Я бросаю мужа, этот святой
человек теперь пьянствует как черт знает что, я покидаю чудную жилплощадь,
расстаюсь с человеком, который молился на меня, сдувал пылинки...
гениального изобретателя!.. Еду к этому подлецу, и...
Якин. Зина, какие слова!..
Зинаида. Вы еще не знаете настоящих слов! И за два часа до нашего
отъезда я застаю у него неизвестную, даму...
Якин. Зина!..
Зинаида. Которую он нежно держит за руку!..
Якин. Зиночка, я проверял с нею сцену! Это моя профессиональная
обязанность!
Зинаида. Хватать за локти? Нет, хватать за локти, вы ответьте! (Дает
Якину пощечину.)
Якин. Зинаида Михайловна! Товарищи, что это такое?!
Зинаида. Вон!
Якин. Зинаида, поймите, ведь это же эпизод! Она же курносая!
Зинаида4. Как? Она будет сниматься?
Якин. Маленькая роль... Крохотный, малюсенький эпизодик! Я же не могу
снимать картину без курносой! И потом, позвольте, вы меня ударили!
Режиссера?!
Зинаида. Снимайте курносых, безносых, каких хотите!.. С меня довольно!
Я ухожу к Косому, в постановку "Бориса Годунова"!
Якин. Косой - халтурщик! Никакой постановки у него не будет!
Зинаида. Я извиняюсь, постановка утверждена! И я буду играть царицу! Я
не интересуюсь больше вашими "Золотыми яблоками" в Гаграх.
Якин. Да поймите же, что у него нет никого на роль Иоанна Грозного!
Картину законсервируют ко всем чертям, и тогда вы вспомните меня, Зинаида!
Зинаида. Нет Иоанна? Простите, я уже репетировала с ним.
Якин. Где вы репетировали?
Зинаида. Здесь же, у себя на квартире... И когда мы проходили то место,
где Бориса объявляют царем, Косой, уж на что твердый человек, заплакал, как
ребенок!..
Якин. Репетировать за моей спиной? Это предательство, Зинаида! Кто
играет Бориса, царя? Кто?
Иоанн (выходя из-за ширмы). Какого Бориса-царя? Бориску?!
Зинаида и Якин застывают.
А подойди-ка сюда, милый!
Зинаида. Господи, что это такое?!
Якин. Как, вы действительно репетируете? Боже, какой типаж!
Зинаида. Кто это такой?!
Иоанн. Бориса на царство?.. Так он, лукавый, презлым заплатил царю за
предобрейшее!.. Сам хотел царствовати и всем владети!.. Повинен смерти!
Якин. Браво!
Зинаида. Боже мой... Якин, объясните мне... Якин, спрячьте меня!..
Иоанн. Ну, ладно! Потолкует Борис с палачом опосля! (Якину.) Почто ты
боярыню обидел, смерд?
Якин. Замечательно! Поразительно! Невиданно!.. Я не узнаю вас в гриме.
Кто вы такой? Позвольте представиться: Карп Якин. Двадцать тысяч, а завтра в
девять часов утра фабрика подписывает с вами контракт. Ставить буду я. Как
ваша фамилия?
Иоанн. Ах ты бродяга! Смертный прыщ!
Якин. Браво! Зинаида, как же вы скрыли от меня это?!
Иоанн бьет Якина жезлом.
Позвольте!! Что вы, спятили?.. Довольно!..
Иоанн. На колени, червь! (Хватает Якина за бороду.)
Якин. Это переходит границы! Это хулиганство!
Зинаида. Очевидно, я сошла с ума... Кто вы такой? Кто вы такой?
Иоанн. Князь Тимофеев, ко мне! Поймали обидчика, сукина сына Якина!
Якин. На помощь!.. Граждане!.. Кто-нибудь...
Зинаида. Помогите! Кто он такой?! Разбойник! В квартире разбойник!
В передней появляется Шпак, прислушивается к крикам.
Ах нет! Боже мой, я поняла! Это настоящий царь! Это Коке удался опыт!
(Иоанну.) Умоляю, отпустите его!
Иоанн (выхватывает из-под кафтана нож, кричит Якину). Молись, щучий
сын!
Шпак заглядывает в дверь.
Живота или смерти, проси у боярыни?
Якин (хрипит). Живота...
Иоанн. Подымайся, гад!
Якин. Что же это такое, я вас спрашиваю? (Шпаку.) Гражданин, спасите от
разбойника!
Шпак. Репетируете, Зинаида Михайловна?
Зинаида. Репе... репетируем...
Якин. Какая же это репе... Гражданин!
Иоанн. Что?.. Целуй руку! Учили тебя, подлеца!
Якин. Руку? Я не жел... Сейчас, сейчас... (Целует руку Иоанну.).
Зинаида (Иоанну). Умоляю вас, сядьте!
Иоанн садится.
Шпак. Натурально как вы играете! Какой царь типичный, на нашего Буншу
похож. Только у того лицо глупее. Обокрали меня, Зинаида Михайловна!
(Заливается слезами.)
Якин пытается скрыться.
Иоанн. Куды?
Якин. Я здесь, я здесь...
Зинаида (Шпаку). Погодите, я ничего не понимаю. Как обокрали?
Шпак. Начисто, Зинаида Михайловна! Я извиняюсь, граждане, никто не
встречал на лестнице блондинку из Большого театра с узлами? Она и
обработала... Вот какой домик у нас, Зинаида Михайловна!
Иоанн. Убиваешься, добрый человек?
Шпак. Гражданин артист, как же не убиваться?..
Иоанн. Чего взяли-то у тебя?
Шпак. Патефон, портсигар, зажигалку, часы, коверкотовое пальто, костюм,
шляпу... все, что нажил непосильными трудами, все погибло!.. (Плачет.)
Иоанн. Ты чьих будешь?
Шпак. Я извиняюсь, чего это - чьих, я не понимаю?
Иоанн. Чей холоп, говорю?
Зинаида. О боже, что сейчас будет!..
Шпак. Довольно странно!..
Иоанн (вынув монету). Бери, холоп, и славь царя и великого князя Ивана
Васильевича!..
Зинаида. Не надо, что вы делаете?!
Шпак. Извиняюсь, что это вы все - холоп да холоп! Какой я вам холоп?
Что это за слово такое?
Зинаида. Он пошутил!
Шпак. За такие шутки в народный суд влететь можно. Да не нужна мне ваша
монетка, она ненастоящая.
Иоанн. Ты что же, лукавый смерд, от царского подарка отказываешься?
Зинаида. Это он из роли, из роли...
Шпак. Эта роль ругательная, и я прошу ее ко мне не применять. До
свиданья, Зинаида Михайловна, и не рад, что зашел. Где Иван Васильевич? Я
хочу, чтобы он засвидетельствовал жуткую покражу в моей квартире...
(Уходит.)
Зинаида. Выслушайте меня. Карп, только умоляю вас, спокойно. Это -
настоящий Иоанн Грозный... Не моргайте глазами.
Якин. Ваш дом, Зинаида, сумасшедший!..
Зинаида. Нет, это Кокина работа. Я вам говорила про его машину... что
он вызвать хочет не то прошлое, не то будущее... Это он вызвал из прошлого
царя.
Якин. Бред!
Зинаида. Я сама близка к помешательству...
Якин (всмотревшись в Иоанна). Товарищи, что это такое?.. (Зинаиде.)
Что? Что?! Вы правду говорите?!
Зинаида. Клянусь!
Якин. Позвольте! В наши дни, в Москве!.. Нет, это... Он же умер!
Иоанн. Кто умер?
Якин. Я... я не про вас это говорю... это другой, который умер...
который... Доктора мне!.. Я, кажется, сошел с ума... Да ведь он же мог меня
зарезать!
Иоанн. Подойди! Подойди и отвечай! Доколе же ты...
Якин. Аз семь... умоляю, не хватайтесь за ножик!.. Я сплю... Зинаида,
звоните куда-нибудь, спасите меня!.. За что он взъелся на меня? Где ваш муж?
Пусть уберет его!
Иоанн. Ты боярыню соблазнил?
Якин. Я... я... Житие мое...
Иоанн. Пес смердящий! Какое житие?! Ты посмотри на себя! О, зол муж!
Дьявол научиши тя долгому спанию, по сне зиянию, главоболию с похмелья и
другим злостям неизмерным и неисповедимым!..
Якин. Пропал! Зинаида, подскажите мне что-нибудь по-славянски!.. Ваш
муж не имеет права делать такие опыты!! (Иоанну.) Паки, паки... Иже
херувимы!.. Ваше величество, смилуйтесь!
Иоанн. Покайся, любострастный прыщ!
Зинаида. Только не убивайте его! Якин. Каюсь!..
Иоанн. Преклони скверную твою главу и припади к честным стопам
соблазненной боярыни...
Якин. С удовольствием. Вы меня не поняли!!! Не поняли!..
Иоанн. Как тебя понять, когда ты ничего не говоришь!
Якин. Языками не владею, ваше величество!.. Во сне это или наяву?..
Иоанн. Какая это курносая сидела у тебя?
Якин. Это эпизод, клянусь кинофабрикой! Зинаида Михайловна не поняла!
Иоанн. Любишь боярыню?
Якин. Люблю безумно!..
Иоанн. Как же ее не любить? Боярыня красотою лепа, бела вельми,
червлена губами, бровьми союзна, телом изобильна... Чего же тебе надо,
собака?!
Якин. Ничего не надо!.. Ничего!
Иоанн. Так женись, хороняка! Князь отпускает ее.
Якин. Прошу вашей руки, Зина!
Зинаида. Вы меня не обманете на этот раз, Карп? Я так часто была
обманута...
Якин. Клянусь кинофабрикой!
Иоанн. Клянись преподобным Сергием Радонежским!
Якин. Клянусь Сергием преподобным Радонежским!
Иоанн. Ну, слушай, борода многогрешная! Ежели я за тобой что худое
проведаю... то я тебя... я...
Якин. Клянусь Сергием...
Иоанн. Не перебивай царя! Понеже вотчины у тебя нету, жалую тебе
вотчиной в Костроме.
Якин (Зинаиде). Еще минута здесь, и меня свезут в сумасшедший дом!..
Едем скорее отсюда?.. Куда-нибудь!.. Везите меня!..
Зинаида. Дорогой царь, нам на поезд пора.
Иоанн. Скатертью дорога!
Зинаида (Иоанну). Простите, что я вас беспокою... я не понимаю, как
Кока не догадался... Вам нельзя в таком виде оставаться здесь... вас могут
увидеть...
Иоанн. О господи, вседержитель!.. Ведь я-то забыл, где я... Я забыл!..
Зинаида (берет костюм Милославского). Вы не сердитесь. Я советую вам
переодеться. Не понимаю, откуда это тряпье? Карп, помогите ему.
Якин. Разрешите, я помогу вам. Пожалуйте за ширму.
Иоанн. Ох, бесовская одежда!.. Ох, искушение!..
Иоанн и Якин уходят за ширму.
3инаида. Я пока записку напишу Николаю Ивановичу. (Пишет.)
Якин (за ширмой). А у вас подтяжечек нету?
Иоанн. (за ширмой). Не лезь!
Якин. Слушаю-с...
3инаида (читает;) "Кока! Я возвращалась, но опять уезжаю. Он едва не
зарезал Якина, тот сделал предложение. Не выписывай... Зина".
Иоанн выходит из-за ширмы в костюме Милославского. Удручен.
Вот это другое дело! Боже, до чего на нашего Буншу похож! Только очков не
хватает...
Якин. Вот очки валяются...
Зинаида. Очень советую, наденьте очки. (Надевает на Иоанна очки.)
Вылитый!
Иоанн (глянув в зеркало). Тьфу ты!..
Зинаида. Ну, позвольте вас поблагодарить... Вы очень темпераментный
человек!
Иоанн. Мне здесь оставаться? Ох ты, господи!.: Как это гусли-то
очарованные играют?
Якин. Это, изволите ли видеть, патефон...
Иоанн. Тебя не спрашивают.
Якин. Молчу... слушаюсь...
Зинаида. Очень просто, иголочку сюда, и подкрутить.
Патефон играет.
Вот видите... Вы сидите и играйте. А Кока придет, он вас выручит.
Якин. Что же это такое?.. У меня путаются мысли... Патефон... Кока...
Иоанн Грозный...
Зинаида. Да перестаньте вы нервничать! Ну, Иоанн, ну, Грозный!.. Ну что
тут особенного?.. Ну, до свиданья!
Якин. Честь имею кланяться!
Иоанн. Ехать-то далеко?
3инаида. О да!
Иоанн (Якину). Жалую тебе рясу с царского плеча.
Якин. Зачем же?
Зинаида. Ах, не противоречьте ему?
Якин. Да, да... (Облачается в рясу.)
Зинаида берет чемодан и выходит с Якиным.
Зинаида (в передней). А все-таки я счастлива! Поцелуйте меня!
Якин. Бред!! Бред!! Бред!! Клянусь Сергием Радонежским!.. (Сбрасывает
рясу и уходит с Зинаидой.)
Иоанн один. Подходит к патефону, заводит его. Пьет водку. Через некоторое
время звонит телефон. Иоанн подходит, долго рассматривает трубку, потом
снимает. На лице его ужас.
Иоанн (в трубку). Ты где сидишь-то? (Заглядывает под стол, крестится.)
Ульяна (в передней). Есть кто-нибудь? Ивана Васильевича не видели?
(Стучит в дверь Тимофеева, потом входит.) Здрасте пожалуйста! Его весь дом
ищет, водопроводчики приходили, ушли... жена, как проклятая, в магазине за
селедками, а он сидит в чужой комнате и пьянствует!.. Да ты что это, одурел?
Шпака ограбили. Шпак по двору мечется, тебя ищет, а он тут! Ты что же
молчишь? Батюшки, во что же это ты одет?
Иоанн, отвернувшись, заводит патефон.
Да что же это такое? Вы видели что-нибудь подобное? Он угорел? Батюшки, да у
него на штанах дыра сзади!.. Ты что, дрался, что ли, с кем? Ты что лицо-то
отворачиваешь? Нет, ты синячищи-то покажи!
Иоанн поворачивается.
Голубчики милые!.. На кого же ты похож? Да ты же окосел от пьянства! Да тебя
же узнать нельзя!
Иоанн. Ты бы ушла отсюда. А?
Ульяна. Как это - ушла? Ты на себя в зеркало-то погляди!.. В зеркало-то
погляди!
Иоанн. Оставь меня, старушка, я в печали...
Ульяна. Старушка?! Как же у тебя язык повернулся, нахал? Я на пять лет
тебя моложе!
Иоанн. Ну это ты врешь... Погадай мне, старая, погадай насчет шведов.
Ульяна. Да что же это такое?
Шпак появляется в передней, затем входит в комнату.
Шпак. Да где же он? Иван Васильевич, какой же вы управдом? Вы
поглядите, как мою комнату обработали!
Ульяна. Нет, вы полюбуйтесь на голубчика!.. Он же пьян, он же на ногах
не стоит!
Шпак. Ай да управдом! Человека до ниточки обобрали, а он горный дубняк
пьет!.. Меня артистка обворовала!..
Иоанн. Ты опять здесь? Ты мне надоел!
Шпак. Какие это такие слова - надоел? Нам такого управдома не нужно!..
Ульяна. Очнись, разбойник! Попрут тебя с должности!
Иоанн. Э, да ты ведьма! (Берет у Ульяны селедки и выбрасывает их в
переднюю.)
Ульяна. Хулиган!
Иоанн (вооружается посохом). Ох, поучу я тебя сейчас!
Ульяна. Помогите!.. Муж интеллигентную женщину бьет!.. (Убегает через
парадный ход.)
Шпак потрясен.
Шпак. Иван Васильевич, вы успокойтесь... ну, выпил нервный мужчина... я
вполне понимаю. Однако я не знал, что вы такой! Я думал, что вы тихий... и,
признаться, у нее под башмаком... а вы - орел!..
Иоанн. Ведьма!..
Шпак. Откровенно признаться, да. Вы правы. Это даже хорошо, что вы ее
так... Вы с ней построже... Я к вам по дельцу, Иван Васильевич.
Иоанн. Тебе чего надо?
Шпак. Вот список украденных вещей, уважаемый товарищ Бунша. Прошу
засвидетельствовать... Украли два костюма, два пальто, двое часов, два
портсигара, тут записано... (Подает бумагу.)
Иоанн. Как челобитную царю подаешь? (Рвет бумагу.)
Шпак. Иван Васильевич... вы выпивши, я понимаю... только вы не
хулиганьте...
Иоанн. Ты мне надоел! Что у тебя украли, говори!
Шпак. Два пате... то есть один патефон...
Иоанн. Ну, забирай патефон. Подавись. Надоел.
Шпак. Позвольте, как же... ведь это чужой... совершенно как мой... А
впрочем, пожалуйте!.. А остальное-то как же? Ведь надо же подписать...
Иоанн. Да я же тебе гривну давал? Ты не брал? Сущеглупый!..
Шпак. Вот так пьян! Какую такую гривну? Никаких вы мне денег не давали.
Вы придите в себя, Иван Васильевич... Мы на вас коллективную жалобу подадим!
Иоанн. Э, да ты не уймешься, я вижу... Что в вас, в самом деле, бесы
вселились?.. (Вынимает нож.)
Шпак. Помогите!.. Управдом жильца режет!..
Тимофеев вбегает в переднюю, потом в комнату.
Тимофеев. Что это происходит? Где он? Кто вас переодел? Как вы его
впустили?.. Я же вам говорил, чтобы вы не открывали!..
Шпак. Вы гляньте, Николай Иванович, на нашего управдома!.. Караул!.. Я
в милицию!..
Тимофеев (Иоанну). Остановитесь, или мы погибнем оба!
Иоанн прячет нож.
Шпак (бросаясь в переднюю). Я немедленно в милицию!..
Иоанн. Князь!.. Ты его батогами с лестницы!..
Тимофеев (бросается вслед за Шпаком в переднюю). Умоляю вас,
подождите!.. Это не Бунша!..
Шпак. Как не Бунша?
Тимофеев. Это Иоанн Грозный... настоящий царь... погодите, погодите...
я нормален... умоляю, не бегите в милицию!.. Это мой опыт, моя машина
времени!.. Я вызвал его... Я открываю вам тайну, вы порядочный человек... Не
срывайте мой опыт. Скандал все погубит. Я сейчас уберу его... только примерю
ключ, вот ключ... Обещайте молчать? Дайте честное слово!
Шпак. Позвольте, так это царь?
Тимофеев. Царь...
Шпак. Что делается!..
Тимофеев. Молчите, потом все объяснится, потом... Даете слово, что ни
одному человеку...
Шпак. Честное благородное слово.
Тимофеев. Ну, спасибо, спасибо. (Убегает в свою комнату. Иоанну.) Зачем
же вы открыли двери? Я вас просил не открывать!
Шпак припадает к замочной скважине.
Иоанн. Пошто ты ему по роже не дал?
Тимофеев. Что вы, Иван Васильевич, не надо никому по роже, ради бога!..
Тише, тише!.. Вот ключ. Сейчас примерим. (Пытается вложить ключ.) Руки
дрожат... А черт, немного велик... Ну, да ладно, сейчас подпилим...
(Нажимает кнопки в аппарате.)
Комната Тимофеева гаснет. Освещается комната Шпака. Шпак закрывает за собой
дверь.
Шпак. Монета-то, стало быть, настоящая была!.. Эх-эх-эх!.. (Говорит по
телефону шепотом.) Милицию. Милиция? Говорит сегодняшний обокраденный
Шпак... Нет, не сердитесь, я не насчет кражи. У нас тут другое дельце,
почище... Инженер Тимофеев Иоанна Грозного в квартиру вызвал, царя... Я
непьющий... С посохом... Что делается! Даю честное слово! Ну, я сам сейчас
добегу до вас, сам добегу!..
Тьма.
Занавес
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Звон. Тьма. Освещается палата Иоанна. Бунша и Милославский влетают в палату.
Милославский. Вот черт вас возьми с этими опытами! Вот это так так!
Бунша (кидаясь на стену). Товарищ Тимофеев! Товарищ Тимофеев! Как
управдом я требую немедленного прекращения этого опыта! На помощь! Куда же
это мы попали?
Милославский. Перестань орать! Это нас к Иоанну Грозному занесло.
Бунша. Не может быть! Я протестую!
Зловещий шум и набат.
Милославский (запирает дверь на ключ, выглядывает в окно, отчего шум
усиливается. Отскакивает). Вот попали так попали!
Бунша. Это нам мерещится, этого ничего нету, Николай Иванович, вы
ответите за ваш антисоветский опыт!
Милославский. Вы дурак! Ой, как они кричат!
Бунша. Они не могут кричать, это обман зрения и слуха, вроде
спиритизма. Они умерли давным-давно. Призываю к спокойствию! Они покойники.
В окно влетает стрела.
Милославский. Видали, как покойники стреляют?!
Бунша. То есть... позвольте... вы полагаете, что они могут учинить над
нами насилие?
Милославский. Нет, я этого не полагаю. Я полагаю, что они нас убьют к
лешему. Что бы это сделать, братцы, а? Братцы!..
Бунша. Неужели это правда? Николай Иванович, вызывайте милицию? Без
номера! Погибнуть во цвете лет!.. Ульяна Андреевна в ужасе!.. Я не сказал
ей, куда пошел... Кровь стынет в жилах!..
Грохот в дверь, голос: "Отворяй, собака!"
Кому это он?
Милославский. Вам.
Бунша (в щелку двери). Попрошу не оскорблять! Я не собака! Поймите, что
вас не существует! Это опыт инженера Тимофеева!
Грохот.
От имени жильцов дома прошу, спасите меня.
Милославский открывает дверь в соседнее помещение.
Милославский. Одежа! Царская одежа! Ура, пофартило!
Голос: "Отворяй! На дым пустим палату!"
(Надевая кафтан.) Надевай скорей царский капот, а то пропадем!
Бунша. Этот опыт переходит границы!
Милославский. Надевай, убью!..
Бунша надевает царское облачение.
Ура! Похож! Ей-богу, похож! Ой, мало похож! Профиль портит!.. Надевай
шапку... Будешь царем...
Бунша. Ни за что!
Милославский. Ты что же, хочешь, чтобы и меня из-за тебя ухлопали?
Садись за стол, бери скипетр... Дай зубы подвяжу, а то не очень похож... Ой,
халтура! Ой, не пройдет! У того лицо умней...
Бунша. Попрошу не касаться лица!
Милославский. Молчи! Садись, занимайся государственным делом. На чем
они остановились? Царь и великий князь... повторяй... всея Руси...
Бунша. Царь и великий князь всея Руси...
Дверь раскрывается, вбегают опричники, и с ними Дьяк.
Остолбеневают.
Милославский (Бунше). Так вы говорите... царь и великий князь? Написал.
Запятая... Где это наш секретарь запропастился?
Пауза.
В чем дело, товарищи? Я вас спрашиваю, драгоценные, в чем дело? Какой
паразит осмелился сломать двери в царское помещение? Разве их для того
вешали, чтобы вы их ломали? (Бунше.) Продолжайте, ваше величество... челом
бьет... точка с запятой... (Опричникам.) Я жду ответа на поставленный мною
вопрос.
Опричники (в смятении). Царь тут... царь тут...
Дьяк. Тут царь...
Милославский. А где же ему быть? Вот что, голубчики, положь оружие!..
Не люблю этого.
Опричники бросают бердыши.
Дьяк (Бунше). Не вели казнить, великий государь надежа... демоны тебя
схватили, мы и кинулись... хвать, ан демонов-то и нету!
Милославский. Были демоны, этого не отрицаю, но они ликвидировались.
Прошу эту глупую тревогу приостановить. (Дьяку.) Ты кто такой?
Дьяк. Федька... дьяк посольского приказу... с царем пишем...
Милославский. Подойди сюда. А остальных прошу очистить царскую
жилплощадь. Короче говоря, все вон! Видите, вы царя напугали! Вон! (Бунше,
шепотом.) Рявкни на них, а то они не слушают.
Бунша. Вон!!
Опричники бросаются в ноги, потом выбегают вон. Дьяк бросается несколько раз
в ноги.
Милославский. Ну, довольно кувыркаться. Кинулся раз, кинулся два,
хватит.
Дьяк. Не гляди на меня, аки волк на ягня... Прогневили мы тебя,
надежа-государь!..
Милославский. Я думаю, но мы тебя прощаем.
Дьяк. Что же это у тебя, государь, зубки-то подвязаны? Али хворь
приключилась?
Милославский (Бунше, тихо). Ты не молчи, как пень, однако! Я не могу
один работать!
Бунша. Зубы болят, у меня флюс.
Милославский. Периостит у него, не приставай к царю.
Дьяк. Слушаю. (Бросается в ноги.)
Милославский. Федя, ты брось кланяться... Этак ты до вечера будешь
падать... Будем знакомы. А ты что на меня глаза вытаращил?
Дьяк. Не гневайся, боярин, не признаю я тебя... Али ты князь?
Милославский. Я, пожалуй, князь, да. А что тут удивительного?
Дьяк. Да откуда ты взялся в палате-то царской? Ведь тебя не было?
(Бунше.) Батюшка-царь, кто же это такой? Не томи!..
Бунша. Это приятель Антона Семеновича Шпака.
Милославский (тихо). Ой, дурак! Такие даже среди управдомов редко
попадаются... (Вслух.) Ну да, другими словами, я князь Милославский.
Устраивает вас это?
Дьяк (впадая в ужас). Чур меня! Сгинь!.. Милославский. Что такое? Опять
не слава богу? В чем дело?
Дьяк. Да ведь казнили тебя намедни...
Милославский. Вот это новость! Брось трепаться, как так казнили?
Бунша (тихо). Ой, начинается!..
Дьяк. Повесили тебя на собственных воротах третьего дня перед спальней,
по приказу царя.
Милославский. Ай, спасибо! (Бунше.) Неувязка вышла с фамилией...
Повесили меня... Выручай, а то засыплемся. (Тихо.) Что же ты молчишь,
сволочь? (Вслух.) А, вспомнил! Ведь это не меня повесили! Этого
повешенного-то как звали?
Дьяк. Ванька-разбойник.
Милославский. Ага. А я, наоборот, Жорж. И этому бандиту двоюродный
брат. Но я от него отмежевался. И обратно - царский любимец и приближенный
человек. Ты что на это скажешь?
Дьяк. Вот оно что! То-то я гляжу, похож, да не очень. А откуда же ты
тут-то взялся?
Милославский. Э, дьяк Федя, до чего ты любопытный! Тебе бы в уголовном
розыске служить! Приехал я внезапно, сюрпризом, как раз когда у вас эта мура
с демонами началась... Ну, я, конечно, в палату, к царю, где и охранял ихнюю
особу.
Дьяк. Исполать тебе, князь!
Милославский. И все в порядочке!
За сценой шум.
Чего это они опять разорались? Сбегай, Федюша, узнай.
Дьяк выбегает.
Бунша. Боже мой, где я? Что я? Кто я? Николай Иванович!!
Милославский. Без истерики!
Дьяк возвращается.
Дьяк. Опричники царя спасенного видеть желают. Радуются.
Милославский. Э, нет. Это отпадает. Некогда. Некогда. Радоваться потом
будем. (Бунше.) Услать их надо немедленно куда-нибудь. Молчит, проклятый!
(Вслух.) А что, Фединька, войны никакой сейчас нету?
Дьяк. Как же это нету, кормилец? Крымский хан да шведы прямо заедают!
Крымский хан на Изюмском шляхе безобразничает!..
Милославский. Что ты говоришь? Как же это вы так допустили, а?
Дьяк бросается в ноги.
Встань, Федор, я тебя не виню. Ну, вот чего... садись, пиши царский указ.
Пиши. Послать опричников выбить крымского хана с Изюмского шляха. Точку
поставь.
Дьяк. Точка. (Бунше.) Подпиши, великий государь.
Бунша (шепотом). Я не имею права по должности управдома такие бумаги
подписывать.
Милославский. Пиши. Ты что написал, голова дубовая? Управдом? И печать
жакта приложил?.. Вот осел! Пиши: Иван Грозный. (Дьяку.) На.
Дьяк. Вот словечко-то не разберу...
Милославский. Какое словечко? Ну, ге... ре... Грозный.
Дьяк. Грозный?
Милославский. Что ты, Федька, цепляешься к каждому слову! Что, он не
грозен, по-твоему? Не грозен? Да накричи ты, наконец, на него, великий
государь, натопай ножками! Что же это он тебя не слушает?
Бунша. Да как вы смеете?! Да вы!.. Да я вас!..
Дьяк (валясь в ноги). Узнал таперича! Узнал тебя, батюшка-царь...
Милославский. Ну, то-то. Да ты скажи им, чтобы они обратно не
торопились. Какое бы им еще поручение дать? Поют потехи брани... дела былых
времен... И взятие Казани... ты им скажи, чтобы они на обратном пути заодно
Казань взяли... чтобы два раза не ездить...
Дьяк. Как же это, батюшка... чтоб тебя не прогневить... Ведь Казань-то
наша... ведь мы ее давным-давно взяли...
Милославский. А... Это вы поспешили... Ну, да раз взяли, так уж и быть.
Не обратно же ее отдавать... Ну, ступай, и чтобы их духу здесь не было через
пять минут.
Дьяк выбегает.
Ну, пошли дела кой-как. Что дальше будет, впрочем, неизвестно. Что же он не
крутит свою машинку назад?
Бунша. Я должен открыть вам ужасную тайну. Я с собой ключ в панике
захватил. Вот он.
Милославский. Чтоб ты сдох, проклятый! Все из-за тебя, дурака! Что же
мы теперь будем делать? Ну, ладно, тише, дьяк идет.
Дьяк (входит). Поехали, великий государь.
Милославский. Не удивились? Ну и прекрасно. Дальше чего на очереди?
Дьяк. Посол шведский тут.
Милославский. Давай его сюда.
Дьяк впускает Шведского посла. Тот, взглянув на Буншу, вздрагивает, потом
начинает делать поклоны.
Посол. Пресветлейши... вельможнейши... государ... (Кланяется.) Дер
гроссер кениг дес шведишен кенигсрейх зандте мих, зейнен трейен динер, цу
имен, царь и фелики князе Иван Василович Усарусса, дамит ди фраге фон Кемска
волост, ди ди румфоллвюрдиге шведише арме эроберы хат, фрейвиллиг ин орднунг
бринген...
Милославский. Так, так... интурист хорошо говорит... но только хоть бы
одно слово понять! Надо бы переводчика, Фединька!
Дьяк. Был у нас толмач-немчин, да мы его анадысь в кипятке сварили.
Милославский. Федя, это безобразие! Нельзя так с переводчиками
обращаться! (Бунше.) Отвечай ему что-нибудь... а то ты видишь, человек
надрывается.
Бунша. Я на иностранных языках только революционные слова знаю, а все
остальное забыл.
Милославский. Ну, говори хоть революционные, а то ты ведь никаких слов
не произносишь... Как рыба на троне! (Послу.) Продолжайте, я с вами
совершенно согласен.
Посол. Ди фраге фон Кемска волост... Шведише арме хат зи эроберн... Дер
гроссер кениг дес шведишен кенигс рейхе зандте мих... унд... Дас ист зер
эрнсте фраге... Кемска волост...
Милославский. Правильно. Совершенно правильно. (Дьяку.) Интересно бы
хоть в общих чертах узнать, что ему требуется... Так сказать, идейка...
смысл... Я, как назло, в шведском языке не силен, а царь нездоров...
Дьяк. Он, батюшка, по-немецки говорит. Да понять-то его немудрено. Они
Кемскую волость требуют. Воевали ее, говорят, так подай теперь ее,
говорят!..
Милославский. Так что же ты молчал? Кемскую волость?
Посол. О, я... о, я...
Милославский. Да об чем разговор? Да пущай забирают на здоровье!..
Господи, я думал, что!..
Дьяк. Да как же так, кормилец?!
Милославский. Да кому это надо? (Послу.) Забирайте, забирайте, царь
согласен. Гут.
Дьяк. О господи Исусе!
Посол (обрадован, кланяется). Канн их мих фрейцелен унд ин мейн
фатерланд цурюккерен?
Дьяк. Он спрашивает, можно ли ему домой ехать?
Милославский. А, конечно! Пускай сегодня же и едет. (Послу.) Оревуар.
Посол (кланяясь). Вас бефельт цар и фелики кнезе Иван Василович ден
гроссен кениг дес Шведенс хинтербринген?
Дьяк. Он спрашивает: чего королю передать?
Милославский. Мой пламенный привет.
Бунша. Я не согласен королю пламенные приветы передавать. Меня
общественность загрызет.
Милославский. Молчи, бузотер. (Обнимает посла, и у того с груди
пропадает драгоценный медальон.) Ауфвидерзеен. Королю кланяйтесь и скажите,
чтроы пока никого не присылал. Не надо. Нихтс.
Посол, кланяясь, уходит с Дьяком.
Приятный человек. Валюты у него, наверно, в кармане, воображаю!..
Бунша. Я изнемогаю под тяжестью государственных преступлений, которые
мы совершили. О боже мой! Что теперь делает несчастная Ульяна Андреевна?
Она, наверно, в милиции. Она плачет и стонет, а я царствую против воли...
Как я покажусь на глаза общему нашему собранию?
Дьяк входит и ищет что-то на полу.
Милославский. Ты чего, отец, ползаешь?
Дьяк. Не вели казнить, государь... Посол королевский лик с груди
потерял... на нем алмазы граненые...
Милославский. Нельзя быть таким рассеянным.
Дьяк. Вошел сюда - был, а вышел - нету...
Милославский. Так всегда и бывает. В театрах это постоянно в буфете.
Смотреть надо за вещами, когда в комнату входишь. Да отчего ты так на меня
таращишься? Уж не думаешь ли ты, что я взял?
Дьяк. Что ты, что ты?!
Милославский (Бунше). Ты не брал?
Бунша. Может быть, за трон завалился? (Ищет.)
Милославский. Ну, нету! Под столом еще посмотри. Нету и нету.
Дьяк. Ума не приложу... вот горе! (Уходит.)
Бунша. Происшествия все ужаснее и ужаснее. Что бы я отдал сейчас, чтобы
лично явиться и заявить о том, что я нашелся. Какое ликование поднялось бы!
Дьяк (входит). Патриарх тебя видеть желает, государь. Радуется.
Бунша. Чем дальше, тем хуже!
Милославский. Скажи ему, что мы просим его сюда в срочном порядке.
Бунша. Что вы делаете? В присутствии служителя культа я не могу
находиться в комнате, я погиб.
Колокольный звон. Входит Патриарх.
Патриарх. Здравствуй, государь, нынешний год и впредь идущие лета!
Вострубим, братие, в златокованые трубы! Царь и великий князь яви нам зрак и
образ красен! Царь, в руцах демонов побывавший, возвращается к нам. Подай же
тебе, господи, самсонову силу, александрову храбрость, соломонову мудрость и
кротость давидову! Да тя славят все страны и всякое дыхание человече и ныне
и присно и во веки веков!
Милославский (аплодируя). Браво! Аминь! Ничего не в силах прибавить к
вашему блестящему докладу, кроме одного слова - аминь!
Хор запел многолетие. Милославский отдает честь, поет что-то веселое и
современное.
(Бунше.) Видишь, как тебя приветствуют! А ты хныкал!.. (Патриарху.) Воистину
воскресе, батюшка! (Обнимает Патриарха, причем у того с груди пропадает
панагия.) Еще раз благодарю вас, батюшка, от царского имени и от своего
также благодарю, а затем вернитесь в собор, к вашим угодникам. Вы
совершенно и абсолютно свободны, в хоре надобности тоже нет. А в случае
чего-нибудь экстренного мы вас кликнем. (Провожает Патриарха до дверей,
отдавая ему честь.)
Патриарх уходит с Дьяком.
Дьяк тотчас вбегает в смятении обратно.
Чего еще случилось?
Дьяк. Ох, поношение! У патриарха панагию с груди...
Милославский. Неужто сперли?
Дьяк. Сперли!
Милославский. Ну уж, это мистика какая-то! Что же это у вас делается,
ась?
Дьяк. Панагия - золота на четыре угла, яхонт лазоревый, два изумруда...
Милославский. Это безобразие?
Дьяк. Что делать прикажешь, князь? Уж мы воров и за ребра вешаем, а все
извести их не можем.
Милославский. Ну зачем же за ребра вешать? Уж тут я прямо скажу, что я
против. Это типичный перегиб. С ворами, Федя, если хочешь знать, надо
обращаться мягко. Ты ступай к патриарху и как-нибудь так поласковее с ним...
утешь его... Что он, очень расстроился?
Дьяк. Столбом стоит.
Милославский. Ну, оно понятно. Большие потрясения от этого бывают. Уж
кому-кому, а мне приходилось видеть в театрах...
Дьяк выбегает.
Бунша. Меня начинают терзать смутные подозрения. У Шпака - костюм, у
посла - медальон, у патриарха - панагия...
Милославский. Ты на что намекаешь? Не знаю, как другие, а я лично
ничего взять не могу. У меня руки так устроены... ненормально. Мне в пяти
городах снимки с пальцев делали... ученые... и все начальники единогласно
утверждают, что с такими пальцами человек присвоить чужого не может. Я даже
в перчатках стал ходить, так мне это надоело.
Дьяк (входит). Татарский князь Едигей к государю.
Милославский. Э, нет! Этак я из сил выбьюсь. Объявляю перерыв на обед.
Дьяк. Царь трапезовать желает.
Тотчас стольники вносят кушанья, за стольниками появляются гусляры.
Бунша. Это сон какой-то!..
Милославский (Дьяку). Это что?
Дьяк. Почки заячьи верченые да головы щучьи с чесноком... икра,
кормилец. Водка анисовая, приказная, кардамонная, какая желаешь.
Милославский. Красота!.. Царь, по стопочке с горячей закуской!..
(Пьет.) Ко мне, мои тиуны, опричники мои!..
Бунша пьет.
Дьяк. Услали же, батюшка-князь, опричников!
Милославский. И хорошо сделали, что услали, ну их в болото! Без
отвращения вспомнить не могу. Манера у них сейчас рубить, крошить! Секиры
эти... Бандиты они, Федя. Простите, ваше величество, за откровенность, но
опричники ваши просто бандиты! Вотр сантэ!
Бунша. Вероятно, под влиянием спиртного напитка нервы мои несколько
успокоились.
Милославский. Ну, вот. А ты, Федя, что ты там жмешься возле почек? Ты
выпей, Федюня, не стесняйся. У нас попросту. Ты мне очень понравился. Я бы
без тебя, признаться, как без рук был. Давай с тобой на брудершафт выпьем.
Будем дружить с тобой, я тебя выучу в театр ходить... Да, ваше величество,
надо будет театр построить;
Бунша. Я уже наметил кое-какие мероприятия и решил, что надо будет
начать с учреждения жактов.
Милославский. Не велите казнить, ваше величество, но, по-моему, театр
важнее. Воображаю, какая сейчас драка на Изюмском шляхе идет! Как ты
думаешь, Федя? Что, у вас яхонты в магазины принимают?
Дьяк. Царица к тебе, великий государь, видеть желает.
Бунша. Вот тебе раз! Этого я как-то не предвидел. Боюсь, чтобы не вышло
недоразумения с Ульяной Андреевной. Она, между нами говоря, отрицательно к
этому относится. А впрочем, ну ее к черту, что я ее, боюсь, что ли?
Милославский. И правда.
Бунша снимает повязку.
Повязку это ты зря снял. Не царская, говоря откровенно, у тебя
физиономия.
Бунша. Чего? Попрошу вас?! С кем говоришь?
Милославский. Молодец! Ты бы раньше так разговаривал!
Появляется Царица, и Бунша надевает пенсне.
Царица (в изумлении). Пресветлый государь, княже мой и господин!
Дозволь рабыне твоей, греемой милостью твоею...
Бунша. Очень рад. (Целует руку царицы.) Очень рад познакомиться.
Позвольте вам представить: дьяк... и гражданин Милославский. Прошу вас к
нашему столику.
Милославский. Ты что плетешь? Сними, гад, пенсне.
Бунша. Но-но-но! Человек! Почки один раз царице! Простите, ваше
имя-отчество не Юлия Владимировна?
Царица. Марфа Васильевна я...
Бунша. Чудесно, чудесно!
Милославский. Вот разошелся! Э-ге-ге? Да ты, я вижу, хват! Вот так
тихоня!
Бунша. Рюмку кардамонной, Марфа Васильевна.
Царица (хихикая). Что вы, что вы...
Бунша. Сейчас мы говорили на интереснейшую тему. Вопрос об учреждении
жактов.
Царица. И все-то ты в трудах, все в трудах, великий государь, аки
пчела!
Бунша. Еще рюмку, под щучью голову.
Царица. Ой, что это вы...
Бунша (Дьяку). Вы что на меня так смотрите? Я знаю, что у тебя на уме!
Ты думаешь, уж не сын ли я какого-нибудь кучера или кого-нибудь в этом роде?
Сознавайся!
Дьяк валится в ноги.
Нет, ты сознавайся, плут... Какой там сын кучера? Это была хитрость с моей
стороны. (Царице.) Это я, уважаемая Марфа Васильевна, их разыгрывал. Что?
Молчать! (Дьяку.) Скажите, пожалуйста, что у вас, нет отдельного кабинета?
Милославский. Милые! Да он нарезался! Да ведь как быстро, как ловко!
Надо спасать положение. (Гуслярам.) Да что вы, граждане, молчите? Гряньте
нам что-нибудь.
Гусляры заиграли и запели.
Гусляры (поют). А не сильная туча затучилася... А не сильные громы
грянули... Куда едет собака крымский царь...
Бунша. Какая это собака? Не позволю про царя такие песни петь! Он хоть
и крымский, но не собака! (Дьяку.) Ты каких это музыкантов привел?
Распустились здесь без меня!
Дьяк валится в ноги.
Милославский. Что, Федюша, у вас нарзану нету?
Бунша. Пускай они румбу играют! Гусляры. Ты, батюшка, только скажи, как
это... а мы переймем... мы это сейчас...
Бунша напевает современный танец. Гусляры играют его.
Бунша (Царице). Позвольте вас просить на один тур, Юлия Васильевна.
Царица. Ой, срамота? Что это ты, батюшка-царь...
Бунша. Ничего, ничего. (Танцует с Царицей.)
Дьяк рвет на себе волосы.
Милославский. Ничего, Федя, не расстраивайся! Ну, перехватил царь, ну,
что такого... с кем не бывало! Давай с тобой! (Танцует с Дьяком.)
Набат и шум. Гусляры замолчали.
Это мне не нравится, что еще такое?
Дьяк выбегает, потом возвращается.
Дьяк. Беда, беда! Опричники взбунтовались, сюда едут! Кричат, что царь
ненастоящий. Самозванец, говорят!
Царица. Ох-ти мне, молодой! С ненастоящим плясала... Ох, чернеческий
чин наложат!.. Ой, погибель моя!.. (Убегает.)
Милославский. Как, опричники? Они же на Изюмский шлях поехали!
Дьяк. Не доехали, батюшка. Смутили их. От заставы повернули.
Милославский. Какой же гад распространил этот гнусный слух?
Дьяк. Патриарх, батюшка, патриарх.
Милославский. Дорогой самодержец, мы пропали!
Бунша. Я требую продолжения танца! Как пропали? Граждане, что делать?
Гусляры исчезают вместе с Дьяком.
Николай Иваныч, спасите!
Шум ближе. Звон. Тьма. Свет. Стенка распадается, и рядом с палатой
появляется комната Тимофеева.
Тимофеев. Скорее, Иван Васильевич!
Иоанн (застегивая царское облачение). Слава тебе господи!
Тимофеев. Вот они, живы!
Милославский. Живы, живы! (Бунше.) Вали, вали, вали! (Вбегает с Буншей
к Тимофееву.)
Иоанн (при виде Бунши). Ой, сгинь, пропади!
Милославский. Временно, временно, отец, не волнуйся!
Иоанн вбегает в палату.
Иван Васильевич! Имейте в виду, что мы шведам Кемскую волость отдали! Так
что все в порядке!
Иоанн. Шведам - Кемь? Да как же вы смели, щучьи вы дети?!
В палату вбегают Опричник и Дьяк.
Шведам - Кемь? А ты, лукавый дьяк, куда смотрел?
Дьяк валится в ноги. Иоанн в ярости валит Дьяка на аппарат. Дьяк тотчас
вскакивает, бросается в палату. Тьма. Свет. Палаты нет.
Тимофеев. Аппарат мой! Аппарат! Раздавили! Что вы наделали? Зачем вы
его разозлили??.. Погибло мое изобретение!
В передней появляются милиция и Шпак.
Шпак. Вот они, товарищи начальники, гляньте! Тимофеев. Ах ты, подлец!
Милиция. Эге!.. (Бунше.) Вы - царь? Ваше удостоверение личности, гражданин.
Бунша. Каюсь, был царем, но под влиянием гнусного опыта инженера
Тимофеева.
Милославский. Что вы его слушаете, товарищи! Мы с маскарада, из парка
культуры и отдыха мы. (Снимает боярское облачение.).
Бунша снимает царское облачение. На груди Милославского - медальон и
панагия.
Бунша. Оправдались мои подозрения! Он патриарха обокрал и шведского
посла!
Шпак. Держите его! Мой костюм!
Милиция. Что же вы, гражданин, милицию путаете? Они воры?
Шпак. Воры, воры! Они же крадут, они же царями притворяются!
Появляется Ульяна Андреевна.
Ульяна. Вот он где! Что это, замели тебя? Дождался, пьяница!
Бунша. Ульяна Андреевна! Чистосердечно признаюсь, что я царствовал, но
вам не изменил, дорогая Ульяна Андреевна! Царицей соблазняли, дьяк
свидетель!
Ульяна. Какой дьяк? Что ты порешь, алкоголик? Какой он царь, товарищи
начальники! Он - управдом!
Тимофеев. Молчите все! Молчите все! Мой аппарат, моя машина погибла! А
вы об этих пустяках... Да, это я, я сделал опыт, но нужно же такое несчастье
на каждом шагу... явился этот болван управдом и ключ утащил с собой! Старый
рамоли, князь-развалина... и этот разозлил Ивана Грозного! И вот нет моего
аппарата! А вы об этой ерунде!
Милиция. Вы кончили, гражданин?
Тимофеев. Кончил.
Милиция (Милославскому). Ваше удостоверение?
Милославский. Ну, чего удостоверение? Что же удостоверение?
Милославский я, Жорж.
Милиция (радостно). А! Так вы в Москве, стало быть?
Милославский. Не скрою. Прибыл раньше времени.
Милиция. Ну-с, пожалуйте все в отделение.
Бунша. С восторгом предаюсь в руки родной милиции, надеюсь на нее и
уповаю.
Милославский. Эх, Коля, академик! Не плачь! Видно, уж такая судьба! А
насчет панагии, товарищи, вы не верьте, это мне патриарх подарил.
Милиция выводит всех из квартиры. В ту же минуту гаснет свет в комнате
Тимофеева. Радостный голос в рупоре в передней: "Слушайте продолжение
"Псковитянки". И тотчас грянули колокола и заиграла хриплая музыка. Комната
Тимофеева освещается, Тимофеев спит в той самой позе, как заснул в первом
акте.
Тимофеев. Скорей, скорей, Иван Васильевич... Фу, черт, да я заснул!
Боже, какая ерунда приснилась... Аппарат-то цел? Цел. Батюшки, меня жена
бросила... Да нет, это во сне. Слава богу, во сне. А вдруг... Косинус...
черт, надоел мне с колоколами...
Передняя освещается. Входит Зинаида.
Зинаида. Коля, это я.
Тимофеев. Зиночка, ты!
Зинаида. Ты так и не ложился? Колька, ты с ума сойдешь, я тебе говорю.
Я тебе сейчас дам чаю, и ложись... Нельзя так работать.
Тимофеев. Зина, я хотел тебя спросить... видишь ли, я признаю свою
вину... я действительно так заработался, что обращал мало внимания на тебя в
последнее время... Косинус... ты понимаешь меня?
Зинаида. Ничего не понимаю.
Тимофеев. Ты где сейчас была?
Зинаида. На репетиции.
Тимофеев. Скажи мне, только правду. Ты любишь Якина?
Зинаида. Какого Якина?
Тимофеев. Не притворяйся. Очень талантлив... ему действительно дадут
квартиру? Ну, словом, он ваш кинорежиссер.
Зинаида. Никакого Якина-режиссера нету у нас.
Тимофеев. Правда?
Зинаида. Правда.
Тимофеев. А Молчановского нету?
Зинаида. И Молчановского нету.
Тимофеев. Ура! Это я пошутил.
Зинаида. Я тебе говорю, ты с ума сойдешь!
Стук в дверь.
Да, да!
Вбегает Шпак.
Тимофеев. Антон Семенович, мне сейчас приснилось, что вас обокрали.
Шпак (заливаясь слезами). Что приснилось? Меня действительно обокрали!
Тимофеев. Как?
Шпак. Начисто. Пока был на службе. Патефон, портсигар, костюм! Батюшки!
И телефонный аппарат срезали!.. Зинаида Михайловна, позвольте позвонить.
Батюшки! (Бросается к телефону.) Милицию! Где наш управдом?
Зинаида (распахнув окно, кричит). Ульяна Андреевна! Где Иван
Васильевич? Шпака обокрали!
В радиорупоре сильнее грянула музыка.
Занавес
Конец
КОММЕНТАРИИ
Впервые опубликована вторая редакция комедии: Булгаков М. А. Драмы и
комедии. М., 1965. Затем: Булгаков М. А. Пьесы. Составители Л. Е.
Белозерская, И. Ю. Ковалева. М., Советский писатель, 1986; Булгаков М. А.
Кабала святош. Составители В. И. Лосев, В. В. Петелин. М., Современник,
1991.
Публикуется по расклейке последнего издания; сверено с машинописью,
хранящейся в фонде 562, к. 14 ед. хр. 2, ОР РГБ.
В 1965 году публикация была осуществлена с благословения Е. С.
Булгаковой. Л. Е. Белозерская тоже выбрала для публикации вторую редакцию. В
третьем томе Собрания сочинений (1990) и сборнике "Пьесы 30-х годов" (1994)
публикуется первая редакция пьесы по машинописному списку, хранящемуся в
РГАЛИ, ф. 656 (фонд Главреперткома), оп. 3. ед. хр. 329. На этом списке есть
подписи рецензентов Реперткома 9 и 25 декабря 1940 г. и штамп: "Главное
управление по контролю за зрелищами и репертуаром Комитета по делам
искусств. Разрешается только к печати..." Но в то время пьеса не была
опубликована.
Публикатор и автор примечаний к пьесе "Иван Васильевич" в Собрании
сочинений в пяти томах, Я. С. Лурье, сравнив обе редакции, пришел к выводу:
"Главное различие между первой редакцией и второй (к которой примыкает также
сценическая версия, созданная в Театре Сатиры) заключается в том, что
история с машиной времени, созданной изобретателем Тимофеевым, описывалась в
первой редакции как реально происшедшая, а во второй - как сон Тимофеева.
Переделка эта была вынужденной: на одном из экземпляров второй редакции
(РГБ, ф. 562, к 14 ед хр. 2) было надписано: "Поправки по требованию и
приделанный сон". Другие "поправки по требованию" выразились в том, что был
удален текст, читавшийся в начале и конце первого акта: лекция "свиновода"
по радиорепродуктору. О том, что мотив этот имел отнюдь не безобидный
характер, свидетельствуют слова Тимофеева в финале, когда его, вместе с
двумя путешественниками в прошлое, арестовывает милиция: "Послушайте меня.
Да, я сделал опыт. Но разве можно с такими свиньями, чтобы вышло что-нибудь
путное?.." (первоначальный текст первой редакции). Тема пьесы здесь заметно
перекликалась с темой "Собачьего сердца". Во второй редакции пьеса стала
начинаться передачей по радио музыки "Псковитянки" (чем и мотивировался сон
Тимофеева), а заканчиваться пробуждением Тимофеева. Слова управдома в первом
акте, что жильцы дома "рассказывают про советскую жизнь такие вещи, которые
рассказывать неудобно", были заменены во второй редакции на: "рассказывают
такую ерунду, которую рассказывать неудобно". (См.: Булгаков М. А. Собрание
сочинений в пяти томах. М., Художественная литература, 1990, т. 3, с. 674).
После того как Театр отказался от "Блаженства", предложив на этом
материале написать новую пьесу - комедию об Иване Васильевиче Грозном,
попавшем в советскую эпоху, Булгаков без всякого воодушевления принял эти
рекомендации. Но потом эта идея все больше и больше захватывала его. И не
удивительно: чуть ли не при каждой встрече с теми, кто слушал чтение его
пьесы, говорилось, что надо написать новую пьесу, использовав все ту же
машину времени: из этого можно извлечь много комедийных положений,
конфликтов, можно от души посмеяться над прошлыми и нынешними нравами и
обычаями. Так, Е. С. Булгакова записывает в "Дневнике": 30 сентября 1934.
"Вчера у меня была встреча с Веровым - новым заместителем директора в
Сатире. Театр усиленно просит М. А. согласиться на переделки "Блаженства". 7
мая 1935: "У нас вечером: Горчаков, Веров, Калинкин (из Сатиры). Просят,
умоляют переделать "Блаженство". М. А. прочитал им те отрывки, что сделал.
Обещал им сдать к первому декабря". 17 октября 1935. "Звонок из Реперткома в
Сатиру (рассказывает Горчаков): Пять человек в Реперткоме читали пьесу, все
искали, нет ли в ней чего подозрительного? Ничего не нашли. Замечательная
фраза: "А нельзя ли, чтобы Иван Грозный сказал, что теперь лучше, чем
тогда?" Двадцатого придется М. А. ехать туда с Горчаковым".
20 октября 1935 года скорее всего Булгаков не ездил в Репертком.
Поехали туда Калинкин и Горчаков. И привезли к Булгакову одного из
сотрудников Реперткома - Млечина. "Последний - записывает Е. С. Булгакова, -
никак не может решиться - разрешить "Ивана Васильевича". Сперва искал в
пьесе вредную идею. Не найдя, расстроился от мысли, что в ней никакой идеи
нет. Сказал: "Вот если бы такую комедию написал, скажем, Афиногенов, мы бы
подняли на щит... Но Булгаков!.."
И тут же выдал с головой Калинкина, сказав ему: "Вот ведь есть же и у
вас опасения какие-то..."
29 октября 1935: "Ночью звонок Верова: "Ивана Васильевича" разрешили с
небольшими поправками". 31 октября: "Мы вечером в Сатире. М. А. делал
поправки цензурные". 1 ноября: "М. А. читал труппе "Ивана Васильевича".
Громадный успех". 18 ноября: "Первая репетиция "Ивана Васильевича" (См.:
"Дневник", с. 73-109).
9 марта 1936 года, М. А. Булгаков, прочитав статью ъ "Правде" "Внешний
блеск и фальшивое содержание", сказал: "Конец "Мольеру", конец "Ивану
Васильевичу". Действительно, "Мольера" сняли тут же, а с "Иваном
Васильевичем" история еще продолжалась некоторое время.
Но Театр тут же потребовал дополнительных переделок. 5 апреля: "М. А.
диктует исправления к "Ивану Васильевичу".
Несколько дней назад Театр сатиры пригласил для переговоров. Они хотят
выпускать пьесу, но боятся неизвестно чего. Просили о поправках. Горчаков
придумал бог знает что: ввести в комедию пионерку, положительную. М. А.
наотрез отказался. Идти по этой дешевой линии!"
11 мая: "Репетиция "Ивана Васильевича" в гримах и костюмах. Без
публики. По безвкусию и безобразию это редкостная постановка. Горчаков
почему-то испугался, что роль Милославского (блестящий вор - как его задумал
М. А.) слишком обаятельна и велел Полю сделать грим какого-то поросенка
рыжего, с дефективными ушами. Хорошо играют Курихин и Кара-Дмитриев. Да,
слабый, слабый режиссер Горчаков. И к тому же трус".
13 мая: "Генеральная без публики "Ивана Васильевича". (И это бывает -
конечно, не у всех драматургов!) Впечатление от спектакля такое же
безотрадное. Смотрели спектакль (кроме нашей семьи - М. А., Евгений и
Сергей, Екатерина Ивановна и я) - Боярский, Ангаров из ЦК партии, и к концу
пьесы, даже не снимая пальто, держа в руках фуражку и портфель, вошел в зал
Фурер, - кажется, он из МК партии.
Немедленно после спектакля пьеса была запрещена. Горчаков передал, что
Фурер тут же сказал: - Ставить не советую" ("Дневник", с. 118-120).
На этом сценическая история "Ивана Васильевича" закончилась.
В критике чаще всего мелькала мысль, что М. Булгаков в этой пьесе
высказался резко отрицательно об Иване Грозном и результатах его
царствования. Так, в частности, Я. С. Лурье писал: "Изображение эпохи
Грозного в "Иване Васильевиче" было однозначным и весьма выразительным.
Изображенный в пьесе опричный террор, не только страшный, но и
чудовищно-абсурдный, мог вызвать весьма неприятные ассоциации" (См.: т. 3,
с. 676.). Вряд ли с этим можно согласиться. У Булгакова нет однозначных
решений, всегда явление у него показано многогранным, многозначным, даже в
комедийной интерпретации. Так и здесь Иван Грозный суров, беспощаден, но
вместе с тем умен, справедлив, щедр... Образ его выразителен и не
однозначен.
Много лет с успехом "Иван Васильевич" шел в Театре киноактера, во
многих других театрах России и стран Ближнего и Дальнего Зарубежья.
Закладка в соц.сетях
