Жанр: Классика
Мастер и Маргарита
...ной.
- Только эта причина?- Спросила она и приблизила свои глаза
к моим.
- Только эта.
Она страшно оживилась, припала ко мне, обвивая мою шею, и
сказала:
- я погибаю вместе с тобою. Утром я буду у тебя.
И вот последнее, что я помню в моей жизни, это- полоску
света из моей передней, и в этой полосе света развившуюся
прядь, ее берет и ее полные решимости глаза. Еще помню черный
силуэт на пороге наружной двери и белый сверток.
- Я проводил бы тебя, но я уже не в силах идти один обрат-
но, я боюсь.
- Не бойся. Потерпи несколько часов. Завтра утром я буду у
тебя.- Это и были ее последние слова в моей жизни.
- Тсс!- Вдруг сам себя прервал больной и поднял палец, -
беспокойная сегодня лунная ночь.
Он скрылся на балконе. Иван слышал, как проехали колесики
по коридору, кто-то всхлипнул или вскрикнул слабо.
Когда все затихло, гость вернулся и сообщил, что 120-я ко-
мната получила жильца. Привезли кого-то, который просит вернуть
ему голову. Оба собеседника помолчали в тревоге, но, успокоив-
шись, вернулись к прерванному рассказу. Гость раскрыл было рот,
но ночка точно была беспокойная. Голоса еще слышались в коридо-
ре, и гость начал говорить ивану на ухо так тихо, что то, что
он рассказал, стало известно одному поэту только, за исключени-
ем первой фразы:
- через четверть часа после того, как она покинула меня, ко
мне в окна постучали.
То, о чем рассказывал больной на ухо, по-видимому, очень
волновало его. Судороги то и дело проходили по его лицу. В гла-
зах его плавал и метался страх и ярость. Рассказчик указывал
рукою куда-то в сторону луны, которая давно уже ушла с балкона.
Лишь тогда, когда перестали доноситься всякие звуки извне,
гость отодвинулся от ивана и заговорил погромче.
- Да, так вот, в половине января, ночью, в том же самом
пальто, но с оборванными пуговицами, я жался от холода в моем
дворике. Сзади меня были сугробы, скрывшие кусты сирени, а впе-
реди меня и внизу- слабенько освещенные, закрытые шторами мои
оконца, я припал к первому из них и прислушался- в комнатах
моих играл патефон. Это все, что я расслышал.Но разглядеть ни-
чего не мог. Постояв немного, я вышел за калитку в переулок. В
нем играла метель. Метнувшаяся мне под ноги собака испугала
меня, и я перебежал от нее на другую сторону. Холод и страх,
ставший моим постоянным спутником, доводили меня до ис-
ступления. Идти мне было некуда, и проще всего, конечно, было
бы броситься под трамвай на той улице, в которую выходил мой
переулок. Издали я видел эти наполненные светом, обледеневшие
ящики и слышал их омерзительный скрежет на морозе. Но, дорогой
мой сосед, вся штука заключалась в том, что страх владел каждой
86
клеточкой моего тела. И так же точно, как собаки, я боялся
трамвая. Да, хуже моей болезни в этом здании нет, уверяю вас.
Но вы же могли дать знать ей, - сказал иван, сочувствуя
бедному больному, - кроме того, ведь у нее же ваши деньги? Ведь
она их, конечно, сохранила?
- Не сомневайтесь в этом, конечно, сохранила. Но вы, оче-
видно, не понимаете меня? Или, вернее, я утратил бывшую у меня
некогда способность описывать что-нибудь. Мне, впрочем, ее не
очень жаль, так как она мне не пригодится больше. Перед нею, -
гость благоговейно посмотрел во тьму ночи, - легло бы письмо из
сумасшедшего дома. Разве можно посылать такие письма, имея та-
кой адрес? Душевнобольной? Вы шутите, мой друг! Нет, сделать ее
несчастной? На это я не способен.
Иван не сумел возразить на это, но молчаливый иван сочувст-
вовал гостю, сострадал ему. А тот кивал от муки своих вос-
поминаний головою в черной шапочке и говорил так:
- бедная женщина. Впрочем, у меня есть надежда, что она
забыла меня!
- Но вы можете выздороветь...- Робко сказал иван.
- Я неизлечим, - спокойно ответил гость, - когда стравин-
ский говорит, что вернет меня к жизни, я ему не верю. Он гума-
нен и просто хочет утешить меня. Не отрицаю, впрочем, что мне
здесь гораздо лучше. Да, так на чем бишь, я остановился? Мороз,
эти летящие трамваи. Я знал, что эта клиника уже открылась, и
через весь город пешком пошел в нее. Безумие! За городом я,
наверно, замерз бы, но меня спасла случайность. Что-то слома-
лось в грузовике, я подошел к шоферу, это было километрах в
четырех за заставой, и, к моему удивлению, он сжалился надо
мной. Машина шла сюда. И он повез меня. Я отделался тем, что
отморозил пальцы на левой ноге. Но это вылечили. И вот четвер-
тый месяц я здесь. И, знаете ли, нахожу, что здесь очень и
очень неплохо. Не надо задаваться большими планами, дорогой
сосед, право! Я вот, например, хотел об"ехать весь земной шар.
Ну, что же, оказывается, это не суждено. Я вижу только незначи-
тельный кусок этого шара. Думаю, что это не самое худшее, что
есть на нем, но, повторяю, это не так уж худо. Вот лето идет к
нам, на балконе завьется плющ, как обещает прасковья федоровна.
Ключи расширили мои возможности. По ночам будет луна. Ах, она
ушла! Свежеет. Ночь валится за полночь. Мне пора.
- Скажите мне, а что было дальше с иешуа и пилатом, - по-
просил иван, - умоляю, я хочу знать.
- Ах нет, нет, - болезненно дернувшись, ответил гость, - я
вспомнить не могу без дрожи мой роман. А ваш знакомый с патри-
арших прудов сделал бы это лучше меня. Спасибо за беседу. До
свидания.
И раньше, чем иван опомнился, закрылась решетка с тихим
звоном, и гость скрылся.
слава петуху
не выдержали нервы, как говорится, и римский не дождался
окончания составления протокола и бежал в свой кабинет. Он си-
дел за столом и воспаленными глазами глядел на лежащие перед
ним магические червонцы. Ум финдиректора заходил за разум. Сна-
ружи несся ровный гул. Публика потоками выливалась из здания
варьете на улицу. До чрезвычайно обострившегося слуха фининс-
пектора вдруг донеслась отчетливая милицейская трель. Сама по
себе она уж никогда не сулит ничего приятного. А когда она по-
вторилась и к ней на помощь вступила другая, более властная и
продолжительная, а затем присоединился и явственно слышный го-
гот, и даже какое-то улюлюкание, финдиректор сразу понял, что
на улице совершилось еще что-то скандальное и пакостное. И что
это, как бы ни хотелось отмахнуться от него, находится в тесне-
йшей связи с отвратительным сеансом, произведенным черным магом
и его помощниками. Чуткий финдиректор нисколько не ошибся.
Лишь только он глянул в окно, выходящее на садовую, лицо
его перекосилось, и он не прошептал, а прошипел:
- я так и знал!
В ярком свете сильнейших уличных фонарей он увидел на тро-
туаре внизу под собой даму в одной сорочке и панталонах фи-
олетового цвета. На голове у дамы, правда, была шляпка, а в
руках зонтик.
Вокруг этой дамы, находящейся в состоянии полного смятения,
то приседающей, то порывающейся бежать куда-то, волновалась
толпа, издавая тот самый хохот, от которого у финдиректора про-
ходил по спине мороз. Возле дамы метался какой-то гражданин,
сдирающий с себя летнее пальто и от волнения никак не справля-
ющийся с рукавом, в котором застряла рука.
Крики и ревущий хохот донеслись и из другого места - именно
от левого под"Езда, и, повернув туда голову, григорий данилович
увидал вторую даму, в розовом белье. Та прыгнула с мостовой на
тротуар, стремясь скрыться в под"езде, но вытекавшая публика
пеграждала ей путь, и бедная жертва своего легкомыслия и стра-
сти к нарядам, обманутая фирмой проклятого фагота, мечтала
только об одном - провалиться сквозь землю. Милиционер устрем-
лялся к несчастной, буравя воздух свистом, а за милиционером
поспешали какие-то развеселые молодые люди в кепках. Они-то и
испускали этот самый хохот и улюлюканье.
Усатый худой лихач подлетел к первой раздетой и с размаху
осадил костлявую разбитую лошадь. Лицо усача радостно ухмыля-
лось.
Римский стукнул себя кулаком по голове, плюнул и отскочил
от окна.
Он посидел некоторое время у стола, прислушиваясь к улице.
Свист в разных точках достиг высшей силы, а потом стал спадать.
Скандал, к удивлению римского, ликвидировался как-то неожиданно
быстро.
Наставала пора действовать, приходилось пить горькую чашу
ответственности. Аппараты были исправлены во время третьего
отделения, надо было звонить, сообщить о происшедшем, просить
помощи, отвираться, валить все на лиходеева, выгораживать само-
го себя и так далее. Тьфу ты дьявол! Два раза расстроенный ди-
ректор клал руку на трубку и дважды ее снимал. И вдруг в мерт-
вой тишине кабинета сам аппарат разразился звоном прямо в лицо
финдиректора, и тот вздрогнул и похолодел. "Однако у меня здо-
рово расстроились нервы", - подумал он и поднял трубку. Тотчас
же отшатнулся от нее и стал белее бумаги. Тихий, в то же время
вкрадчивый и развратный женский голос шепнул в трубку:
- не звони, римский, никуда, худо будет.
Трубка тут же опустела. Чувствуя мурашки в спине, финдирек-
тор положил трубку и оглянулся почему-то на окно за своей спи-
ной. Сквозь редкие и еще слабо покрытые зеленью ветви клена он
увидел луну, бегущую в прозрачном облачке. Почему-то приковав-
шись к ветвям, римский смотрел на них, и чем больше смотрел,
тем сильнее и сильнее его охватывал страх.
Сделав над собою усилие, финдиректор отвернулся наконец от
лунного окна и поднялся. Никакого разговора о том, чтобы зво-
нить, больше и быть не могло, и теперь финдиректор думал только
об одном- как бы ему поскорее уйти из театра.
Он прислушался: здание театра молчало. Римский понял, что
он давно один во всем втором этаже, и детский неодолимый страх
овладел им при этой мысли. Он без содрогания не мог подумать о
том, что ему придется сейчас идти одному по пустым коридорам и
спускаться по лестнице. Он лихорадочно схватил со стола гип-
нотизерские червонцы, спрятал их в портфель, и кашлянул, чтобы
хоть чуточку подбодрить себя. Кашель вышел хрипловатым, слабым.
И здесь ему показалось, что из-под двери кабинета потянуло
гниловатой сыростью. Дрожь прошла по спине финдиректора. А тут
еще ударили часы и стали бить полночь. И даже бой вызвал дрожь
в финдиректоре. Но окончательно его сердце упало, когда он
услышал, что в замке двери тихонько проворачивается английский
ключ. Вцепившись в портфель влажными, холодными руками, фин-
директор чувствовал, что, если еще немного продлится этот шорох
в скважине, он не выдержит и пронзительно закричит.
Наконец дверь уступила чьим-то усилиям, раскрылась, и в
кабинет бесшумно вошел варенуха. Римский как стоял, так и сел в
кресло, потому что ноги подогнулись. Набрав воздуху в грудь, он
улыбнулся как бы заискивающей улыбкой и тихо молвил:
- боже, как ты меня испугал!
Да, это внезапное появление могло испугать кого угодно, и
тем не менее в то же время оно являлось большою радостью. Вы-
сунулся хоть один кончик в этом запутанном деле.
- Ну, говори скорей! Ну! Ну!- Прохрипел римский, цепляясь
за этот кончик, - что все это значит ?
- Прости, пожалуйста, - глухим голосом отозвался вошедший,
закрывая дверь, - я думал, что ты уже ушел.
И варенуха, не снимая кепки, прошел к креслу и сел по дру-
гую сторону стола.
Надо сказать, что в ответе варенухи обозначилась легонькая
странность, которая сразу кольнула финдиректора, в чувствитель-
ности своей могущего поспорить с сейсмографом любой из лучших
станций мира. Как же так ? Зачем же варенуха шел в кабинет фин-
директора, ежели полагал, что его там нету ? Ведь у него есть
свой кабинет. Это- раз. А второе: из какого бы входа варенуха
ни вошел в здание, он неизбежно должен был встретить одного из
ночных дежурных, а тем все было об"Явлено, что григорий данило-
вич на некоторое время задержится в своем кабинете.
Но долго по поводу этой странности финдиректор не стал раз-
мышлять. Не до того было.
- Почему ты не позвонил? Что означает вся эта петрушка с
ялтой?
- Ну, то, что я и говорил, - причмокнув, как будто его бес-
покоил больной зуб, ответил администратор, - нашли его в трак-
тире в пушкине.
- Как в пушкине?! Это под москвой? А телеграмма из ялты?
- Какая там, к черту, ялта! Напоил пушкинского телеграфи-
ста, и начали оба безобразничать, в том числе посылать теле-
граммы с пометкой "ялта".
- Ага... Ага... Ну ладно, ладно...- Не проговорил, а как бы
пропел римский. Глаза его засветились желтеньким светом. В го-
лове сложилась праздничная картина снятия степы с работы. Осво-
бождение! Долгожданное освобождение финдиректора от этого бед-
ствия в лице лиходеева! А может, степан богданович добьется
чего-нибудь и похуже снятия...- Подробности!- Сказал римский,
стукнув пресс-папье по столу.
И варенуха начал рассказывать подробности. Лишь только он
явился туда, куда был отправлен финдиректором, его немедленно
приняли и выслушали внимательнейшим образом. Никто, конечно, и
мысли не допустил о том, что степа может быть в ялте. Все сей-
час же согласились с предложением варенухи, что лиходеев, ко-
нечно, в пушкинской "ялте".
- Где же он сейчас?- Перебил администратора взволнованный
финдиректор.
- Ну, где ж ему быть, - ответил, криво ухмыльнувшись, ад-
министратор, - натурально, в вытрезвителе.
- Ну, ну! Ай, спасибо!
А варенуха продолжал свое повествование. И чем больше он
повествовал, тем ярче перед финдиректором разворачивалась длин-
нейшая цепь лиходеевских хамств и безобразий, и всякое последу-
ющее звено в этой цепи было хуже предыдущего. Чего стоила хотя
бы пьяная пляска в обнимку с телеграфистом на лужайке перед
пушкинским телеграфом под звуки какой-то праздношатающейся гар-
моники! Гонка за какими-то гражданками, визжащими от ужаса!
Попытка подраться с буфетчиком в самой "ялте"! Разбрасывание
зеленого лука по полу той же "ялты". Разбитие восьми бутылок
белого сухого "ай-даниля". Поломка счетчика у шофера такси, не
пожелавшего подать степе машину. Угроза арестовать граждан,
пытавшихся прекратить степины паскудства. Словом, темный ужас.
Степа был широко известен в театральных кругах москвы, и
все знали, что человек этот- не подарочек. Но все-таки то, что
рассказывал администратор про него, даже и для степы было че-
ресчур...
Колючие глаза римского через стол врезались в лицо ад-
министратора, и чем дальше тот говорил, тем мрачнее становились
эти глаза. Чем жизненнее и красочнее становились те гнусные
подробности, которыми уснащал свою повесть администратор... Тем
менее верил рассказчику финдиректор. Когда же варенуха сообщил,
что степа распоясался до того, что пытался оказать сопротивле-
ние тем, кто приехал за ним, чтобы вернуть его в москву, фин-
директор уже твердо знал, что все, что рассказывает ему вернув-
шийся в полночь администратор, все- ложь! Ложь от первого до
последнего слова.
Варенуха не ездил в пушкино, и самого степы в пушкине тоже
не было. Не было пьяного телеграфиста, не было разбитого стекла
в трактире, степу не вязали веревками...- Ничего этого не было.
Лишь только финдиректор утвердился в мысли, что ад-
министратор ему лжет, страх пополз по его телу, начиная с ног,
и дважды опять-таки почудилось финдиректору, что потянуло по
полу гнилой малярийной сыростью. Ни на мгновение не сводя глаз
с администратора, как-то странно корчившегося в кресле, все
время стремящегося не выходить из-под голубой тени настольной
лампы, как-то удивительно прикрывавшегося якобы от мешающего
ему света лампочки газетой, - финдиректор думал только об
одном, что значит все это? Зачем так нагло лжет ему в пустынном
и молчащем здании слишком поздно вернувшийся администратор? И
сознание опасности, неизвестной, но грозной опасности, начало
томить душу финдиректора. Делая вид, что не замечает уверток
администратора и фокусов его с газетой, финдиректор рас-
сматривал его лицо, почти уже не слушая того, что плел варену-
ха. Было кое-что, что представлялось еще более необ"яснимым,
чем неизвестно зачем выдуманный клеветнический рассказ о по-
хождениях в пушкине, и это что-то было изменением во внешности
и в манерах администратора.
Как тот ни натягивал утиный козырек кепки на глаза, чтобы
бросить тень на лицо, как ни вертел газетным листом, - фин-
директору удалось рассмотреть громадный синяк с правой стороны
лица у самого носа. Кроме того, полнокровный обычно ад-
министратор был теперь бледен меловой нездоровою бледностью, а
на шее у него в душную ночь зачем-то было наверчено старенькое
полосатое кашне. Если же к этому прибавить появившуюся у ад-
министратора за время его отсутствия отвратительную манеру при-
сасывать и причмокивать, резкое изменение голоса, ставшего глу-
хим и грубым, вороватость и трусливость в глазах, - можно было
смело сказать, что иван варенуха стал неузнаваем.
Что-то еще жгуче беспокоило финдиректора, но что именно, он
не мог понять, как ни напрягал воспаленный мозг, сколько ни
всматривался в варенуху. Одно он мог утверждать, что было что-
то невиданное, неестественное в этом соединении администратора
с хорошо знакомым креслом.
- Ну, одолели наконец, погрузили в машину, - гудел варену-
ха, выглядывая из-за листа и ладонью прикрывая синяк.
Римский вдруг протянул руку и как бы машинально ладонью, в
то же время поигрывая пальцами по столу, нажал пуговку элек-
трического звонка и обмер.
В пустом здании непременно был бы слышен резкий сигнал. Но
сигнала не последовало, и пуговка безжизненно погрузилась в
доску стола. Пуговка была мертва, звонок испорчен.
Хитрость финдиректора не ускользнула от варенухи, который
спросил, передернувшись, причем в глазах его мелькнул явно
злобный огонь:
- ты чего звонишь?
- Машинально, - глухо ответил финдиректор, отдернул руку и,
в свою очередь, нетвердым голосом спросил:- что это у тебя на
лице?
- Машину занесло, ударился об ручку двери, - ответил варе-
нуха, отводя глаза.
"Лжет!"- Воскликнул мысленно финдиректор. И тут вдруг его
глаза округлились и стали совершенно безумными, и он уставился
в спинку кресла.
Сзади кресла, на полу, лежали две перекрещенные тени, одна
погуще и потемнее, другая слабая и серая. Отчетливо была видна
на полу теневая спинка кресла и его заостренные ножки, но над
спинкою на полу не было теневой головы варенухи, равно как под
ножками не было ног администратора.
"Он не отбрасывает тени!"- Отчаянно мысленно вскричал рим-
ский. Его ударила дрожь.
Варенуха воровато оглянулся, следуя безумному взору рим-
ского, за спинку кресла и понял, что он открыт.
Он поднялся с кресла (то же сделал и финдиректор) и отсту-
пил от стола на шаг, сжимая в руках портфель.
- Догадался, проклятый! Всегда был смышлен, - злобно
ухмыльнувшись совершенно в лицо финдиректору, проговорил варе-
нуха, неожиданно отпрыгнул от кресла к двери и быстро двинул
вниз пуговку английского замка. Финдиректор отчаянно оглянулся,
отступая к окну, ведущему в сад, и в этом окне, заливаемом лу-
ною, увидел прильнувшее к стеклу лицо голой девицы и ее голую
руку, просунувшуюся в форточку и старающуюся открыть нижнюю
задвижку. Верхняя уже была открыта.
Римскому показалось, что свет в настольной лампе гаснет и
что письменный стол наклоняется. Римского окатило ледяной во-
лной, но, к счастью для себя, он превозмог себя и не упал.
Остатка сил хватило на то, чтобы шепнуть, но не крикнуть:
- помогите...
Варенуха, карауля дверь, подпрыгивал возле нее, подолгу
застревая в воздухе и качаясь в нем. Скрюченными пальцами он
махал в сторону римского, шипел и чмокал, подмигивая девице в
окне.
Та заспешила, всунула рыжую голову в форточку, вытянула
сколько могла руку, ногтями начала царапать нижний шпингалет и
потрясать раму. Рука ее стала удлинняться, как резиновая, и
покрылась трупной зеленью. Наконец зеленые пальцы мертвой хват-
кой обхватили головку шпингалета, повернули ее, и рама стала
открываться. Римский слабо вскрикнул, прислонился к стене и
портфель выставил вперед, как щит. Он понимал, что пришла его
гибель.
Рама широко распахнулась, но вместо ночной свежести и аро-
мата лип в комнату ворвался запах погреба. Покойница вступила
на подоконник. Римский отчетливо видел пятна тления на ее гру-
ди.
И в это время радостный неожиданный крик петуха долетел из
сада, из того низкого здания за тиром, где содержались птицы,
участвовавшие в программах. Горластый дрессированный петух тру-
бил, возвещая, что к москве с востока катится рассвет.
Дикая ярость исказила лицо девицы, она испустила хриплое
ругательство, а варенуха у дверей взвизгнул и обрушился из воз-
духа на пол.
Крик петуха повторился, девица щелкнула зубами, и рыжие ее
волосы поднялись дыбом. С третьим криком петуха она повернулась
и вылетела вон. И вслед за нею, подпрыгнув и вытянувшись гори-
зонтально в воздухе, напоминая летящего купидона, выплыл мед-
ленно в окно через письменный стол варенуха.
Седой как снег, без единого черного волоса старик, который
недавно еще был римским, подбежал к двери, отстегнул пуговку,
открыл дверь и кинулся бежать по темному коридору. У поворота
на лестницу он, стеная от страха, нащупал выключатель, и лест-
ница осветилась. На лестнице трясущийся, дрожащий старик упал,
потому что ему показалось, что на него сверху мягко обрушился
варенуха.
Сбежав вниз, римский увидел дежурного, заснувшего на стуле
у кассы в вестибюле. Римский пробрался мимо него на цыпочках и
выскользнул в главную дверь. На улице ему стало несколько лег-
че. Он настолько пришел в себя, что, хватаясь за голову, сумел
сообразить, что шляпа его осталась в кабинете.
Само собой разумеется, что за нею он не вернулся, а, за-
дыхаясь, побежал через широкую улицу на противоположный угол у
кинотеатра, возле которого маячил красноватый тусклый огонек.
Через минуту он был уже возле него. Никто не успел перехватить
машину.
- К курьерскому ленинградскому, дам на чай, - тяжело дыша и
держась за сердце, проговорил старик.
- В гараж еду, - с ненавистью ответил шофер и отвернулся.
Тогда римский расстегнул портфель, вытащил оттуда пятьдесят
рублей и протянул их сквозь открытое переднее окно шоферу.
Через несколько мгновений дребезжащая машина, как вихрь,
летела по кольцу садовой. Седока трепало на сиденье, и в оскол-
ке зеркала, повешенного перед шофером, римский видел то радост-
ные глаза шофера, то безумные свои.
Выскочив из машины перед зданием вокзала, римский крикнул
первому попавшемуся человеку в белом фартуке и с бляхой:
- первую категорию, один, тридцать дам, - комкая, он вы-
нимал из портфеля червонцы, - нет первой- вторую, если нету-
бери жесткий.
Человек с бляхой, оглядываясь на светящиеся часы, рвал из
рук римского червонцы.
Через пять минут из-под стеклянного купола вокзала исчез
курьерский и начисто пропал в темноте. С ним вместе пропал и
римский.
сон никанора ивановича
нетрудно догадаться, что толстяк с багровой физиономией,
которого поместили в клинике в комнате N 119 был никанор ивано-
вич босой.
Попал он однако, к профессору стравинскому не сразу, а
предварительно побывав в другом месте.
От другого этого места у никанора ивановича осталось в вос-
поминании мало чего. Помнился только письменный стол , шкаф и
диван.
Там с никанором ивановичем, у которого перед глазами как-то
мутилось от приливов крови и душевного возбуждения, вступили в
разговор, но разговор вышел какой-то странный, путаный, а вер-
нее сказать совсем не вышел.
Первый же вопрос, который был задан никанору ивановичу, был
таков:
- вы никанор иванович босой, председатель домкома номер
триста два-бис по садовой?
На это никанор иванович, рассмеявшись страшным смехом, от-
ветил буквально так:
- я никанор, конечно, никанор ! Но какой же я к шуту пред-
седатель !
- То есть как?- Спросили у никанора ивановича, прищурива-
ясь.
- А так, - ответил он, - что ежели я председатель, то я
сразу должен был установить, что он нечистая сила! А то что же
это? Пенсне треснуло... Весь в рванине... Какой же он может
быть переводчик у иностранца!
- Про кого говорите?- Спросили у никанора ивановича.
- Коровьев!- Вскричал никанор иванович, - в пятидесятой
квартире у нас засел! Пишите коровьев. Его немедленно надо из-
ловить! Пишите: шестое парадное, там он.
- Откуда валюту взял?- Задушевно спросили у никанора ивано-
вича.
- Бог истинный, бог всемогущий, - заговорил никанор ивано-
вич, - все видит, а мне туда и дорога. В руках никогда не дер-
жал и не подозревал, какая такая валюта! Господь меня наказует
за скверну мою, - с чувством продолжал никанор иванович, то
застегивая рубашку, то растегивая, то крестясь, - брал! Брал,
но брал нашими советскими! Прописывал за деньги, не спорю, бы-
вало. Хорош и наш секретарь пролежнев, тоже хорош! Прямо скажем
все воры в домоуправлении. Но валюты я не брал!
На просьбу не валять дурака, а рассказывать, как попали
доллары в вентиляцию, никанор иванович стал на колени и качнул-
ся, раскрывая рот, как бы желая проглотить паркетную шашку.
- Желаете, - промычал он, - землю буду есть, что не брал? А
коровьев - он черт.
Вся
...Закладка в соц.сетях
