Жанр: Классика
Мастер и Маргарита
*******************************************
* *
* М. Булгаков *
* *
* М а с т е р и М а р г а р и т а *
* *
*******************************************
Текст печатается в последней прижизненной
редакции (рукопись хранится в рукописном от-
деле Государственной библиотеки СССР имени
В. И. Ленина), а также с исправлениями и до-
полнениями, сделанными поддиктовку писателя
его женой, Е. С. Булгаковой.
Часть первая
...Так кто ж ты, наконец?
- Я - часть той силы, что вечно хочет
зла и вечно совершает благо.
Гете. "Фауст"
Никогда не разговаривайте с неизвестными
Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на
Патриарших прудах, появились два гражданина. Первый из них, одетый
в летнюю серенькую пару, был маленького роста, упитан, лыс,
свою приличную шляпу пирожком нес в руке, а на хорошо выбритом
лице его помещались сверхъестественных размеров очки в черной роговой
оправе, второй - плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой
человек в заломленной на затылок клетчатой кепке - был в ковбойке,
жеваных белых брюках и в черных тапочках.
Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз,
председатель правления одной из крупнейших московских литературных
ассоциаций, сокращенно именуемой Массолит, и редактор толстого
художественного журнала, а молодой спутник его - поэт Иван Николаевич
Понырев, пишущий под псевдонимом Бездомный.
Попав в тень чуть зеленеющих лип, писатели первым долгом бросились
к пестро раскрашенной будочке с надписью "Пиво и Воды".
Да, следует отметить первую странность этого страшного майского
вечера. Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной
Малой Бронной улице, не оказалось ни одного человека. В тот час,
когда уж, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив
Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо, - никто
не пришел под липы, никто не сел на скамейку, пуста была аллея.
- Дайте нарзану, - попросил Берлиоз.
- Нарзану нету, - ответила женщина в будочке и почему-то обиделась.
- Пиво есть? - Сиплым голосом осведомился Бездомный.
- Пиво привезут к вечеру, - ответила женщина.
- А что есть? - Спросил Берлиоз.
- Абрикосовая, только теплая, - сказала женщина.
- Ну, давайте, давайте, давайте!..
Абрикосовая дала обильную желтую пену, и в воздухе запахло
парикмахерской. Напившись, литераторы немедленно начали икать,
расплатились и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной.
Тут приключилась вторая странность, касающаяся одного Берлиоза.
Он внезапно перестал икать, сердце его стукнуло и на мгновенье
куда-то провалилось, потом вернулось, но с тупой иглой,
засевшей в нем. Кроме того, Берлиоза охватил необоснованный, но
столь сильный страх, что ему захотелось тотчас же бежать с Патриарших
без оглядки. Берлиоз тоскливо оглянулся, не понимая, что
его напугало. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: "Что это
со мной? Этого никогда не было... Сердце шалит... Я переутомился.
Пожалуй, пора бросить все к черту и в Кисловодск..."
И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого
воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке
жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок...
Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно,
и физиономия, прошу заметить, глумливая.
Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлениям
он не привык. Еше более побледнев, он вытаращил глаза и в смятении
подумал: "Этого не может быть!.."
Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно, гражданин,
не касаясь земли, качался перед ним и влево и вправо.
Тут ужас до того овладел Берлиозом, что он закрыл глаза. А
когда он их открыл, увидел, что все кончилось, марево растворилось,
клетчатый исчез, а заодно и тупая игла выскочила из сердца.
- Фу ты черт! - Воскликнул редактор, - ты знаешь, Иван, у меня
сейчас едва удар от жары не сделался! Даже что-то вроде галлюцинации
было, - он попытался усмехнуться, но в глазах его еще прыгала
тревога, и руки дрожали.
Однако постепенно он успокоился, обмахнулся платком и, произнеся
довольно бодро: "Ну-с, итак..." - повел речь, прерванную
питьем абрикосовой.
Речь эта, как впоследствии узнали, шла об Иисусе Христе. Дело
в том, что редактор заказал поэту для очередной книжки журнала
большую антирелигиозную поэму. Эту поэму Иван Николаевич сочинил,
и в очень короткий срок, но, к сожалению, ею редактора нисколько
не удовлетворил. Очертил Бездомный главное действующее лицо своей
поэмы, то есть Иисуса, очень черными красками, и тем не менее всю
поэму приходилось, по мнению редактора, писать заново. И вот теперь
редактор читал поэту нечто вроде лекции об Иисусе, с тем
чтобы подчеркнуть основную ошибку поэта. Трудно сказать, что
именно подвело Ивана Николаевича - изобразительная ли сила его
таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому он собирался
писать, - но Иисус в его изображении получился ну совершенно
как живой, хотя и не привлекающий к себе персонаж. Берлиоз же
хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох
ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как личности, вовсе
не существовало на свете и что все рассказы о нем - простые выдумки,
самый обыкновенный миф.
Надо заметить, что редактор был человеком начитанным и очень
умело указывал в своей речи на древних историков, например, на
знаменитого Филона Александрийского, на блестяще образованного
Иосифа Флавия, никогда ни словом не упоминавших о существовании
Иисуса. Обнаруживая солидную эрудицию, Михаил Александрович сообщил
поэту, между прочим, и о том, что то место в 15-й книге, в
главе 44-й знаменитых тацитовых "Анналов", где говорится о казни
Иисуса, - есть не что иное, как позднейшая поддельная вставка.
Поэт, для которого все, сообщаемое редактором, являлось новостью,
внимательно слушал Михаила Александровича, уставив на него
свои бойкие зеленые глаза, и лишь изредка икал, шепотом ругая
абрикосовую воду.
- Нет ни одной восточной религии, - говорил Берлиоз, в которой,
как правило непорочная дева не произвела бы на свет бога. И
христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего
Иисуса, которого на самом деле никогда не было в живых. Вот на
это-то и нужно сделать главный упор...
Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по
мере того, как Михаил Александрович забирался в дебри, в которые
может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень
образованный человек, - поэт узнавал все больше и больше интересного
и полезного и про египетского озириса, благостного
бога и сына неба и земли, и про финикийского бога фаммуза, и
про мардука, и даже про менее известного грозного бога вицлипуцли,
которого весьма почитали некогда ацтеки в мексике.
Вот как раз в то время, когда Михаил Александрович рассказывал
поэту о том, как ацтеки лепили из теста фигурку вицлипуцли,
в аллее показался первый человек.
Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно,
разные учреждения представили свои сводки с описанием этого
человека. Сличение их не может не вызвать изумления. Так, в
первой из них сказано, что человек этот был маленького роста,
зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во второй - что человек
был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на
левую ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у
человека не было.
Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не
годится.
Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, и
росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что
касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки,
а с правой - золотые. Он был в дорогом сером костюме, в
заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил
на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в
виде головы пуделя. По виду - лет сорока с лишним. Рот какой-то
кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то
зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом -
иностранец.
Пройдя мимо скамьи, на которой помещались редактор и поэт,
иностранец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней
скамейке, в двух шагах от приятелей.
"Немец", - Подумал Берлиоз.
"Англичанин, - подумал Бездомный, - ишь, и не жарко ему в
перчатках".
А иностранец окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймлявшие
пруд, причем заметно стало, что видит это место он впервые
и что оно его заинтересовало.
Он остановил свой взор на верхних этажах, ослепительно отражающих
в стеклах изломанное и навсегда уходящее от Михаила
Александровича солнце, затем перевел его вниз, где стекла начали
предвечерне темнеть, чему-то снисходительно усмехнулся,
прищурился, руки положил на набалдашник, а подбородок на руки.
- Ты, Иван, - говорил Берлиоз, - очень хорошо и сатирически
изобразил, например, рождение иисуса, сына божия, но соль-то в
том, что еще до иисуса родился еще ряд сынов божиих, как, скажем,
фригийский аттис, коротко же говоря, ни один из них не
рождался и никого не было, в том числе и иисуса, и необходимо,
чтобы ты, вместо рождения и, скажем, прихода волхвов, описал
нелепые слухи об этом рождении... А то выходит по твоему рассказу,
что он действительно родился!..
Тут Бездомный сделал попытку прекратить замучившую его икоту,
задержав дыхание, отчего икнул мучительнее и громче, и в
этот же момент Берлиоз прервал свою речь, потому что иностранец
вдруг поднялся и направился к писателям.
Те поглядели на него удивленно.
- Извините меня, пожалуйста, - заговорил подошедший с иностранным
акцентом, но не коверкая слов, - что я, не будучи знаком,
позволяю себе... Но предмет вашей ученой беседы настолько
интересен, что...
Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось,
как приподняться и раскланяться.
"Нет, скорее француз..."- Подумал Берлиоз.
"Поляк?.."- Подумал Бездомный.
Необходимо добавить, что на поэта иностранец с первых же
слов произвел отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее
понравился, то есть не то чтобы понравился, а... Как бы выразиться...
Заинтересовал, что ли.
- Разрешите мне присесть?- Вежливо попросил иностранец, и
приятели как-то невольно раздвинулись; иностранец ловко уселся
между ними и тотчас вступил в разговор.
- Если я не ослышался, вы изволили говорить, что иисуса не
было на свете?- Спросил иностранец, обращая к Берлиозу свой
левый зеленый глаз.
- Нет, вы не ослышались, - учтиво ответил Берлиоз, - именно
это я и говорил.
- Ах, как интересно!- Воскликнул иностранец.
"А какого черта ему надо?"- Подумал Бездомный и нахмурился.
- А вы соглашались с вашим собеседником?- Осведомился неизвестный,
повернувшись вправо к Бездомному.
- На все сто!- Подтвердил тот, любя выражаться вычурно и
фигурально.
- Изумительно!- Воскликнул непрошеный собеседник и, почемуто
воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал:-
простите мою навязчивость, но я так понял, что вы помимо всего
прочего, еще и не верите в бога?- Он сделал испуганные глаза и
прибавил:- клянусь, я никому не скажу.
- Да, мы не верим в бога, - чуть улыбнувшись испугу интуриста,
ответил Берлиоз.- Но об этом можно говорить совершенно
свободно.
Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже
привизгнув от любопытства:
- вы атеисты?!
- Да, мы атеисты, - улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомный
подумал, рассердившись: "вот прицепился, заграничный гусь!"
- Ох, какая прелесть!- Вскричал удивительный иностранец и
завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора.
- В нашей стране атеизм никого не удивляет, - дипломатически
вежливо сказал Берлиоз, - большинство нашего населения сознательно
и давно перестало верить сказкам о боге.
Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному
редактору руку, произнеся при этом слова:
- позвольте вас поблагодарить от всей души!
- За что это вы его благодарите?- Заморгав, осведомился
Бездомный.
- За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику,
чрезвычайно интересно, - многозначительно подняв палец,
пояснил заграничный чудак.
Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на
путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно
обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по
атеисту.
"Нет, он не англичанин..."- Подумал Берлиоз, а Бездомный
подумал: "где это он так наловчился говорить по-русски, вот что
интересно!"- И опять нахмурился.
- Но, позвольте вас спросить, - после тревожного раздумья
спросил заграничный гость, - как же быть с доказательствами
бытия божия, коих, как известно, существует ровно пять?
- Увы!- С сожалением ответил Берлиоз, - ни одно из этих
доказательств ничего не стоит, и человечество сдало их в архив.
Ведь согласитесь, что в области разума никакого доказательства
существования бога быть не может.
- Браво!- Вскричал иностранец, - браво! Вы полностью повторили
мысль беспокойного старика иммануила по этому поводу.
Но вот курьез: он начисто разрушил все пять доказательств, а
затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное
шестое доказательство!
- Доказательство канта, - тонко улыбнувшись, возразил образованный
редактор, - также неубедительно. И недаром шиллер
говорил, что кантовские рассуждения по этому вопросу могут удовлетворить
только рабов, а штраус просто смеялся над этим доказательством.
Берлиоз говорил, а сам в это время думал:"но, все таки, кто
же он такой? И почему так хорошо говорит по-русски?"
- Взять бы этого канта, да за такие доказательства года на
три в соловки!- Совершенно неожиданно бухнул Иван николаевич.
- Иван!- Сконфузившись, шепнул Берлиоз.
Но предложение отправить канта в соловки не только не поразило
иностранца, но даже привело в восторг.
Именно, именно, - закричал он, и левый зеленый глаз его,
обращенный к Берлиозу, засверкал, - ему там самое место! Ведь
говорил я ему тогда за завтраком: "вы, профессор, воля ваша,
что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, но больно непонятно.
Над вами потешаться будут".
Берлиоз выпучил глаза. "За завтраком... Канту?.. Что это он
плетет?"- Подумал он.
- Но, - продолжал иноземец, не смущаясь изумлением Берлиоза
и обращаясь к поэту, - отправить его в соловки невозможно по
той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах
значительно более отдаленных, чем соловки, и извлечь его оттуда
никоим образом нельзя, уверяю вас!
- А жаль!- Отозвался задира-поэт.
- И мне жаль!- Подтвердил неизвестный, сверкая глазом, и
продолжал:- но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели бога нет,
то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем
вообще распорядком на земле?
- Сам человек и управляет, - поспешил сердито ответить бездомный
на этот, признаться, не очень ясный вопрос.
- Виноват, - мягко отозвался неизвестный, - для того, чтобы
управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый,
хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить,
как же может управлять человек, если он не только лишен возможности
составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий
срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже
за свой собственный завтрашний день? И, в самом деле, - тут
неизвестный повернулся к Берлиозу, - вообразите, что вы, например,
начнете управлять, распоряжаться и другими и собою,
вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас... Кхе...
Кхе... Саркома легкого...- Тут иностранец сладко усмехнулся ,
как будто мысль о саркоме легкого доставила ему удовольствие, -
да, саркома, - жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, - и
вот ваше управление закончилось! Ничья судьба кроме своей собственной,
вас более не интересует. Родные вам начинают лгать,
вы, чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шарлатанам,
а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и
третье - совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И все это
кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чемто
управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном
ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более
никакого, сжигают его в печи. А бывает и еще хуже: только что
человек соберется с"ездить в кисловодск, - тут иностранец прищурился
на Берлиоза, - пустяковое, казалось бы, дело, но и этого
совершить не может, потому что неизвестно почему вдруг возьмет
- поскользнется и попадет под трамвай! Неужели вы скажете,
что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что
управился с ним кто-то совсем другой?- И здесь незнакомец рассмеялся
странным смешком.
Берлиоз с великим вниманием слушал неприятный рассказ про
саркому и трамвай, и какие-то тревожные мысли начали мучать
его. "Он не иностранец! Он не иностранец!- Думал он, - он престранный
суб"ект... Но позвольте, кто же он такой?"
- Вы хотите курить, как я вижу?- Неожиданно обратился к
Бездомному неизвестный, - вы какие предпочитаете?
- А у вас разные, что ли есть?- Мрачно спросил поэт, у которого
папиросы кончились.
- Какие предпочитаете?- Повторил неизвестный.
- Ну, "нашу марку", - Злобно ответил Бездомный.
Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар и предложил
его Бездомному:
- "наша марка".
И редактора и поэта не столько поразило то, что нашлась в
портсигаре именно "наша марка", Сколько сам портсигар. Он был
громадных размеров, червонного золота, и на крышке его при открывании
сверкнул синим и белым огнем бриллиантовый треугольник.
Тут литераторы подумали разно. Берлиоз: "нет, иностранец!",
А Бездомный: "вот черт его возьми! А?"
Поэт и владелец портсигара закурили, а некурящий Берлиоз
отказался.
"Надо будет ему возразить так, - решил Берлиоз, - да, человек
смертен, никто против этого и не спорит. А дело в том,
что..."
Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил иностранец:
- да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо
то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще
не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер.
"Какая-то нелепая постановка вопроса..."- Помыслил Берлиоз
и возразил:
- ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне
известен более или менее точно. Само собой разумеется, что,
если на бронной мне свалится на голову кирпич...
- Кирпич ни с того ни с сего, - внушительно перебил неизвестный,
- никому и никогда на голову не свалится. В частности
же, уверяю вас, вам он ни в коем случае не угрожает. Вы
умрете другой смертью.
- Может быть, вы знаете, какой именно?- С совершенно естественной
иронией осведомился Берлиоз, вовлекаясь в какой-то
действительно нелепый разговор, - и скажете мне?
- Охотно, - отозвался незнакомец. Он смерил Берлиоза взглядом,
как будто собирался сшить ему костюм, сквозь зубы пробормотал
что-то вроде:"раз, два... Меркурий во втором доме... Луна
ушла... Шесть- несчастье... Вечер - семь..."- И громко и радостно
об"явил:- вам отрежут голову!
Бездомный дико и злобно вытаращил глаза на развязного неизвестного,
а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись:
- а кто именно? Враги? Интервенты?
- Нет, - ответил собеседник, - русская женщина, комсомолка.
- Гм...- Промычал раздраженный шуточкой неизвестного берлиоз,
- ну, это, извините, маловероятно.
- Прошу и меня извинить, - ответил иностранец, - но это
так. Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать
сегодня вечером, если это не секрет?
- Секрета нет. Сейчас я зайду к себе на садовую, а потом в
десять часов вечера в массолите состоится заседание, и я буду
на нем председатальствовать.
- Нет, этого быть никак не может, - твердо возразил иностранец.
- Это почему?
- Потому, - ответил иностранец и прищуреными глазами поглядел
в небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу, бесшумно
чертили черные птицы, - что аннушка уже купила подсолнечное
масло, и не только купила, но даже разлила. Так что заседание
не состоится.
Тут, как вполне понятно, под липами наступило молчание.
- Простите, - после паузы заговорил Берлиоз, поглядывая на
мелющего чепуху иностранца, - при чем здесь подсолнечное масло...
И какая аннушка?
- Подсолнечное масло здесь вот при чем, - вдруг заговорил
Бездомный, очевидно, решив об"Явить незванному собеседнику войну,
- вам не приходилось, гражданин, бывать когда-нибудь в лечебнице
для душевнобольных?
- Иван!..- Тихо воскликнул Михаил Александрович.
Но иностранец ничуть не обиделся и превесело рассмеялся.
- Бывал, бывал и не раз!- Вскричал он, смеясь, но не сводя
несмеющегося глаза с поэта, - где я только не бывал! Жаль только,
что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения.
Так что вы уж сами узнайте это у него, Иван николаевич!
- Откуда вы знаете, как меня зовут?
- Помилуйте, Иван николаевич, кто же вас не знает?- Здесь
иностранец вытащил из кармана вчерашний номер "литературной
газеты", И Иван николаевич увидел на первой же странице свое
изображение, а под ним свои собственные стихи. Но вчера еще
радовавшее доказательство славы и популярности на этот раз ничуть
не обрадовало поэта.
- Я извиняюсь, - сказал он, и лицо его потемнело, - вы не
можете подождать минутку? Я хочу товарищу пару слов сказать.
- О, с удовольствием!- Воскликнул неизвестный, - здесь так
хорошо под липами, а я, кстати, никуда и не спешу.
- Вот что, миша, - зашептал поэт, оттащив Берлиоза в сторону,
- он никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант,
перебравшийся к нам. Спрашивай у него документы, а то уйдет...
- Ты думаешь?- Встревоженно шепнул Берлиоз, а сам подумал:
"а ведь он прав!"
- Уж ты мне верь, - засипел ему в ухо поэт, - он дурачком
прикидывается, чтобы выспросить кое-что. Ты слышишь, как он
по-русски говорит, - поэт говорил и косился, следя, чтобы неизвестный
не удрал, - идем, задержим его, а то уйдет...
И поэт за руку потянул Берлиоза к скамейке.
Незнакомец не сидел, а стоял возле нее, держа в руках какую-то
книжечку в темно-сером переплете, плотный конверт хорошей
бумаги и визитную карточку.
- Извините меня, что я в пылу нашего спора забыл представить
себя вам. Вот моя карточка, паспорт и приглашение приехать
в Москву для консультации, - веско проговорил неизвестный,
проницательно глядя на обоих литераторов.
Те сконфузились. "Черт, все слышал"- Подумал Берлиоз и вежливым
жестом показал, что в пред"явлении документов нет надобности.
Пока иностранец совал их редактору, поэт успел разглядеть
на карточке напечатанное иностранными буквами слово
"Профессор" и начальную букву фамилии- двойное "В".
- Очень приятно, - тем временем смущенно бормотал редактор,
и иностранец спрятал документы в карман.
Отношения таким образом были восстановлены, и все трое снова
сели на скамью.
- Вы в качестве консультанта приглашены к нам, профессор?-
Спросил Берлиоз.
- Да, консультантом.
- Вы- немец?- Осведомился Бездомный.
- Я-то?..- Переспросил профессор и вдруг задумался.- Да,
пожалуй, немец...- Сказал он.
- Вы по русски здорово говорите, - заметил Бездомный.
- О, я вообще полиглот и знаю очень большое количество языков,
- ответил профессор.
- А у вас какая специальность?- Осведомился Берлиоз.
- Я - специалист по черной магии.
"На тебе!"- Стукнуло в голове у Михаила Александровича.
- И... И вас по этой специальности пригласили к нам?- Заикнувшись
спросил он.
- Да, по этой пригласили, - подтвердил профессор и пояснил:-
тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные
рукописи чернокнижника герберта аврилакского, десятого века,
так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире
специалист.
- А-а! Вы историк?- С большим облегчением и уважением спросил
Берлиоз.
- Я - историк, - подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к
городу:- сегодня вечером на патриарших прудах будет интересная
история!
И опять крайне удивились и редактор и поэт, а профессор
поманил обоих к себе и, когда они наклонились к нему, прошептал:
- имейте в виду, что иисус существовал.
- Видите ли, профессор, - принужденно улыбнувшись, отозвался
Берлиоз, - мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому
вопросу придерживаемся другой точки зрения.
- А не надо никаких точек зрения!- Ответил странный профессор,
- просто он существовал и больше ничего.
- Но требуется же какое-нибудь доказательство...- Начал
Берлиоз.
- И доказательств никаких не требуется, - ответил профессор
и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал:- все
просто: в белом плаще...
понтий пилат
в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской
походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца
нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца ирода
великого вышел прокуратор иудеи понтий пилат.
Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового
масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах
этот начал преследовать прокуратора с рассвета. Прокуратору
казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду,
что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая
струя. От флигелей в тылу дворца, где расположилась пришедшая с
прокуратором в ершалаим первая когорта двенадцатого молниеносного
легиона, заносило дымком в колоннаду через верхнюю
...Закладка в соц.сетях
